Марьяна

Жарко.

Осеннее сентябрьское солнце разошлось сегодня на полную катушку. Раскочегарило столбик термометра до двадцати пяти со знаком плюс. Из положительных аспектов можно было выделить только одно: я не осталась в городской парилке и уехала на природу, поближе к реке и свежему воздуху.

Все остальное можно было смело сметать в аспекты отрицательные, ибо сегодня на календаре был день отца года и именно его нудную лекцию о трудностях жизни я сейчас пыталась слушать. И не зевать.

Приходилось паршиво, несмотря на окружающую меня красоту.

Прямо из института и после разговора с Толмачевой меня увезли в Тверскую область, к Волге, в закрытый премиальный коттеджный поселок, где сильные мира сего свили себе милые дачные домики. И не на шести сотках казенной земли, а на пяти гектарах береговой линии.

А вы как хотели? Здеся вам не тама!

Теперь я сидела в плетеном ротанговом кресле и наблюдала за тем, как мой папаша с умным видом ворочает угли в мангале, пытаясь разжиться для нас шашлыком. Накормить решил кровиночку. Молодец!

А так и не скажешь, что человек с душком. Нет, реально…

Высокий, под метр девяносто. Крепкий. Широкоплечий. Седые, но густые волосы. По виду и не скажешь, что ему уже в следующем году стукнет шестьдесят лет. Моложавый будто бы, хотя лицо жесткое, с четко очерченными скулами и тяжелым, квадратным подбородком. Глаза холодные, с вечно недовольным прищуром. И улыбался этот человек очень редко, но как-то безрадостно, что ли. По-деловому — только губы растягивал, а во взгляде пустота.

Загорелый почти до черноты.

Мама говорила, что он часто летал на Мальдивы, а то и вовсе по делам жил в Дубае.

А я была рада, что в этом образе холеного, зажравшегося олигарха не видела себя. Из зеркального отражения на меня смотрела почти точная копия мамы в молодости. А может, так распорядилось небо, раз мой отец от меня некогда просто отмахнулся.

Незапланированная. Ненужная. Незаконнорождённая.

Вот и сейчас Константин Рудольфович сухими фактами пытался объяснить мне, почему в далеком прошлом обрюхатил маму и оставил ни с чем. И закономерно ждал, что я его пойму. Просто потому, что привык, что этот мир крутился вокруг него, вот и от меня то же самое ждал.

— Ты не подумай, что я злой, дочь. Нет, это ведь совсем не соответствует действительности. Просто воспитали меня таким, и не родители даже, а сама жизнь научила, что эмоции — это всего лишь инструмент, а не состояние, под которое нужно прогибаться. Ты со временем это поймешь. Может, не сейчас, но потом, когда приоритеты для тебя предстанут не только в плоскости сплошного юношеского максимализма.

— Значит, ты не испытываешь вины за то, что бросил беременную любовницу? — передернула я плечами и решилась задать этот вопрос ему лоб.

А Коган даже не смутился. Лишь улыбнулся снисходительно и честно ответил.

— Нет.

— М-м…

— А за что мне испытывать вину, Марьяна? Я разве что-то твоей маме обещал? Или, быть может, в вечной любви ей клялся? Ну или на худой конец, просил ее, чтобы она мне родила ребенка?

— Я не знаю, ты мне скажи, — отвела я взгляд, чувствуя, как сердце скребет обида за родного человека, за ту женщину, что меня родила и одна воспитала.

— А ты мне, дочка. Отказалась бы ты от своих грандиозных планов на жизнь, если бы случай вмешался в отлаженный механизм твоего существования и решил все испортить?

— Мы говорим обо мне, пап!

— Мы говорим о том, что можно было решить быстро и безболезненно тогда. И я так думал. Просто потому, что пытался утрясти проблему, а не усложнить ей свою жизнь.

— И считал мою маму неровней себе! — огрызнулась я.

— Да. Ты бы тоже не обрадовалась, если бы я тебя сейчас принялся склонять пойти замуж за бесперспективного увальня из глухой провинции. Верно?

Я отвернулась, сжав челюсти.

— Мы говорим о моей матери, пап.

— Мы говорим о жизни, — спокойно поправил он. — О том, что иногда приходится выбирать. Я выбрал свои планы. И не жалею об этом.

Мне решительным образом не нравилось, с какой стороны этот мужчина рассуждал о ситуации, когда на карту была поставлена жизнь человека. В его голове было все просто: не родился ребенок, значит, можно решить судьбу за него. Он же все равно ничего не узнает.

Да только я теперь была в курсе какой он!

Бездушный! Потребитель, который делил мир на "актив" и "пассив". Я же и вовсе оказалась для него балластом, который он предпочел банально скинуть. А спустя годы вспомнил, да и то только потому, что законнорождённая "икра" оказалась с браком.

Вот и сейчас он видел, что мне обидно, но даже не извинился за свои слова и поступки. Просто врубил свою харизму на максимум и пытался понравиться мне таким, какой он есть — богатым, успешным, опытным. Сулил золотой билет в будущее глубоким, бархатным голосом. Но за этим разящим обаянием маячил лишь холодный расчет. А любовью здесь даже и не пахло. Про себя я уже не заикалась, но Константин Рудольфович же и своих просроченных детей списал в разряд неликвида.

— И какой у тебя план, папа?

— Наладить с тобой контакт, — подмигнул мне Коган.

— А дальше?

— Дальше — дать тебе лучшее образование и ввести в правильное окружение.

— Для чего? Я ведь при всем желании не смогу управлять твоей империей, — резонно выдала я.

— Да, скорее всего, не сможешь. Но я могу подсказать тебе, кого выбрать в спутники жизни, чтобы рулить не бизнесом, а человеком. Это проще. И гораздо веселее.

Вау!

Он рассмеялся, а я покачала головой, чувствуя себя породистой лошадью.

— А если я влюблюсь в обычного парня с улицы?

— Не влюбишься, — фыркнул Коган.

— Это еще почему?

— Ну, ты же не дура, Марьяна. На кой тебе двортерьер, когда ты можешь прекрасно завести себе дорогущего мастифа?

Я пожевала губу и на время замолчала, думая, на какой хромой козе подъехать к отцу со следующим своим вопросом. А потом поняла, что миндальничать смысла нет, и лобовая атака порой является лучшей тактикой ведения боя.

— Кстати, о птичках, пап…

— Да? — принялся нанизывать на длинные шампуры маринованное мясо мужчина.

— Ты сказал, что хочешь дать мне лучшее образование. Но, знаешь, я не уверена, что в том вузе, в который ты меня определил, это в принципе возможно. Так что если ты не против, то я бы нашла что-то более приличное. На данный момент я разочарована и абсолютно точно хотела бы сменить место учебы.

— Это совершенно исключено, — спокойно, даже чуть лениво потянул Коган.

— Но, пап…

— Этот вуз — в ТОПе. Он один из лучших, что есть в Москве, Марьяна. Он готовит лучшие кадры, понимаешь? Дети, что там учатся — это сливки. А тебе самой сделали огромную скидку при зачислении только потому, что я очень сильно попросил об этом. Так что не дури.

— Пап, послушай…, — попробовала я развернуть его хоть на градус в свою сторону, но тут же провалилась по всем фронтам.

А после и вовсе открыла рот в полнейшем ступоре, слыша, какую лютую дичь тот вдруг понес.

— Это ты меня послушай, Марьяна. В этом институте учится будущая элита нашей страны. Многие, кто сейчас сидят с тобой в аудиториях, попадут в списки Forbs, станут первыми лицами страны, видными политиками и крупными бизнесменами. И тебе необходимо всех их знать, а еще лучше подружиться с ними. Вот тебе мой совет — у тебя на потоке учится дочь Толмачева. С такой наследницей никакой сын не нужен. Далеко пойдет, попомни мое слово. Так что не теряйся, Марьяна, постарайся быть к ней и ее окружению поближе. Она точно абы кого в подруги себе не выбирает и это уже сплоченный костяк на будущее. Попадешь в него — отлично. А там уж бери с девчонки пример во всем. Как она говорит, как ведет себя, как думает. Считай, она для тебя бесплатное пособие, какой я хотел бы видеть тебя в обозримом будущем.

— Ты сейчас серьезно, пап? — вытаращила я на него глаза, скривившись так, будто бы меня заставили сожрать лимон целиком.

Но моего скепсиса и откровенного шока Константин Рудольфович не оценил. Лишь кивнул и подытожил свое напутствие:

— Абсолютно. Потому что пока ты жалкая гуппи и ни одну серьезную рыбу на собственном пути сожрать не сможешь. Так что отращивай зубки, дочка. И становись акулой. В нашем мире иначе не выжить. Это я тебе, как бывалый абориген, говорю.

И весело рассмеялся…

Марьяна

Что ж.

Я с этим человеком даже спорить не стала. Но громкость его голоса в своей голове прикрутила на минимум. Пусть треплется. Мне не жалко. Во-первых, потому, что лучше я буду гуппи, чем эталонным представителем его мира бездушных дельцов. А во-вторых, потому, что я не чувствовала никакого родственного притяжения к этому чужому мне мужику.

Я здесь, рядом с ним, была лишь по одной причине — маму обижать не хотела.

И пока мой, с позволения сказать, папаша, жарил шашлык, попутно распекаясь о том, что он уже жизнью научен, троих детей упустил, но со мной той же ошибки не совершит, а потому я (внимание!)благодаря емустану его радостью, гордостью и надеждой.

Я же лишь пожала плечами, а затем достала свой телефон и занялась более интересными делами. Вот, к примеру, мне уже целую простыню накатала Любопытная Варвара, в миру Юлька Сафонова, требуя рассказать, что было в подсобке и осталась ли я жива после стычки с Толмачевой.

Юля: "Марьяна, я волнуюсь за тебя! Не молчи!"

Я: "Отставить тревогу. Со мной все в порядке".

Юля: "Рассказывай!"

Ну я и не стала особенно ходить вокруг да около. Написала, как есть. Мол, Лола узнала, что просто так поколотить меня не выйдет, а потому решила зайти с другой стороны и качественно просветила меня насчет своего будущего муженька. И вообще, она вовсе не агрессор, а почти альтруистка, потому что не со зла всех постельных грелок Царенова кошмарила. А просто из чувства женской солидарности беспокоилась о бедных и несчастных девочках, что их поматросят и жестоко бросят.

Юля: "А у тебя реально черный пояс по карате, что ли?"

Я: "Реально".

Юля: "Могла бы и сказать. Тогда бы я не сгрызла на нервяке свои ногти по самые локти".

Я: "Прости. Нет привычки хвастаться".

Юля: "Допустим. Ну и на чем вы закончили разбор полетов?"

Я: "Мне посоветовали перевестись в другой универ".

Юля: "Почему?"

Я: "Царенов сказал, что мне придется, либо заводить тридцать три кошки, дабы скрасить свою одинокую старость, либо потешить его эго и все-таки снизойти до статуса подстилки. Третьего не дано".

Юля: "Вполне себе может быть. До пенсии, конечно — это сильно. Но устроить тебе ад чисто из принципа — это он запросто. У них там вся компашка капитально отмороженная. Чего только Беня стоит? А Асхадов? Про Исхакова вообще молчу — тот еще отморозок.

Я: "Ладно. И что Царенов может мне сделать?"

Я прикусила подушечку большого пальца, чувствуя, как моментально изнутри покрываюсь знакомой до оскомины коркой льда. А еще у меня засосало под ложечкой и заныло где-то за ребрами. Просто потому, что не хотелось мне верить в то, что тот самый парень, который так жарко и с запоем целовал меня в душе, опустится до откровенной низости.

Воевать с девчонкой — это же просто дно!

Юля: "Ну а ты сама, как думаешь? Если Каха не брезгует свою невесту на потеху всему институту в грязь макать, изменяя ей направо и налево, то, что, по-твоему, он может сделать с какой-то там проходной девчонкой? Да все что угодно, Марьяна!"

Я: "Буллинг?"

Юля: "Ну, это базовый минимум".

Я: "Ясно…"

Юля: "Я бы на твоем месте реально свалила бы в другой вуз и училась бы там спокойно".

Я: "Не выйдет. Предки не разделяют мои опасения насчет всей этой ситуации".

Юля: "Тогда приготовься. Толмачева тебя больше не тронет — это факт. Куда ей против каратистки тягаться. Сломаешь еще ее идеальный нос. А вот Царенов? Я бы так на его счет уверена не была. Он твоим черным поясом просто подотрется. Он же мастер спорта по вольной борьбе. Ну и раз ты говоришь, что он по жести писанулся перед тобой, то точно уже просто так не сольется".

Я: "Уже были какие-то прецеденты раньше?"

Юля: "Марьяна, алло! Это же Каха Царенов! Ему до тебя никто и не отказывал".

Я: "Боже, кажется, я его ненавижу! Хотя нет. Не кажется! Все так и есть".

Юля: "Вопрос только в том, насколько далеко все может зайти".

Я: "Что ты имеешь в виду?"

Юля: "Что у него есть на тебя, Марьяна? Если ты просто мирный житель, то ок — Царь сделает из тебя персону нон грата и на том успокоиться. Но если есть тема, которую он сможет против тебя эксплуатировать, то это уже будет совсем невесело. Ты понимаешь, о чем я? Ты говорила, что сменила четыре школы в свое время. Из-за чего? Просто из-за травли или есть какая-то более веская причина?"

Есть…

У меня руки затряслись. И я тут же подняла глаза на отца, который в этот самый момент крутил шампура над углями, проверяя мясо на степень прожарки. Ему и дела не было до того, что прошлое моей мамы уже завтра может начать полоскать подрастающая элита нашей страны.

И что тогда?

Боже…

Что же мне делать?

Я отложила в сторону телефон, а затем вцепилась в волосы и зажмурилась. Сердце в груди бабахало так, что стало муторно. Горло забил прогорклый ком, который мешал дышать. И я снова будто бы стала маленькой девочкой, которая не понимала, как в одиночку противостоять жестокой толпе гиен с человеческими лицами.

Вот уже и отец подоспел с шашлыком. Сел напротив меня. И наконец-то заметил, что со мной происходит. Тронул меня участливо за плечо и спросил, что со мной. А у меня тормоза совсем отказали, и я выпалила, как на духу, что попала в знатный замес в институте. И что уже был неприятный инцидент, где мне устроили темную.

А теперь все совсем понеслось под откос.

И знаете, я думала, что достучусь до отца. Что его проймет. Что он испугается хотя бы за свою репутацию. Но нет…

Константин Рудольфович Коган лишь сухо усмехнулся и пожал плечами. А затем потрепал меня по щеке, как милого, но тупого щенка, и спокойно у меня поинтересовался:

— Правильно ли я понял, что ты предлагаешь мне перекроить все наши планы из-за того, что кучка обиженных студентов может распустить в кулуарах грязные сплетни про твою мать?

— Да, представь себе, боюсь!

— Хорошо, — кивнул он миролюбиво, — я прямо завтра переведу тебя в другой вуз. Благо, их в столице полно. Но что потом? Где гарантия, что через неделю ты не прибежишь ко мне снова, рассказывая о том, что доброе имя твоей маменьки вновь под угрозой?

— Ты не понимаешь, пап!

— Очень хорошо понимаю, Марьяна. Очень! И хотел бы, чтобы ты тоже это поняла, что бегать от проблем — это никогда не вариант. Нужно уметь держать удар. Нужно тренировать выдержку. Нужно отращивать зубы и броню. Нужно становиться сильной и научиться улыбаться своим врагам. Иначе ты всегда будешь проигравшей стороной, — выдал все это Коган и кивнул на еду. — А теперь ешь, пока мясо не остыло.

И да, я ела.

А потом остаток дня провела, как в тумане, понимая, что меня загнали в угол. Ночью же, лежа в огромной гостевой спальне шикарного отцовского особняка, я пыталась себя успокоить. Снова и снова мысленно шептала себе, что все будет хорошо.

Что Царенов не опустится до откровенной низости.

С этой верой в чудеса я и заснула под самое утро. А во сне опять видела его белозубую улыбку. Ощущала его руки на своем теле и вкус его поцелуя на языке. Проснулась с тяжестью на сердце. И с ней же провела все воскресенье.

А в понедельник все-таки пошла на учебу, будучи почти уверенной в том, что мне все нипочём. И на Царенова мне плевать. А уж на его возможные выходки так и подавно. Потому что я не жалкая гуппи, кто бы там, что ни говорил! Я Марьяна Крапивина, черт побери!

Я сильная. Я смелая. Я непобедимая!

И невероятно глупая!

Потому что я эпически обманулась там, где это делать было совершенно нельзя!

Когда я это поняла? Когда уже вошла на территорию института.

Потому что сразу же почувствовала взгляды. И не обычные, рассеянные и сонные в столь ранний час. Нет! Они были тяжелыми и сальными, будто бы каждый, кто смотрел на меня, влажно облизывал мое тело глазами.

Сидящие с ногами на лавке парни со старших курсов переглянулись и в голос заржали. Один из них громко свистнул мне и неприлично поводил языком за щекой. Другой зашипел и, томно прикрыв глаза, многозначительно ухватился рукой за свой пах.

Когда же я отвернулась от этого непотребства и начала подниматься по институтским ступеням, то стоящие на крыльце девчонки отшатнулись по сторонам, окидывая меня с ног до головы брезгливыми взглядами. Одна из них пошла дальше и демонстративно фыркнула, поджимая губы. Вторая закатила глаза и изобразила рвотный позыв.

А я ощутила, как жгучая волна жара опалила мои щеки. Как она же прокатилась по венам и осела в груди пульсирующей болью обиды и стыда. Мне было плевать на всех этих жестоких мальчиков и девочек, но кому понравится, когда на тебя смотрят, как на грязь под ногтями?

Я дернула ручку входной двери и ввалилась в гулкий холл. Да только легче не стало.

Наоборот, десятки глаз посмотрели на меня с ненавистью, пренебрежением и отвращением. Ноги мои стали ватными. Желудок болезненно свело. А кровь в венах от страха в моменте превратилась в концентрированную кислоту.

А еще я вдруг со всей ясностью поняла, что Каха Царенов не блефовал…