Марьяна

Знаете ощущение, когда тебя затолкнули в темный, пыльный чулан, где совсем нет кислорода, но есть полчища страшных пауков? Нет?

А я знала…

Это был третий класс. Липкая паутина лезла мне в глаза и рот. Запуталась в волосах и одежде. Я до сих пор помнила тот животный, вязкий, удушливый страх — когда я осталась один на один с врагом и некому было помочь, кроме меня самой.

Сейчас, в окружении злой, глумливой толпы я чувствовала то же самое, что и тогда — беспомощность. Ведь все они смеялись надо мной. Кто-то хихикал, кто-то откровенно ржал. Кто-то отвратительно скалился, точно гиена, завидевшая измотанную, загнанную в угол жертву.

Они радовались чужому горю.

Они самоутверждались, видя, что кому-то причинили зло.

И вот уже институт превратилась в арену, где толпа агрессоров планомерно загоняла аутсайдера. И не потому, что он чем-то перед ними провинился.

О нет!

Они все участвовали в этом, ибо буллинг являлся инструментом иерархии. Унижая слабого, принимая участие в групповой травле, каждый ее участник поднимал свой социальный статус. Получал одобрение стаи.

И у них не было тормозов. Им всем было плевать на меня!

— Ой, ребята, смотрите, как покраснела, — прикрывая рот ладонью, но демонстративно громко потянула какая-то девочка с параллели, — а на прошлой неделе в душевой перед Царем ноги раздвигать совсем не стеснялась, да? Странно…

— А что у нас только Царю сладкое полагается? Я тоже хочу, — дурашливо надул губы мой одноклассник.

— В очередь встань и приготовься раскошелиться, — ответил ему кто-то.

— Хэй, Крапивина, а что по чем вообще, м-м? Сосешь? В задницу даешь? — почти вплотную приблизился ко мне какой-то парень, изображая совершенно бесстыдное телодвижение.

Раздался новый гвалт оглушительного смеха.

А я все шла вперед, слепо глядя прямо перед собой. Слушала, как грохочет в ушах вскипевшая кровь. Сжимала кулаки. И мысленно доказывала сама себе, что мне все равно. Что никто из этих сволочей для меня ничего не значит.

А потому и переживать не стоит.

Они — лишь белый шум. И все!

Ноги казались мне чужими. Ватными. Непослушными. Но я упорно передвигала ими, пока не добралась до раздевалки. Вход в нее перегородила мне какая-то незнакомая девица, сложив руки на груди. Смерила меня уничижительным взглядом, цыкнула и презрительно фыркнула:

— С какой швалью приходится учиться. Я худею…

И только выдав эту порцию желчи, освободила мне проход. Я тут же толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Огляделась. Задрала подбородок выше, когда присутствующие, заметив меня, затихли. Перестали как по команде переодеваться и весело щебетать. А затем, не сговариваясь, но обязательно кидая в мою сторону высокомерно пренебрежительные взгляды, покинули помещение, оставляя меня одну.

Дверь за моей спиной закрылась.

Все стихло.

Я опустила плечи и зажмурилась, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы погасить в себе все до единой эмоции. Чтобы превратиться в равнодушный камень, которому все нипочем. И чтобы разобраться, какого черта здесь происходит?

— Я писала и звонила тебе, хотела предупредить, что тут творится жесть. Но ты не ответила.

Я вздрогнула и подняла глаза. В самом углу раздевалки сидела Сафонова, частично скрывшись от моих глаз за огромной кадкой с разлапистым фикусом. Она смотрела на меня с жалостью, такой явной, что мне стало тошно.

Горло забил ком размером с целую вселенную. И я лишь сипло прохрипела:

— На беззвучном.

— То есть, ты еще не в курсе?

— Нет…

Юлька нервно сглотнула и как-то затравленно оглянулась по сторонам. Руками всплеснула, а затем встала на ноги и пошла ко мне. Остановилась в одном шаге и протянула свой телефон, на который я сначала даже не посмотрела.

Наверное, была в шоке.

А еще с упавшим куда-то в пятки сердцем готовилась услышать и от этой девчонки, что я для нее теперь человек третьего сорта. И что общаться ей со мной не комильфо. Лучше быть одиноким аутом, чем дружить с такой, как я.

Но ошиблась. По мою душу припасли более изощренную месть.

— На тебя открыли аукцион, Марьяна. На твою девственность. Еще в пятницу. Открыли от твоего имени на специализированном закрытом портале. Там о тебе выложена вся информация: имя, рост, вес, параметры. И фотографии…

Я прижала ладони к вискам. Выдохнула через рот раскаленный воздух, которым дышала с тех пор, как прошла на территорию института. А затем спросила:

— Какие фотографии?

— Посмотри сама…

И все-таки всучила мне в безвольную, будто бы задеревеневшую руку свой мобильный, где был открыт какой-то сайт. А там — жесть, как она есть. И на глазах моих вопреки всем данным себе некогда обещаниям навернулись жгучие слезы.

Потому что на снимках действительно была я.

В полотенце. В том самом, что с меня в душевой стаскивал Царенов. В том самом, в котором я вернулась в раздевалку. Я не понимала, кто и как заснял меня. Но это сделали. Качественно. В разных ракурсах. И теперь этими фото пестрела вся страница!

Они же раскаленным тавро выжигали уродливое клеймо "неудачницы" на моей гордости!

Боже…

Я схватилась за стену, чтобы не упасть. Меня замутило. Сильно! Перед глазами заплясали черные мушки, а на языке проступил явный привкус горечи. Я видела, как с моих глаз сорвались две крупные соленые капли, падая на начищенный до блеска паркет и разбиваясь на нем.

Почти так же, как и я только что.

Вдребезги!

— Тут уже и ставки есть, Марьяна. Какой-то мужик заломил восемьсот косарей, его со вчерашнего вечера никто не перебил, — шепотом произнесла Сафонова, но я уже не слушала ее, просто анализировала факты — тайминг, слитые в сеть фотографии и угрозы в мой адрес "если не моя, то ничья".

Сволочь!

Жалкий трус!

Мерзопакостный слизень!

Внутри у меня что-то с громким хлопком лопнуло так, что заложило уши. Но холодная, отрезвляющая ярость уже разлилась по венам, смешиваясь в термоядерную смесь со стыдом и обидой. А дальше я решила, что найду одного гнусного мажора и плюну ему в рожу.

Смачно!

Я крутанулась на месте и бросилась прочь из раздевалки. Как раз тогда, когда по гулкому холлу института разлилась оглушительная трель первого звонка. Но мне было в высшей степени не до учебы в данный момент.

Я думала мне придется искать эту венценосную падаль, но нет.

Он ведь от меня даже не прятался. Ввалился на пары в компании своей свиты, весело хохоча и улюлюкая. Ему и дела не было до того, что он кому-то испоганил жизнь. Подумаешь, верно? Главное, его мир не пошатнулся, и он все-таки смог отстоять свое поруганное эго.

Отомстил девочке просто за то, что она не оценила его низкопробного внимания. Молодец! Мое браво, черт возьми!

Я зло стерла со щек следы того, что у него все-таки получилось сделать мне больно. А затем целенаправленно пошла за ним. Именно туда, где он скрылся со своими верными приспешниками — в спортивное крыло и в мужскую раздевалку.

Но перед самым входом я резко затормозила, будто бы врезавшись в бетонную стену. Потому что дверь была не закрыта, а за ней — смех.

Громкий!

Издевательский!

И диалог, который не оставил мне никаких сомнений: эти уроды обсуждали меня.

— Ну что, Царь, как там дела на западном фронте? Неприступная Крапива пала или еще нет? — голос Бени резанул мои и без того растерзанные нервы.

— Или пока еще ноги бреет? — задохнулся от смеха Исхаков.

— Не, она трусы наглаживает, — перебил его Асхадов.

— Целка поди еще, да? Стесняется…

— Не надо стесняться…, — хором потянули они всем знакомую строчку из популярной песни и дружно заржали.

— Ничего, Царь ее разработает.

— Всем на радость…

И снова веселье стаи гиен ударило меня наотмашь. Кажется, убивая во мне что-то важное и живое. То, что я бы хотела сохранить в памяти, как напоминание о своем первом настоящем поцелуе. О цветах в моей комнате. О световой проекции на громадную девятиэтажку и кофе с утра.

Но это все изгадили. Растоптали в грязи. Оплевали и поставили рядом табличку:

"Осторожно! Дерьмо!"

И где-то тут я закончилась. Толкнула дверь и медленно пошла вперед, пока не остановилась возле парня, которого начиная с этой самой минуты люто ненавидела. И эта ненависть предала мне сил. О черт! Она меня окрылила! И дала бесконечную веру в то, что скорее наступит конец света, чем Марьяна Крапивина прогнется под такую знатную гнусь, как Каха Царенов.

Да ни в жизнь!

— Так значит все это ради вот этого, да? Ради того, чтобы самоутвердиться, и чтобы твои дружки поржали надо мной? — прошипела я в широкую спину своего врага.

Раздевалка мигом стихла.

Наверное, эти скоты только сейчас поняли, что не одни и их поймали с поличным. Вот и Царенов замер. А затем медленно ко мне повернулся. И окинул меня вопросительным и удивленным взглядом.

Сюрприз, падла!

— Ну, что молчишь? — подняла я руки и с силой толкнула его в грудь. — Или запал смелости иссяк, герой?

Каха смотрел на меня сверху вниз. Спокойно. Отрешенно как-то даже. Затем перевел взгляд на свою стаю шакалов и кивнул, давая им безмолвную команду покинуть помещение.

А спустя всего лишь несколько секунд, когда мы остались одни, просто пожал плечами и подвел неутешительный итог.

— А чего ты ждала после своего перформанса, детка?

Я отшатнулась от него, не веря в то, что слышу. Не в силах постичь, что таких упырей спокойно земля носила. Просто уму непостижимо…

— Ты просто трус, Царенов. Жалкий, никчемный кусок дерьма!

В раздевалке стало так тихо, что было слышно, как мы оба надсадно дышим. Каха сделал резкий шаг вперед и скалой навис надо мной, с силой прихватывая за предплечье. Голос его стал низким, почти ласковым. Омерзительным!

— Полегче, поняла?

— Да пошел ты! — четким, заученным движением стряхнула я с себя его руку, а затем развернулась и бросилась подальше от этого чудовища. Но не успела переступить порог и с силой хлопнуть дверью на прощание, как вздрогнула.

Это по громкой связи устрашающе прозвучал сухой, официальный голос секретаря:

— Марьяну Крапивину срочно просят пройти в кабинет ректора. Повторяю! Марьяну Крапивину срочно просят пройти в кабинет ректора! Прямо сейчас!

Вот же черт!

И я сорвалась на бег…

Марьяна

На месте я была уже спустя несколько минут. Запыхалась. Раскраснелась. Отчетливо понимала, что на сильнейшем нервяке у меня тряслись уже не только руки, но и подбородок с нижней губой. Потому что я знала, что будет дальше: меня поставят к стенке и расстреляют.

Затхлый привкус фееричного звездеца уже витал в воздухе.

Он пеплом скрипнул на моих зубах, когда я вошла в приемную и мазнула взглядом по секретарю. Женщина неопределённого возраста посмотрела на меня вроде бы равнодушно, но недовольно поджатые губы выдали с головой ее дурные мысли в мой адрес.

— А, Крапивина…

— Я. Вызывали? — я нервно облизнулась и огляделась по сторонам. Тихо. Как в бункере. На стене тикали часы. На столе мерно отбивал ритм "вечный" маятник. За окном гудел город. У меня в груди тарахтело сердце, пытаясь проломить ребра и сбежать куда подальше от грядущей экзекуции.

А то, что она будет, сомневаться не приходилось.

— Дверь направо. Геннадий Петрович тебя уже ждет, — кивнула мне в нужную сторону секретарь.

Перед смертью не надышишься, но я рискнула. Сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и только потом постучала костяшками пальцев в дверь. Услыша короткое "войдите", наконец-то шагнула "на ковер". А дальше я попала в кабинет, где была лишь однажды.

Здесь было просторно, дорого, богато. И страшно. Вдоль обитых деревом стен стояли высокие книжные шкафы. Через панорамные окна помещение заливал яркий солнечный свет. А в центре стоял массивный стол, за которым и расположился тот, кто своей железной рукой правил в этой цитадели знаний — Геннадий Петрович Строгин.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, толком не зная, как быть и что делать дальше.

— Здравствуй, Марьяна. Садись.

Я плюхнулась на ближайшее кресло и уставилась на корешки книг, стоящих на полках. Пальцы ломило, так сильно я их стискивала. Дыхание сорвалось в паническое шипение. Я осознавала, что моя песенка спета, но сейчас волновалась не за себя.

Отчислят — тут и к гадалке ходить не нужно.

Жалко было маму. Она снова будет плакать и причитать о том, что я не смогла удержаться на новом месте учебы дольше, чем пару месяцев. Потом скажет, что я сама виновата. Надо было быть мягче, удобнее, идти на уступки и не сразу показывать зубы в новом коллективе. Рассмеется грустно, что я у нее такая непутевая уродилась, и пожурит меня за вспыльчивость.

А я опять промолчу. Потому что в этот раз причина была действительно не в ней. А во мне. Я не пала ниц перед капризным королем института и не стала легкой жертвой его половых чар. Вот и выхватила по полной программе.

— Что ж, — после изматывающего нервного молчания все же заговорил Строгин, — надеюсь, ты понимаешь, почему я тебя сюда вызвал?

— Кажется, да, — прохрипела я и метнула на него быстрый взгляд.

— Это хорошо, — хмыкнул директор, — но я все же поясню, чтобы сомнений у тебя не осталось. Итак, Марьяна, сорок минут тому назад я получил информацию, что некая ученица нашего вуза занимается проституцией. Пройдя по высланной мне ссылке, я с удивлением обнаружил именно твою анкету, со всеми явками и паролями. А еще с твоими фотографиями, которые ни с какой натяжкой нельзя назвать приличными.

— Я не создавала эту анкету, — жестко отчеканила я.

— Ты должна быть храброй и честной, Марьяна, — надавил на меня Геннадий Петрович, но я лишь отрицательно качнула головой.

— Я не вру!

— Твой номер телефона? — и он вслух озвучил до боли знакомые цифры.

— Мой, — выдохнула я с отчаянием.

— Это твоя электронная почта? — и снова мне было нечего сказать.

— Моя.

— Это твое имя в анкете?

— Да.

— И твои фотографии…

Я отвернулась, пытаясь уговорить себя не плакать перед этим человеком. Он для меня ничего не значил! Он просто малозначительный эпизод в моей жизни, и совсем скоро весь этот ужас сотрется из памяти. А там уж я вдохну полной грудью.

Надо просто потерпеть.

— Позвольте лишь заметить, Геннадий Петрович, что если бы у меня действительно было намерение заняться продажей своего тела на каком-то там замшелом сайте, то я бы точно нащелкала более приличных фотографий. Ну, не знаю, дома перед зеркалом порепетировала бы выгодные позы. А то бы и вовсе заказала портфолио у профессионала, чтобы не продешевить с таким важным лотом. Но уж точно не стала бы выкладывать снимки из раздевалки. Потому что это бред! Я этого не делала. И мне больше нечего добавить, — тяжело выдохнула я.

— Тогда кто? — не унимался ректор, улыбаясь при этом в высшей степени насмешливо. Было видно невооруженным взглядом — он мне не верил.

— Без понятия. Проверьте камеры, — помахала я в воздухе ладонью, — я примерно знаю, когда это все наснимали.

— Мне что заняться больше нечем? — вопросительно вскинул брови Геннадий Петрович, а у меня в моменте внутренности обварило крутым кипятком, потому что до меня только сейчас в адовой запаре дошло, кого именно в таком случае увидит ректор.

Царенова!

А потом что?

Мне повезет, если сюда для еще большего моего позора не притащат Веронику Игоревну, которая культурно объяснит, что помимо аукционов в сети по продаже моей невинности, я еще и с парнями по душевым зажигаю на полную катушку.

Это будет дно.

— Что ж, Марьяна, ко всему вышесказанному, тебе есть еще что добавить? — сложил руки в замок Строгин, в упор сверля меня недобрым взглядом.

— Нет.

— Хорошо. Тогда скажу я, ибо это крайне прискорбный и недопустимый инцидент, который может навсегда бросить тень позора на безупречную репутацию нашего института, в которой учится будущая элита страны: дети министров, политиков и владельцев огромных корпораций. И находиться здесь рядом с ними — это высшая привилегия, которую ты не оценила! И я никому не позволю пятнать наше доброе имя! Поэтому у нас с тобой разговор получится очень коротким, Марьяна.

— То есть вот так, да? Без суда и следствия вы меня отчисляете? — мой подбородок задрожал, а сердце заныло в груди, разгоняя по венам такую дикую порцию адреналина, что меня мелко затрясло. Зуб на зуб не попадал, а глаза воспалились от непролитых слез.

— Единственное, в чем мне нужно будет разбираться, так это с разъяренными родителями и спонсорами, которые могут прознать про всю эту грязь и нагрянуть ко мне с понятными претензиями, что их прекрасные благочестивые дети вынуждены бок о бок учиться с девушкой, которая, извините меня, продает себя в сети! Ты вообще понимаешь, что это значит? Ты хоть приблизительно осознаешь разрушительные последствия своего поступка?

— Я ничего не сделала…

— Да мне все равно, — холодно, величественно, с пафосом и моральным превосходством подвел итог этого разговора ректор, совершенно выходя из себя. — Ты, Марьяна Крапивина, с настоящего момента отчислена из нашего вуза. Твое личное дело и документы мы отправим тебе по почте. А диплом о высшем образовании… Что ж, ты получишь его в другом месте. Там, где, возможно, от человека требуют чуть меньше.

Захотелось критически разрыдаться в голос. Но я мысленно прописала себе увесистую метафизическую оплеуху и заставила себя широко улыбнуться.

В конце концов, разве не этого я хотела еще вчера?

Я подскочила на ноги и выдохнула, хотя и ощущала себя разорванной в клочья от обиды и того, что все вокруг думали, будто бы я продажная девка. Грязь и мерзость.

Дешевка, которая ничего не может предложить обществу, кроме своей драгоценной девственности.

— Это все, Геннадий Петрович? Я могу идти?

— Да, — кивнул ректор.

— Супер, — улыбнулась я, а затем стремительно направилась к двери, но перед выходом все же притормозила. Развернулась и склонилась в издевательском реверансе, а затем залихватски отдала под козырек. И только тогда с чистой совестью покинула помещение.

А спустя всего пять минут — и институт.

Навсегда…