Марьяна

Пару лет тому назад мы на спортивных сборах с девчонками посмотрели очень страшный фильм — "Два, три, демон, приди!". А после еще часов до трех ночи рассказывали друг другу всякие жуткие страшилки уже из жизни. Без шуток! Страху нагнали такого, что мы все дружно могли запросто построить кирпичный завод.

Алинка Семакина тогда перекрестилась, что не врала. И поведала, как однажды она, будучи в десятилетнем возрасте, поехала хоронить любимую бабушку в ближайшее Подмосковье. Взрослые сосредоточились на своих делах, в ожидании, когда привезут тело из морга.

— И тут стук в дверь, представляете, — пробирающим до костей голосом нашептывала подруга нам об этом случае. — Мать кричит мне, мол, открой дверь, там, наверное, соседка пришла. Ну я и пошла открывать. Даже не спросила: "Кто там?". Сразу провернула замки. Распахнула дверь настежь, а там бабуля моя стоит и широко мне улыбается. Живая! Как всегда, в своем любимом цветастом платке и знакомом до боли линялом халате. И говорит: "Ну, что, внуча, хороший розыгрыш мы тебе устроили? Поверила, да, что бабка твоя померла и с тобой не попрощалась?". И все руки ко мне тянет, упрашивает на порог ее пустить, чтобы обнять меня и поцеловать. Я, конечно, закричала. На мой крик тут же мать прибежала, встала сначала, как вкопанная и, кажется, даже икнула от шока, а затем дверь на все замки закрыла и обескровленными от ужаса губами прошептала, что это не бабушка моя сейчас на пороге стояла.

Капец!

Конечно, мы особо в россказни Семакиной не поверили. Хихикали, но на дверь в нашу комнату уже косились с ощутимым подозрением. А там уж и следующая подруга, Лена Белокурова, начала наводить жути.

Вроде бы как спала она однажды в комнате своей и не трогала никого, а затем резко проснулась, прислушиваясь к шагам в коридоре. Таким мокрым и рваным. И будто бы вода капала на линолеум, а еще слышно было как кто-то хрипит. И все к ее комнате приближается…

— А я пошевелиться на кровати не могу. Будто бы открываю рот, чтобы закричать, а звука-то и нет. Только ужас невероятный душит. И слезы из глаз градом бегут, потому что страшно! Страшно так, что умереть хочется. И тут я увидела его! Того, кто шел ко мне. Это был мой двоюродный брат. Он утоп ровно сорок дней тому назад. День рождения на речке свое с друзьями отмечал, полез купаться, да ногу судорогой свело. А тут стоит — и на меня смотрит, беззвучно открывает и закрывает синюшные губы, будто бы пытается сказать что-то, но слышно только безобразное бульканье. Кожа бледная, с фиолетовым отливом. Одежда мокрая, с нее вода на пол капает. Но ему мало было напугать меня до сердечного приступа. Он снова пошел на меня, пока не уселся совсем рядом и руку свою холодную, неживую на голову мне положил, да так и гладил, пока я наконец-то не смогла во все горло заорать, будто бы меня режут. Брат тут же исчез, а ко мне мать забежала. Я ей рассказала все, как на духу. А она только посмеялась надо мной и заверила, что это был всего лишь сонный паралич. Но я ей не поверила. Потому что было это все со мной! Точно было!

Дальше рот не закрывался уже у всех. Наперебой девчонки принялись травить байки из склепа, и только я одна молчала, понимая, что у страха глаза велики. Уже по приезде домой я нехило так навоображала себе жутких демонов, притаившихся у меня в шкафу и под кроватью. А еще, кажется, слышала, как по коридору шлепает мокрыми пятками покойный двоюродный брат Ленки Белокуровой. Когда же мне все-таки удавалось уснуть на пару часов, то просыпалась я непременно в холодном поту и с молитвой на устах.

"Отче наш, Иже еси на небесех!"

К чему я это все сейчас рассказала?

К тому, что я вот уже два года, как спала спокойно и горя не знала. Фотографировала задницей звезды ночи напролет, а затем просыпалась с улыбкой на лице и жила свою незамысловатую жизнь. А теперь…

А теперь снова стала бояться наступления темноты.

Ведь приходилось оставаться один на один со своими греховными мыслями. И с тем, что заставил меня пережить кареглазый демон в той проклятой душевой, в которую я зареклась даже нос казать. Все! С этого дня лучше буду ходить потной грязнулей, источая за километр крышесносный амбре человека, который с мылом исключительно на вы.

Только бы забыть поскорее вкус поцелуев Кахи Царенова. Жар его рук. Силу его объятий. И то, насколько мое тело пришло в преступный восторг от его наглых пальцев.

Боже, боже…

Где я так эпично накосячила-то, а?

Но да, каюсь, именно сегодня ночью я без конца и без края видела во сне всевозможные интерпретации того, чем могло закончиться это бесстыжее нападение одного оборзевшего мажора на мои многострадальные телеса. А потом, когда варианты себя изжили, то я снова и снова падала в пропасть, ощущая то, как может взахлеб целовать хулиган…

Каков печальный итог?

Я проснулась с именем Царенова на устах. Взмыленная. С тяжелым, сиплым дыханием. С тянущей горячечной болезненностью внизу живота и вкусом его грешных губ на своих губах. Нет, честно. Я даже облизнулась, не веря в то, что сладкий ментол в самом деле ощущался на кончике моего языка.

Так чертовски реально, что электрические мурашки окатили меня от макушки до пят и осели пульсирующим жаром между ног. Так явно, что пришлось стремглав бежать в душевую и стоять там битый час под холодными каплями воды, в ожидании того, что тело наконец-то перестанет чудить и дуреть.

И я снова стану прежней Марьяной Крапивиной, которой на мальчиков решительно фиолетово. Ну, потому что дураки они все. И нужно им лишь одно! Вот и Кахе тоже, а потому пусть катится в ад со своими чертовыми поцелуями.

Так-то!

Вот на этой минорной ноте я и отдернула шторку душевой и протянула руку за полотенцем, но почти тут же испуганно пискнула, потому что в этот самый момент в ванную вошла мама, зевая и почесывая свою белокурую макушку.

Моргнула недоуменно и во все глаза уставилась на меня, как на второе пришествие. А затем охнула, прижимая шокировано пальцы к губам. Я же все же сдернула махровую тряпицу с крючка, стремительно прикрывая налившиеся фиолетовым багрянцем засосы, что были, кажется везде: на шее, на ключицах и на груди.

И обвинительно прошипела:

— Стучать надо!

Но родительнице моей было уже не до приличий. Да, и давайте честно — это я на скорости совсем позабыла запереть дверь на завертку. Вот теперь приходилось пожимать плоды.

— Кажется, я несколько опоздала с разговорами про пестики и тычинки, да, доченька? — хрипло просипела женщина.

Но я лишь закатила глаза и решительно пресекла всю эту демагогию.

— Я все еще девственница, мам!

— Ясно.

— А теперь выйди, пожалуйста, — взмолилась я и указала на дверь, но родительница не сразу мне ответила.

Пожевала губы задумчиво и только тогда изрекла:

— Пойду-ка я выглажу тебе ту новую рубашку с воротником-стойкой. А потом мы вместе подберем тональный крем, чтобы скрыть все эти укусы комара-переростка. Идет? — подмигнула мне и наконец-то удалилась, а я привалилась лбом к мокрому кафелю и тихонько чертыхнулась, радуясь тому, что мама у меня мировая, хоть и местами до безобразия наивная.

Но да! Она не стала меня грузить нравоучениями и покладисто ждала, когда же я приду к ней сама и поведаю душещипательные подробности своего романа с "тем самым парнем". Она хитро мне улыбалась. Даже, кажется, руки потирала, внутренне радуясь каким-то своим, известным только ей мыслям и моему счастью вокруг первой, светлой и чистой любви, что она уже себе напридумала.

А я не стала ее разочаровывать.

Не смогла.

Я малодушно позволила ей верить в сказку про белого бычка. Просто потому, что уродливой правды она бы не вынесла. Хотя и нахмурилась, почему это в столь дивное субботнее утро мне не доставили очередной стаканчик фирменного кофе по индивидуальному рецепту и лично для меня.

Но я лишь отмахнулась и побежала на занятия.

И клянусь, я весь день ходила, не замечая пристального и сверлящего взгляда янтарных глаз местного короля. А затем решила поставить жирную точку в этом противостоянии. И после пар, как меня и предупреждали Сафоновы, отправилась на цокольный этаж "перебирать методички".

По факту же — чтобы встретиться со свитой Толмачевой.

А там уж если нужно, то боем объяснить Лоле, что ее блохастый мартовский кот никуда мне не упирался. Ни разу! Да только удивленно нахмурилась, когда в пункте назначения обнаружила не стаю шакалов, мечтающую перегрызть мне горло, а лишь местную царицу, которая одиноко сидела на стуле, покачивала ногой и манерно разглядывала свой идеальный маникюр.

А когда завидела меня, то мило улыбнулась и выдала:

— Привет, Марьяна. Я тебя ждала.

— Зачем? — вопросительно дернула я подбородком, пытаясь расставить все точки над "и".

— Затем, чтобы ты поняла, что твой враг совсем не я.

О как…

Марьяна

— Что-то ты припозднилась с такими громкими заявлениями, не находишь? — сложила я руки на груди, выставляя вперед левую ногу и принимая наиболее удобную стойку, если со спины на меня все же кто-то нападет.

Но в этом помещении, пропахшим сыростью, книгами и пылью было тихо, как в склепе. Я слышала лишь свое дыхание и мерный скрип стула, на котором сидела Толмачева и трясла своей чертовой ногой.

— Признаться честно, у меня изменились планы, — Лола поправила длинные, блестящие волосы, а затем прихватила локон и принялась пристально его рассматривать, очевидно, на предмет отсутствия там секущихся кончиков.

Вытянула губы трубочкой. Преуспела. Улыбнулась.

— Неужели? — сглотнула я, все же закрывая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. Сейчас, спустя почти минуту нашей увлекательной беседы, это уже не могло показаться трусостью или попыткой превентивной защиты.

— Да, — кивнула девушка, затем встала и принялась мерно расхаживать в узком проходе между стеллажами туда-сюда, бездумно прикасаясь к каким-то папкам, стопкам и журналам, — я тут узнала, что ты не просто Марьяна Крапивина. Без шуток, я искренне верила, что банального запугивания и демонстрации силы будет достаточно, чтобы ты поджала свой белокурый хвостик и благоразумно уползла в ту норку, из которой вылезла. Но увы…

Жесть!

Мои ладони вспотели за секунду. И я ожидала услышать от Толмачевой все, что угодно, но не то, что она в итоге выдала.

— Черный пояс по киокушинкай. Я правильно произнесла это мудреное слово? — прищурилась она на один глаз.

— Правильно, — кивнула я.

— Я посмотрела несколько видео в сети. Ну и что я могу сказать? Ты меня прям впечатлила. Если хочешь знать, то я бы уже от одного твоего боевого клича наложила в штаны от страха, — Лола заразительно рассмеялась и покачала головой, а затем дурашливо изобразила боевую стойку и "двоечку". — Держу пари, ты и парням колокольный звон устроить можешь, верно?

Я выдохнула и развела руками, не торопясь очаровываться ее этим новым амплуа своей в доску девчонки. Возможно, если бы я впервые столкнулась с хрестоматийным агрессором, то меня еще можно было бы провести. Но, черт возьми, я сменила четыре школы из-за травли и знала, что чудес не бывает.

Никакие разговоры с психологами и увещевания родителей не меняли ситуации, если злой, ищущий самоутверждения подросток решил вдруг позабавиться за счет другого человека. Буллер понимал только язык силы. И остановить его мог лишь страх.

Страх быть съеденным еще более страшным монстром.

— Значит, говоря простым языком, Лола, ты испугалась, что я могу испортить тебе твою голливудскую улыбку, так? — усмехнулась я, а затем пожала плечами и сделала уверенный шаг к ней ближе. — Ну, в принципе правильно, молодец. Держи краба. Дальше-то, что?

— Испугалась? — легко пожала плечами девчонка и рассмеялась. — Нет! Да и с чего бы вдруг? Или погоди, ты решила, что я собиралась с тобой драться? Реально?

И она так потешно выпучила на меня глаза, что я не удержалась от усмешки.

Кино и немцы, честное слово.

— Реально, Лола, — кивнула я. — Видишь ли, у меня нет желания раздеваться догола, точно так же, как и бриться наголо. Ну и портить свое тело всякими сомнительными и несмываемыми надписями тоже.

— Чушь, — отмахнулась Толмачева и скривилась. — Карина Вагапова сама назначила мне встречу, трясла своими сомнительными подвигами и обзывала меня терпилой. А когда ее поматросил и бросил Каха, то решила, что во всем виновата лишь я. Разыграла дешевый спектакль, обвинив меня во всевозможных смертных грехах. А когда по камерам видеонаблюдения вся правда вскрылась, родители под шумок перевели ее в другой предуниверсарий. Так, с этим разобрались. Дальше что? Ага! Надписи на животе у Юли Дорониной были. Мои художества, признаю. Но писала я их маркером, а не канцелярским ножом, как об этом говорят в кулуарах. И еще — это было за дело, потому что девчонка уж больно громко и непристойно радовалась тому, что временно увела у меня Царенова. Была еще Лида Якубович. Ее зеленкой облили, но не я и не мои девчонки, а с вашей группы мамзель, которая с ней тоже что-то там не поделила. Так что, как видишь, я не чудовище. Да, могу прессовать, но откровенно кошмарить — это не мое.

— Веселый тут у вас серпентарий, однако, — покачала я головой, особо не веря в то, пела соловьем Толмачева. Но она жестко стояла на своем.

— Ни одно уважающее себя учебное заведение, пусть даже мои родители баснословно богаты, не спустили бы мне с рук подобные выходки, если бы они имели место быть. А сплетни люди любят. Очень! Особенно Рюмка. Она же тебе обо всем этом кошмаре на улице Вязов донесла, верно? Та еще сплетница, нашла кого слушать…

— А зачем ей врать?

— А мне зачем? — устало отмахнулась от меня Лола и снова уселась на свой стул, уперев локти в колени и переплетя пальцы.

Вздохнула. Посмотрела на меня как-то потерянно и затравленно даже. А затем снова заговорила. И я, честно сказать, была не готова к тому, что она скажет. От слова "совсем".

— Я его любила. Очень. Ну, Каху. Он же вон какой, нереально не поплыть. Если врубает режим "обаяшки", то противостоять невозможно. А я несколько лет мечтала, чтобы он меня заметил. Не просто посмотрел, как на дочку деловых партнеров его отца, а как на симпатичную девушку. И это случилось. И знаешь, все было хорошо какое-то время. По-настоящему сказочно…

Лола снова рассмеялась, но уже нервно. Истерично даже. Откинула назад свою шикарную гриву, словно бы она ее раздражала, и продолжила свой рассказ.

Марьяна

— Цареновы — абсолютные короли в развлекательной индустрии столицы: концертные площадки, luxury-отели, стадионы, десятки культовых ночных клубов и вся логистика вокруг этой темы — продажа билетов, охрана, спонсорство. Они научились монетизировать эмоции. Мы же владеем одним из крупнейших в стране портфелем коммерческой недвижимости и инфраструктурными активами. Это громадная строительная корпорация со связями в правительстве и эксклюзивными правами на огромные земельные участки в пригородных зонах. Короче, вау! Но нашим папкам всего этого оказалось мало. И решили они сбацать общий инвестиционный проект на несколько миллиардов долларов — первый в стране полностью интегрированный развлекательно-туристический кластер мирового уровня на сто восемьдесят гектар земли в непосредственной близости от столицы. И все бы было прекрасно, если бы не одно жирное "но" — такие ценные активны нужно защищать не только от жадных конкурентов, но даже от самого государства. И лишь режим "семейное предприятие" может дать хоть какие-то ощутимые гарантии безопасности.

— И зачем ты мне все это рассказываешь, Лола?

— Чтобы ты поняла, что мы с Кахой оба увязли в этой матримониальной истории, как мухи в клейкой ленте. Еще пару лет назад я была счастлива, что скоро стану женой Царенова. А теперь в ужасе наблюдаю, как он портит одну девчонку за другой, зная наперед, что я все равно молча сожру все это дерьмо. Сожру и даже не поперхнусь. Точно так же, как и я понимаю, что он ко мне вернется. Не потому, что я ему нужна, а потому что тупо надо. Надо вступить со мной в брак. Надо заделать мне нашего общего ребенка. Родить его и прожить минимум пять лет в браке. И он сын своих родителей, такой же прожженный потребитель, идет к этой цели ровно, изредка сворачивая налево сбросить напряжение. Вот и все.

Боже, как я вообще вляпалась во всю эту унылую эпопею?

— Лола, — потерла я лицо ладонями и развела руками, — совет вам да любовь! Мне нет никакого дела до твоего жениха.

— Это неважно, Марьяна. Главное — ему есть дело до тебя.

— Не волнуйся, я ему популярно разъяснила, что в здешних водах рыбы нет.

— И он поверил?

— Мне плевать, — отмахнулась я и отвернулась, начиная не на шутку уставать от этой беседы.

Какие-то убогие страсти Мадридского двора честное слово. А я, на минуточку, даже близко не испанка!

Но Толмачевой было плевать на мои умозаключения. Она решила выжать меня сегодня до последней капли.

— Марьяна, к чему вся эта патетика? Ведь Каха тебя уже почти получил.

Она ударила меня этими словами наотмашь. Мир словно бы дернулся и поплыл. Стало жарко, а еще нечем дышать.

— Что? — скривилась я и внутренне обмерла, думая, что чертов убогий царевич уже похвалился на мой счет. Но нет.

— Его видели, как он входил к тебе в душевую. А уже на следующий день Вероничка со своей подружкой — преподшей по английскому, слишком громко обсуждала факт отсутствия на твоем теле полотенца, когда она прервала ваши страстные поцелуи. От которых ты, между прочим, совсем не убегала в ужасе и с воплями. Так что давай ты перестань вешать мне лапшу на уши, пожалуйста…

Вот же черт!

Сердце в груди забилось, как одержимое. Ладони в моменте стали влажными. Ноги подкосились. И вскипевшая кровь так сильно зашарашила по мозгам, что меня затошнило. А еще я почувствовала себя грязной, оплеванной дурой.

Ведь я же знала, что Сафоновы не врут. Знала! И все равно скатилась на самое дно, а теперь мне и с него постучали.

— Кто еще в курсе? — сипло спросила я, не видя смысла отрицать очевидное.

— Марьяна, хватает того, что в курсе я. И потому я здесь, пытаюсь вправить тебе мозги. Если бы не твое это карате и все такое, то, наверное, я тебя просто бы шуганула для острастки. Обычно это помогает, если девчонка с мозгом. Но не всегда.

И я вдруг психанула.

— Можно подумать, от меня что-то зависит? Я его уже миллион раз посылала, а воз и ныне там!

— Где? — впилась в меня взглядом Толмачева, а я выпалила.

— Уперся рогом. Закосил под Карандышева.

Лола закатила глаза, и какая-то болезненная судорога прошла по ее идеально красивому лицу.

— Что именно он сказал тебе, Марьяна?

— Что я буду, либо с ним, либо ни с кем, — буркнула я.

И тут же поджала губы, понимая, как тупо все это звучит. Но Толмачева была другого мнения на этот счет.

— Это очень плохо…, — пробормотала она, потирая свои виски и морщась.

— Почему? — пожала я плечами. — Наоборот, хорошо же. И сам отвалит, и других придурков на расстоянии пушечного выстрела держать будет. Разве нет?

— Нет, — покачала Лола головой.

— Почему? — сглотнула я.

— Потому что, Марьяна, раз Каха тебе это сказал, то он объявил тебе войну. И он будет долго и упорно жечь тебя, пока ты сама не выкинешь белый флаг.

— Не дождется, — фыркнула я.

— Ты просто не знаешь этого парня, детка. Он на всю голову отбитый мажор с неисправными тормозами. А потому, лучше бы тебе прямо сейчас бежать к своим расчудесным предкам и умолять их слезно, чтобы они уже с понедельника перевели тебя в другой вуз. Плевать какой. Главное — подальше от Царенова. Потому что, запомни мои слова: не сделаешь, как я тебе говорю, и Каха превратит твою жизнь в ад!

И на этой минорной ноте Лола Толмачева сорвалась с места и торопливо покинула помещение. А я осталась.

Обтекать.