Лили, прощаясь с милым в саду, велела ему зайти к ней на следующее утро перед охотой, и тот сразу после завтрака послушно явился к дому миссис Дейл в сопровождении Бернарда и двух псов. Мужчины были с ружьями и одеты подобающим образом, однако в сжатые поля за дорогой выбрались только после ланча. И впрямь, разве для влюбленного крокет хуже охоты?

Скажут, что Бернард Дейл не был влюблен, однако эти обвинители будут не правы. Он любил кузину Белл на свой лад и согласно своей натуре. Он не мог любить ее, как Джон Имс любил Лили, однако он не впутался бы и в такие неприятности, в какие бедного клерка из налогового ведомства завлекли чары Амелии Ропер. Джон был, что называется, влюбчив, а капитан Дейл держал чувства в узде. Он не потерял бы голову из-за девицы и не умер бы от разбитого сердца, и тем не менее вполне мог стать любящим мужем и заботливым отцом.

Вся четверка очень сблизилась. Они называли друг друга Бернард, Адольфус (иногда Аполлон), Белл и Лили, и Кросби находил это довольно милым. Ему предстояло вступить в счастливейшую пору жизни, и все же порой на него накатывали приступы холодной меланхолии. Он делал именно то, чего все прежние годы обещал себе не делать. По жизненному плану ему следовало избегать женитьбы, считая ее возможной в единственном случае: если ему встретятся разом знатность, богатство и красота. Поскольку на такую добычу Кросби не рассчитывал, он думал до конца дней царить в «Бофорте» и блистать в «Себрайтсе». А теперь…

По правде сказать, он поддался на серебряный голосок, милое остроумие и пару ярких глаз. Ему очень нравилась Лили, ибо он более своего друга капитана Дейла был наделен способностью любить. Но стоит ли эта девушка таких жертв? Этот вопрос мистер Кросби задавал себе в минуты меланхолии, например, когда утром, проснувшись, лежал в постели, когда брился и порой когда сквайр после обеда делался многоречив. Слушая мистера Дейла, он упрекал себя особенно горько. Почему он, Кросби из «Себрайтса», Кросби из генерального комитета, Кросби, не позволяющий никому, от Чаринг-Кросса до дальнего конца Бейсуотера, наводить на себя скуку, должен слушать бесконечные разглагольствования сельского помещика? Если сквайр собирается быть щедрым к племяннице, то все еще может повернуться неплохо. Однако сквайр пока не выказывал таких намерений, и Кросби злился на себя, что боится задать вопрос.

Так что для нашего Аполлона любовь вовсе не была безоблачной. Ему по-прежнему приятно было играть в крокет или сидеть в гостиной миссис Дейл на правах жениха. Приятно было попивать кларет за столом у сквайра, зная, что кофе ему вскоре подаст очаровательная девушка, которая ради этого прибежит через два сада. Подобные нежные заботы очень услаждают, хотя человек, ими окруженный, и чувствует себя ведомым на заклание тельцом с голубыми ленточками на рогах и на шее. Именно таким жертвенным животным ощущал себя Кросби, тем более что совершенно по-телячьи не смел задать вопрос о приданом будущей жены.

«Я все вытяну из старика сегодня же вечером», – сказал он себе, застегивая щегольские охотничьи гетры.

– Как он в них хорош! – заметила Лили сестре некоторое время спустя, не ведая, о чем думал ее милый, украшая свои ноги.

– Полагаю, мы вернемся той же дорогой, – сказал Кросби, когда после ланча они готовились выйти наконец на охоту.

– Ну, не совсем, – возразил Бернард. – Мы пойдем в обход фермы Дарвелла и вернемся мимо Груддока. Девушки же все равно обедают сегодня в Большом доме?

Девушки объявили, что не обедают сегодня в Большом доме и вообще не собирались туда идти.

– Значит, раз вам не нужно переодеваться, вы можете встретиться с нами у калитки на скотный двор Груддока, за фермой. Мы там будем ровно в половине шестого.

– То есть мы там будем в половине шестого, а вы заставите нас прождать три четверти часа, – заявила Лили.

Тем не менее они условились встретиться в указанном месте, и дамы согласились вполне охотно. Так ведется эта игра между безыскусными обитателями сельской местности. Слова «калитка на скотный двор Груддока» звучат грубовато для места свидания в романтическом сочинении, но для тех, чье сердце полнится чувствами, она ничуть не хуже дуба на лесной поляне. Сердце Лили Дейл полнилось чувствами, и сердце Адольфуса Кросби тоже, хотя у него они уже начали жухнуть, как многие лучшие цветы в этой юдоли слез. У Лили они еще не утратили розовой свежести. Да и сердце Бернарда Дейла было полно предстоящей задачей. Все утро он стоял на лужайке очень близко к Белл, и кузина вроде бы слушала его нашептывания безо всякого отвращения. Да и с какой стати ей воротить от него нос? Она счастливица, что к ее юбке пришпилят восемьсот фунтов годовых!

– Послушайте, Дейл, – сказал Кросби, когда под конец охоты они вышли к земле Груддока и готовились по пути к калитке пострелять среди его репы.

Когда Кросби заговорил, они стояли, прислонившись к воротам, и глядели на репу, а собаки сидели рядом. Последнюю милю-две Кросби по большей части молчал, готовясь к предстоящему разговору.

– Послушайте, Дейл, ваш дядя до сих пор ничего не сказал мне о приданом Лили.

– О приданом Лили! Вопрос, есть ли у Лили приданое.

– Он не может ждать, что я возьму ее без ничего. Ваш дядя – человек, знающий жизнь, и должен понимать…

– Насколько мой дядя знает жизнь, судить не берусь, но вы, Кросби, точно ее знаете. У Лили, как вам всегда было известно, ничего нет.

– Я не о том, что есть у Лили, а о ее дяде. Я был с ним достаточно честен и, когда понял, что люблю вашу кузину, сразу объявил ему мои намерения.

– Если вы допускали возможность такого вопроса, вам следовало его задать.

– Допускал возможность! Ну вы и скажете!

– Послушайте, Кросби, о моем дяде можете говорить что угодно, но не смейте сказать и одного худого слова о Лили.

– Кто собирается говорить худое о Лили? Вы совершенно меня не знаете, если не поняли, что защищать ее имя от хулы уже больше моя забота, чем ваша. Я считаю Лили своей.

– Я лишь хотел сказать, что любое свое недовольство касательно денег или их отсутствия вы должны относить к моему дяде, а не к семейству в Малом доме.

– Мне это очень хорошо известно.

– И хотя вы вольны говорить мне о моем дяде что угодно, я должен заметить, что не вижу за ним никакой вины.

– Он мог бы сказать мне, на что она может рассчитывать.

– А если она ни на что не может рассчитывать? Дядя вовсе не обязан говорить каждому, что не собирается давать племяннице приданое. И кстати, с чего вы взяли, будто у него есть такое намерение?

– А вы знаете, что у него такого намерения нет? Потому что вы как-то дали мне понять, что он позаботится о племяннице.

– Вот что, Кросби, между нами не должно быть непонимания…

– Разве вы так не говорили?

– Выслушайте меня. Я ни слова не говорил вам о дядюшкиных намерениях, пока вы не обручились с Лили и не сообщили нам об этом. Тогда, когда, на мой взгляд, этот вопрос никак не мог повлиять на ваше поведение, я сказал, что, мне думается, дядюшка что-нибудь для нее сделает. Я сказал так, потому что действительно так думал и, как ваш друг, должен был изложить свое мнение о том, что затрагивает ваши интересы.

– А теперь это мнение переменилось?

– Да, но, возможно, без веских оснований.

– Это жестоко по отношению ко мне.

– Трудно снести разочарование, однако вы не можете сказать, что вас кто-нибудь обманул.

– И по-вашему, он ничего ей не даст?

– Ничего, что имело бы для вас существенное значение.

– И мне нельзя говорить, что это жестоко? По-моему, это адски жестоко. Разумеется, мне придется отложить свадьбу.

– Отчего вам не поговорить с моим дядей?

– Я с ним поговорю. По правде сказать, я считал, что правильнее ему начать разговор, но это дело вкуса. Я очень прямо скажу ему, что думаю, и если он рассердится, что ж, возможно, мне придется покинуть его дом, вот и все.

– Послушайте, Кросби, не начинайте разговор с намерением его разозлить. Он не дурной человек, но очень упрямый.

– Я сумею быть не менее упрямым.

И они, не говоря больше ни слова, двинулись между рядами репы, и каждый чертыхнулся, промахнувшись по птице. Бывают состояния ума, когда человек не может ни стрелять, ни ехать верхом, ни попасть по бильярдному шару, ни запомнить карту в висте – и в таком состоянии ума были Кросби и Дейл после разговора у ворот.

До места свидания они добрались с опозданием меньше чем в пятнадцать минут, но, несмотря на такую их пунктуальность, девушки уже ждали. Разумеется, они первым делом спросили про добычу, и, разумеется, джентльмены ответили, что куропаток нынче как никогда мало, собаки ошалели и вообще охота с самого начала не задалась. Лили и Белл не вслушивались в их оправдания. Они пришли не спрашивать про дичь и простили бы охотников, даже если бы те не убили ни одной птицы. Чего они не могли простить, так это кислых физиономий.

– Я не понимаю, что с тобой, – сказала Лили своему милому.

– Мы прошли больше пятнадцати миль и…

– Какие же вы, лондонские джентльмены, изнеженные! Больше пятнадцати миль! Для дяди Кристофера такая прогулка – ничто.

– Дядя Кристофер сделан из более крепкого материала, – ответил Кросби. – Такие люди рождались лет шестьдесят-семьдесят назад.

Они прошли через поля Груддока, через выгоны, к Большому дому, где встретили стоящего на крыльце сквайра.

Прогулка вышла совсем не такая приятная, как они задумывали, договариваясь о встрече. Кросби пытался развеселиться, но тщетно, и Лили, недовольная его угрюмостью, по большей части молчала. Бернард и Белл не разделяли их настроения, однако Бернард и Белл вообще были, как правило, менее разговорчивы.

– Дядя, – сказала Лили, – они ничего не настреляли, и вы представить не можете, как они из-за этого убиваются. А виноваты во всем гадкие куропатки.

– Для тех, кто умеет охотиться, куропаток тут вдоволь.

– Собаки совсем не слушались, – заметил Кросби.

– Меня они слушаются, и Динглса тоже, – ответил сквайр. (Динглсом звали его егеря.) – Вы, нынешние молодые люди, ждете, что собак выдрессируют выполнять за вас всю работу. Для вас ходить в поисках дичи чрезмерно тяжелый труд. Девушки, если вы не поторопитесь, то опоздаете к обеду.

– Мы сегодня вечером не придем, – ответила Белл.

– Отчего так?

– Мы останемся с маменькой.

– А отчего вашей матушке не прийти с вами? Пусть меня отстегают, если я понимаю. Казалось бы, в нынешних обстоятельствах она должна быть рада видеть вас вместе как можно чаще.

– Мы достаточно часто вместе, – ответила Лили. – А что до маменьки, полагаю, она думает…

И тут она осеклась, поймав умоляющий взгляд Белл. Лили намеревалась в сердцах привести для матери какое-нибудь извинение – такое, чтобы точно разозлить дядюшку. У нее было обыкновение ему дерзить, поэтому он был расположен к ней меньше, чем к ее более сдержанной сестре. Сейчас он круто повернулся и ушел в дом; молодые люди, коротко попрощавшись, последовали за ним. Девушки вернулись через мостик одни, чувствуя, что вторая половина дня прошла неудачно.

– Не надо было его раздражать, Лили.

– А ему не надо дурно говорить о маменьке. Тебе как будто бы все равно, что он говорит.

– Ах, Лили!

– Нет, правда. Я так на него злюсь, что не могу сдержать язык. Он считает, раз здесь все его, он может говорить, что захочет. Почему маменька должна ходить туда в угоду его фанабериям?

– Можешь не сомневаться, маменька будет поступать так, как считает правильным. Характер у нее тверже, чем у дяди Кристофера, и она ни в чьей помощи не нуждается. Однако, Лили, ты не должна говорить, будто я не забочусь о маменьке. Я знаю, ты говорила не всерьез.

– Конечно не всерьез.

И девушки присоединились к матери в их скромной обители, а мы вернемся к мужчинам в Большом доме.

Кросби, уйдя переодеваться к обеду, впал в один из тех приступов меланхолии, о которых я упоминал. Неужели он погубит все, чего добился за прошлые годы своей до сих пор успешной жизни? Или, вернее, неужели он уже погубил все, чего достиг? Брак с Лили, считать его благом или несчастьем, был уже делом решенным и сомнению не подлежащим. Отдавая Кросби должное, я должен сказать, что в своих страданиях он по-прежнему старался думать о самой Лили как о величайшем сокровище – сокровище, которое должно восполнить его утраты и, возможно, действительно восполнит. Однако утраты были очень велики. Ему придется отказаться от клубов, от модного света, от всех своих достижений и удовольствоваться простой и скучной семейной жизнью на восемьсот фунтов в год в маленьком доме с кучей детишек. Не к такому элизию он себя готовил. Лили мила, чрезвычайно мила. «Самая милая девушка, какую мне доводилось встречать», – говорил он себе. Что бы ни случилось, отныне ее счастье – главная его забота. Однако теперь Кросби опасался, что для него самого плата будет чересчур велика. «Я сам виноват, – мысленно говорил он, ибо в этом разговоре с самим собой пытался быть благородным. – Я готовил себя к другому… как глупец. Разумеется, я буду страдать… ужасно страдать. Но она никогда об этом не узнает. Милое, нежное, невинное существо!» Затем он стал думать о сквайре, считая, что мужественное и бескорыстное отношение к Лили дает ему право негодовать на ее дядюшку. «Я прямо выскажу ему свое мнение, – говорил себе Кросби. – Хорошо Дейлу говорить, будто со мной поступили честно. Нечестно заманивать жениха для племянницы, внушая тому ложные надежды. Разумеется, я думал, он что-нибудь за ней даст». И, решив, что благородно не бросит Лили, раз уж обещал на ней жениться, Кросби попытался утешиться мыслью, что может по крайней мере позволить себе еще два года холостяцкой жизни в Лондоне. Невесты без гроша за душой знают, что должны ждать. Да Лили и сама ему говорила, что ничуть не торопится. Значит, ему не нужно прямо сейчас выходить из «Себрайтса». Так он старался утешить себя, не оставляя, впрочем, решения сегодня же вечером поговорить со сквайром о приданом Лили.

А о чем же думала в ту же самую минуту Лили, когда тоже совершала некие мелкие перемены в своем туалете перед простым обедом в Малом доме?

«Я плохо себя с ним вела, – говорила она себе. – Я все время плохо себя с ним веду. Я забываю, скольким он для меня жертвует, а когда он на что-нибудь досадует, я, вместо того чтобы его утешить, дуюсь и огорчаю его еще больше».

И Лили обвинила себя, что недостаточно его любит – не показывает ему всю безграничность своей любви. У нее была своя теория, что, поскольку девушка не должна выказывать мужчине предпочтения, пока он не получит на это полного права, то уж потом-то, когда право это получено, она должна изливать свою любовь безо всяких ограничений. И все же, когда пришло время воплотить теорию в жизнь, Лили чувствовала, что не вполне ей следует. Она невольно проявляла сдержанность и напускала на себя равнодушие, даже понимая, что не права. Вот и сегодня она ушла, не протянув жениху руки и не заглянув с нежностью ему в лицо, за что теперь горько себя корила.

– Если я буду так себя вести, он меня возненавидит, – вслух сказала она сестре.

– Это было бы очень печально, – ответила Белл, – но я такого не вижу.

– Будь ты помолвлена, ты вела бы себя гораздо лучше. Ты бы говорила ему мало, но каждое твое слово было бы наполнено нежностью. Я же все время говорю такое, за что мне потом хочется отрезать себе язык.

– Что бы ты ни говорила, ему это нравится.

– Правда? А я так вовсе не уверена, Белл. Разумеется, я не жду, что он станет меня бранить – по крайней мере сейчас. Однако я по его глазам вижу, когда ему приятно, а когда – нет.

И они пошли обедать.

В Большом доме три джентльмена встретились в отличном, по виду, расположении духа. Бернард Дейл был человеком ровного темперамента и редко позволял какому-либо чувству, даже раздражению, влиять на свою всегдашнюю манеру; он умел всегда садиться за стол с улыбкой и обходительно приветствовать равно друга и врага. И не то чтобы он был особенным лицемером. Его невозмутимость не была притворством и проистекала из природной уравновешенности, а не из внутренней дисциплины. Сквайр понимал, что до обеда был неоправданно сварлив, и, строго себя за это пожурив, вошел в столовую с учтивым хозяйским приветствием.

– Я обнаружил, что ваш ягдташ вовсе не так уж плох, – сказал он, – и надеюсь, ваш аппетит по меньшей мере так же хорош.

Кросби улыбался и говорил любезности. Человек, намеренный предпринять решительный шаг, обычно старается вести себя так, будто все житейские мелочи его устраивают. Итак, Кросби похвалил оллингтонскую дичь, высоко аттестовал Динглса и шутливо прошелся насчет собственной неумелости. Таким образом, обед прошел весело – не в бурном веселье, но достаточно весело для общества из трех джентльменов.

Однако Кросби не отказался от своего намерения и, как только старый дворецкий окончательно удалился и бутылка пошла по кругу, приступил к назначенной задаче, причем довольно резко. Он хорошенько все обдумал и решил не дожидаться случая для разговора с глазу на глаз. Быть может, даже в присутствии Бернарда Дейла бой легче будет вести, чем у него за спиной.

– Сквайр, – заговорил он. Все в дружеском расположении называли мистера Дейла сквайром, и Кросби решил начать так, будто между ними все безоблачно. – Сквайр, разумеется, сейчас я много думаю о намеченной женитьбе.

– Это вполне естественно, – заметил сквайр.

– Да, клянусь Богом, сэр! Производя в своей жизни такую перемену, человек невольно обнаруживает, что тут есть над чем задуматься.

– Полагаю, да, – промолвил сквайр. – Сам я никогда к свадьбе не готовился, но вполне вас понимаю.

– Мне несказанно повезло найти такую девушку, как ваша племянница…

Сквайр поклонился, намереваясь учтиво возразить, что повезло в первую очередь Дейлам, однако Кросби продолжил:

– Я это знаю. В ней есть все, что должно быть в девушке.

– Она славная, – вставил Бернард.

– Да, я так думаю, – добавил сквайр.

– Однако мне думается, – произнес Кросби, чувствуя, что пора брать быка за рога, – что необходимо упомянуть о моих возможностях достойно ее обеспечить.

Он на мгновение умолк, ожидая, что заговорит сквайр. Однако тот сидел совершенно неподвижно, пристально глядя в пустой камин и не произнося ни звука.

– Обеспечить ее, – продолжал Кросби, – всеми теми удобствами, к которым она привыкла.

– Она не приучена к тратам, – ответил сквайр. – Ее мать, как вам, без сомнения, известно, небогата.

– Однако, живя здесь, Лили имела большие преимущества – собственную верховую лошадь и тому подобное.

– Вряд ли она рассчитывает на лошадь в парке, – произнес сквайр с отчетливо различимой долей сарказма в голосе.

– Надеюсь, что не рассчитывает, – ответил Кросби.

– Она вроде и впрямь ездила иногда на одной из моих лошадок, но, надеюсь, это не вскружило ей голову. Не думаю, чтобы хоть у одной из сестер были такие глупые фантазии.

– Их и нет… насколько я знаю.

– Разумеется, нет, – вставил Бернард.

– Однако, без долгих слов, сэр, дело вот в чем! – Кросби, говоря, пытался сохранять обычное спокойствие, однако прихлынувшая к щекам кровь выдавала его нервозность. – Могу ли я ожидать, что вместе с женой получу прибавку к доходу?

– Я не говорил на эту тему с невесткой, – ответил сквайр, – однако, боюсь, возможности ее невелики.

– Разумеется, у нее я не возьму и шиллинга, – сказал Кросби.

– Что ж, в таком случае вопрос решен.

Мгновение Кросби молчал. За это время лицо его сделалось пунцовым. Он машинально взял абрикос и съел, затем заговорил снова:

– Само собой, я не имел в виду деньги миссис Дейл; я ни при каких обстоятельствах не стал бы ее обременять. Однако я хотел бы знать, сэр, намерены ли вы что-нибудь сделать для своей племянницы.

– Вы спрашиваете, дам ли я ей приданое? Нет. Я не намерен ничего ей давать.

– Значит, мы друг друга понимаем… наконец, – выговорил Кросби.

– Мне казалось, мы могли бы понимать друг друга с самого начала, – произнес сквайр. – Слышали ли вы от меня обещание или намек, что я намерен обеспечить племянницу? Подавал ли я вам хоть какие-нибудь надежды? Я не понимаю, что означает ваше «наконец», разве что вы употребили его в смысле оскорбительном.

– Я употребил его в прямом смысле, сэр. Видя, как племянницы живут с вами и пользуются всеми вашими благами, я подумал, что вы поступите с обеими как с родными дочерями. Теперь я обнаружил свою ошибку… вот и все!

– Вы ошиблись… и без малейшего оправдания для вашего заблуждения.

– Заблуждался не я один, – сказал Кросби, в пылу спора позабыв, что не может ссылаться на других.

– Кто еще? – гневно спросил сквайр, которому тут же пришла мысль о невестке.

– Я не хочу ни на кого бросать тень, – ответил Кросби.

– Если кто-то, связанный с моей семьей, позволил себе сказать вам, будто я намерен сделать для племянницы Лилиан больше, чем уже сделал, человек этот лжив и неблагодарен. Я никому не давал полномочий что-либо от моего имени обещать касательно племянницы.

– Никто и не обещал. Это были только предположения, – сказал Кросби.

Он и малейшего понятия не имел, на кого сквайр намекает в своем гневе, но видел, что тот сердится, и, поскольку уже решил, что зря сослался на дружеские слова Бернарда Дейла, не стал называть имен. Бернард, сидевший рядом, прекрасно понимал, о чем речь, однако считал, что совесть его чиста, и не видел причин навлекать на себя дядюшкино неудовольствие.

– Никто не имел права строить такие предположения, – отвечал сквайр. – Никто не имел права высказывать их вам. Я никому не давал оснований их делать. Я больше не стану задавать вопросов, однако вам следует немедленно понять, что я не считаю своим долгом давать моей племяннице Лилиан приданое. Надеюсь, вы просили ее руки не из такого обольщения.

– Нет, сэр, ни в коей мере, – ответил Кросби.

– В таком случае, полагаю, большого вреда не случилось. Сожалею, если вам внушили ложные надежды, однако, уверен, вы признаете, что внушил их вам не я.

– Полагаю, вы неверно меня поняли, сэр. Мои надежды и не были особенно высоки, однако я считал себя вправе узнать ваши намерения.

– Теперь вы их знаете. Ради девушки надеюсь, что для нее это ничего не изменит. Я не могу подумать, что в заблуждение вас ввела она.

Кросби поспешил выгородить Лили. Затем с неловкостью, удивительной в таком знатоке модного света, как Аполлон Бофортского клуба, он объяснил, что, раз Лили ничего не получит, его собственные денежные обстоятельства вынуждают немного отложить свадьбу.

– Сам я против долгих помолвок, – заметил сквайр, – но прекрасно сознаю, что не имею права вмешиваться, если только…

Он остановился, не договорив фразы.

– Полагаю, стоит назначить какую-нибудь дату, а, Кросби? – спросил Бернард.

– Я поговорю с миссис Дейл, – ответил Кросби.

– Если вы с ней придете к обоюдному согласию, этого будет вполне довольно, – сказал сквайр. – А теперь перейдем в гостиную или на лужайку?

В тот вечер Кросби, укладываясь спать, не чувствовал, что вышел из схватки победителем.