На следующее утро во время завтрака каждый из трех джентльменов в Большом доме получил записку на розовой бумаге, формально от миссис Дейл, с приглашением выпить чаю в Малом доме через неделю ровно. Под запиской, которую Лили написала Кросби, было добавлено: «Танцы на лужайке, если будет кому танцевать. Разумеется, ты должен прийти, хочется тебе или нет. И Бернард тоже. Приложи все старания, чтобы уговорить и дядюшку». Эта записка отчасти помогла им вернуть дружеское расположение. Ее показали сквайру и под конец вынудили его сказать, что он, возможно, придет на маленький банкет миссис Дейл.

Стоит объяснить, что праздник затевался вовсе не для развлечения мистера Кросби, а исключительно ради бедного Джонни Имса. Как было с ним поступить? Миссис Дейл со старшей дочерью долго обсуждали этот вопрос и пришли к заключению, что лучше всего пригласить Джонни на маленькую дружескую встречу, где он увидится с Лили среди посторонних. Так ему легче будет преодолеть неловкость. Не годится, сказала миссис Дейл, чтобы он оставался вдали от них незамеченным. «Как только лед будет сломан, ему станет полегче», – сказала Белл. Посему рано утром в Гестуик отправили гонца, который вернулся с запиской от миссис Имс. Она обещала быть в указанный вечер с сыном и дочерью. Они не станут отпускать гостиничный экипаж и вернутся в нем тем же вечером. Это она приписала, потому что ей и Мэри предложили переночевать в Малом доме.

Перед праздником в Оллингтоне произошло еще одно знаменательное событие, которое следует описать, дабы чувства разных людей в тот вечер были понятны. Сквайр выразил племяннику желание, чтобы тот уладил свое дело с Белл, а поскольку взгляды Бернарда вполне совпадали с дядюшкиными, он решил подчиниться. План не был для него новостью. Он любил кузину вполне довольно, чтобы на ней жениться, и считал, что завести семью – хорошее дело. Ему требовалась невеста с деньгами, однако этот брак обещал доход без возни со сложным брачным договором и без вмешательства юристов, враждебных его интересам. Возможно, он мог найти девицу побогаче, но мог и прогадать, и вдобавок кузина ему нравилась. Он очень спокойно мысленно все обсудил, принял несколько очень правильных решений касательно того, какая жизнь подобает ему как человеку семейному, выбрал улицу в Лондоне, на которой купит дом, и дней пять кряду был очень мил с Белл. Что он не ухаживал за ней в обычном смысле слова, думаю, объяснять не надо, учитывая, что сама Белл ничего такого не заметила. Ей кузен всегда был по душе, и она думала, что в последние дни он особенно мил.

Вечером накануне праздника девушки были в Большом доме. Пришли они якобы с целью обсудить уместность танцев на лужайке. Лили непременно хотела танцевать там, а Белл возражала, что на лужайке будет холодно и сыро и что в гостиной танцевать куда лучше.

– Понимаете, у нас только четыре молодых джентльмена и один недоросток, – сказала Лили, – и они очень глупо будут выглядеть в комнате, как будто у нас настоящий прием.

– Спасибо за комплимент, – сказал Кросби, снимая соломенную шляпу.

– Именно так вы и будете выглядеть, а мы, девушки, – еще глупее. Однако на лужайке никто не будет выглядеть глупым. Двое-трое смогут танцевать, и будет прелестно.

– Не понимаю, почему так, – сказал Бернард.

– А я, кажется, понимаю, – заметил Кросби. – Непригодность лужайки в качестве бальной залы…

– Никто не думает о бале, – с притворным упрямством возразила Лили.

– Я тебя защищаю, а ты не даешь мне говорить. Непригодность лужайки в качестве бальной залы скроет недостаток кавалеров. А кто чрезмерно юный джентльмен, Лили? Ваш старый друг Джонни Имс?

Лили ответила без прежней шутливости:

– О нет, я не имела в виду мистера Имса. Он придет, но я говорила не про него. Дику Бойсу, сыну мистера Бойса, всего шестнадцать. Он еще не взрослый джентльмен.

– А кто четвертый взрослый?

– Доктор Крофтс из Гестуика. Надеюсь, Адольфус, тебе он понравится. Я считаю его воплощением совершенства.

– Коли так, я, разумеется, его возненавижу и буду ужасно ревновать!

Затем они ушли, продолжая пикироваться на ходу, как бывает иногда между голубками, а Бернард и Белл остались у канавки, отделяющей сад за домом от поля.

– Белл, – сказал Бернард, – они выглядят очень счастливыми, правда?

– Они и должны быть сейчас очень счастливыми. Милая Лили! Надеюсь, он будет ей хорошим мужем. Знаешь, Бернард, хоть он и твой друг, я очень, очень тревожусь. Доверить столь многое человеку, которого мы почти не знаем!

– Да, но у них все сладится. Лили будет в целом счастлива.

– А он?

– Наверное, тоже. Поначалу он будет чувствовать себя немного стесненным в деньгах, потом успокоится.

– Если не успокоится, Лили будет очень несчастна.

– У них все будет хорошо. Лили должна быть готова учиться экономии, вот и все.

– Лили не будет страдать от безденежья. Дело в другом. Если он даст понять, что из-за нее сделался бедняком, она будет очень несчастна. Он расточителен, Бернард?

Однако Бернард хотел перевести разговор на совершенно иную тему, поэтому не изрек о помолвке Лили тех мудрых слов, которые непременно нашлись бы у него в другую минуту.

– Нет, я бы сказал нет, – ответил он. – Но, Белл…

– Мы вряд ли могли поступить иначе, и все же боюсь, что мы поторопились. Бернард, если он сделает ее несчастной, я никогда тебя не прощу.

Однако при этих словах она ласково, по-сестрински, положила руку ему на локоть и говорила тоном, лишающим угрозу всякой суровости.

– Что бы ни случилось, Белл, не ссорься со мной. Я не могу позволить себе с тобой ссориться.

– Разумеется, я этого не хочу.

– Мы с тобой никогда не должны ссориться, Белл. По крайней мере, я на это надеюсь.

Что-то в том, как прозвучали эти слова, стало для нее смутным, едва уловимым предупреждением. Не то чтобы она сказала себе, что кузен прямо сейчас, здесь попросит ее руки, однако он явно хотел выразить нечто большее, чем обычную родственную приязнь.

– Надеюсь, мы никогда не поссоримся, – ответила она, однако, еще говоря, мысленно приняла решение касательно той любви, какую Бернард мог от нее ожидать. И еще касательно той любви, какую он мог предложить взамен.

– Белл, – сказал он, – мы с тобой всегда были очень близкими друзьями.

– Да, всегда.

– Отчего бы нам не стать более чем друзьями?

Надо отдать капитану Дейлу должное – вопрос он задал самым естественным тоном, не дрогнув и единым мускулом. Он решил сегодня попросить ее руки и выполнил задуманное без тени видимого смущения. Он задал вопрос и теперь ждал ответа. Для Белл положение было довольно затруднительным, ибо вопрос, хоть и не допускал иных толкований, все же не содержал той определенности, на которую девушка в этих обстоятельствах имеет право рассчитывать.

Они сидели на траве рядом с канавкой и так близко, что Бернард протянул руку, чтобы взять ладонь кузины в свою. Однако Белл сцепила пальцы, так что он лишь ласково обхватил ее запястье.

– Я не совсем поняла, Бернард, – сказала она после короткого молчания.

– Станем ли мы больше, чем кузеном и кузиной? Станем ли мы мужем и женой?

Теперь Белл уже не могла сказать, будто не понимает его. Бернард Дейл задал свой вопрос прямее некуда. Станем ли мы мужем и женой? Полагаю, мало кто из мужчин сразу решался на такую прямоту, однако я не знаю в нашем языке лучших слов для этого вопроса.

– Ах, Бернард, ты меня удивил.

– Я надеюсь, Белл, что не обидел тебя. Я давно об этом думал, однако понимаю, что вел себя с тобой не как влюбленный. Я не умею улыбаться и говорить приятные пустяки, как Кросби. Однако любовь моя от этого не меньше. Я присматривал себе жену и решил, что буду счастливцем, если завоюю тебя.

Бернард не упомянул ни дядюшку, ни восемьсот фунтов годовых, однако намеревался сделать это при первом же удобном случае. На его взгляд, восемьсот фунтов годовых и расположение богатого дядюшки составляли отличный фундамент для брака – и даже для любви. И он был уверен, что кузина будет смотреть на вещи точно так же.

– Ты очень добр ко мне… более, чем добр. Но, Бернард! Я совершенно этого не ожидала.

– Но ты мне ответишь, Белл! Либо, если тебе нужно время подумать или, возможно, поговорить с моей тетушкой, ты дашь мне ответ завтра?

– Думаю, мне следует ответить сейчас.

– Нет, если это будет отказ. Лучше хорошенько прежде подумай. Я должен сказать тебе, что наш дядюшка желает этого брака и устранит любые денежные затруднения.

– Деньги меня не заботят.

– Как ты говорила про Лили, нужно проявлять благоразумие. В нашем браке все это будет устроено. Дядюшка обещал немедленно выделить нам…

– Бернард, прекрати. Ты не должен думать, что какие-либо дядюшкины обещания позволят тебе купить… Право же, нам совершенно не нужно говорить про деньги.

– Я просто хотел, чтобы ты в точности знала все факты, которые относятся к делу. А что касается нашего дядюшки, я уверен, что в таком вопросе ты рада будешь иметь его на своей стороне.

– Да, я была бы рада иметь его на своей стороне, то есть если бы я собиралась… Но желания дядюшки не могут повлиять на мое решение. Дело в том, Бернард…

– Да, милая?

– Я всегда смотрела на тебя скорее как на брата.

– Взгляд может измениться.

– Нет, вряд ли. Бернард, я пойду дальше и скажу сразу. Это не может измениться. Я знаю себя и могу говорить со всей уверенностью. Это не может измениться.

– Ты хочешь сказать, что не можешь меня полюбить?

– Так, как ты хотел бы, – не могу. Я очень тебя люблю, правда. Я пришла бы к тебе в любой беде, в точности как к брату.

– И ничего больше, Белл?

– Разве это не лучшая любовь? Однако ты не должен считать меня неблагодарной или гордячкой. Я прекрасно знаю, что ты… что ты предлагаешь мне куда больше, чем я заслуживаю. Любая девушка гордилась бы таким предложением. Но, милый Бернард…

– Белл, прежде чем давать мне окончательный ответ, дождись завтрашнего утра и переговори с матерью. Разумеется, ты была не готова, и я не могу рассчитывать, что ты пообещаешь мне столь многое, не задумываясь.

– Я была не готова и оттого не ответила тебе, как следовало. Однако, раз дело зашло так далеко, я не могу оставлять тебя в неопределенности. Мне незачем томить тебя ожиданием. Я точно знаю, что думаю. Милый Бернард, то, что ты предлагаешь, невозможно.

Она говорила тихо и почти с умоляющим смирением, и тем не менее кузен чувствовал в ней твердость, которую нелегко изменить. Разве она не Дейл? И когда Дейлы меняли свои решения? Какое-то время он молча сидел подле нее, и она тоже, объявив свое намерение, воздерживалась от дальнейших слов. Несколько минут они просто глядели прямо перед собой. Белл сидела в прежней позе, сцепив руки на коленях, Бернард же теперь лежал на боку, подперев голову рукой и повернувшись к Белл, хотя взгляд его был по-прежнему устремлен на траву. Разум его, впрочем, не бездействовал. Ответ кузины, хоть и огорчил Бернарда, не стал для него сокрушительным ударом и не лишил его способности мыслить. Он был огорчен, огорчен куда сильнее, чем ожидал. Того, чего ему хотелось лишь умеренно, он, получив отказ, желал теперь больше. Однако он был способен оценить свое положение и прикинуть, каковы шансы на успех, если проявить настойчивость, и каковы преимущества, если отступиться прямо сейчас.

– Я не хочу быть назойливым, Белл, но можно ли мне спросить, есть ли у тебя другие предпочтения…

– Других предпочтений нет, – ответила она.

И они снова замолчали.

– Дядюшка будет очень огорчен, – сказал наконец Бернард.

– Если дело лишь в нем, я не думаю, что нас должно это заботить, – проговорила Белл. – Он не вправе указывать твоему или моему сердцу.

– Я понял упрек, Белл.

– Милый Бернард, в моих словах не было упрека. Я ничуть не хотела тебя задеть.

– Мне нет надобности говорить о моей собственной печали. Ты должна понимать, насколько она глубока. Зачем бы я подверг себя такому унижению, не будь тут затронуто мое сердце? Однако я все снесу, должен снести, если иначе нельзя…

И он помолчал, глядя на нее.

– Это скоро пройдет, – молвила она.

– По крайней мере я все приму безропотно. Однако о чувствах дядюшки мне говорить дозволено, и, думаю, тебе они небезразличны. Он был добр к нам обоим и любит нас больше всех на свете. Немудрено, что он хотел нас поженить, и немудрено, что твой отказ станет для него тяжелым ударом.

– Мне жаль. Очень жаль.

– Мне тоже. Сейчас я говорю о нем. Он всей душой этого желал, а поскольку желаний у него мало, он более постоянен в тех, которые высказал. Когда он обо всем узнает, боюсь, он будет очень к нам суров.

– В таком случае он будет несправедлив.

– Нет, несправедливым он не будет. Он всегда был справедлив. Однако он будет страдать и, боюсь, заставит страдать других. Милая Белл, нельзя ли на время оставить вопрос открытым? Ты увидишь, что я не злоупотреблю твоей добротой. Я не стану вновь тебе докучать… скажем, две недели… или пока не уедет Кросби.

– Нет-нет-нет, – ответила Белл.

– Отчего ты так спешишь говорить «нет»? Такая отсрочка ничем не грозит. Я не стану тебя торопить, а дядюшке ты дашь понять, что хотя бы задумалась.

– Есть вещи, на которые надо отвечать сразу. Если бы я сомневалась, то позволила бы тебе меня убедить. Однако я не сомневаюсь и дурно поступила бы, держа тебя в неопределенности. Милый, милый Бернард, это невозможно, а раз это невозможно, тебе, как моему брату, я должна ответить прямо. Это невозможно.

Тут они заслышали шаги Лили и Кросби и поняли, что разговор лучше не продолжать. Оба не знали, как встать и уйти, и оба чувствовали, что сказать им больше нечего.

– Видано ли что-нибудь нежнее и романтичнее? – спросила Лили, останавливаясь рядом и глядя на них. – А мы все время были такие практичные и приземленные. Знаешь, Белл, Адольфус считает, что в Лондоне мы едва ли сможем держать свиней. Я так огорчена.

– И впрямь очень жаль, – сказал Кросби, – поскольку Лили столько о них знает.

– Конечно. Не зря же я с детства живу в деревне. Ах, Бернард, как бы мне хотелось, чтобы ты скатился в канаву. Просто оставайся на месте, и мы тебя столкнем.

Тут Бернард встал, Белл тоже, и все отправились пить чай.