Я отлично помню, что не описал Белл и Лилиан Дейл, и отчетливо сознаю, что чем дольше откладывать, тем труднее это будет сделать. Насколько было бы лучше, пойми читатель безо всякого описания, что обе – хорошенькие белокурые девушки, Белл – выше ростом и красивее, а Лили – почти такая же красавица, как сестра, и, возможно, милее.

Они были хорошенькие белокурые девушки, очень схожие между собой, чей портрет, отчетливо стоящий у меня перед глазами, я едва ли сумею изобразить так, чтобы читатель увидел разницу между сестрами. Обе были субтильные, чуть меньше среднего роста, Лили пониже, но так незначительно, что это помнилось, лишь когда они стояли рядом. И когда я назвал Белл более красивой, мне, наверное, следовало уточнить, что я просто имел в виду бо́льшую правильность черт. Кожа у обеих была очень светлая, того нежного розоватого оттенка, который мы не столько различаем, сколько угадываем по общему ощущению здоровья. Ни Белл, ни Лили не выглядели болезненно бледными, однако никто не назвал бы их розовощекими. Волосы их, темнее льняных, но гораздо светлее каштановых, с ярким золотым отливом, были настолько одинаковые и по мягкости, и по цвету, что никто, даже мать, не нашел бы отличий. У Белл, впрочем, они были гуще, так что Лили всегда говорила о своих жидких волосенках и восхищалась сестриными. Тем не менее головка у Лили была так же хороша, как у сестры, а для простых кос, какие носили обе девушки, особо пышной шевелюры и не требуется. Глаза у обеих были голубые, только у Белл – нежные и длинные, редко устремлявшиеся прямо на собеседника, а у Лили – круглее и ярче, и она всегда без смущения смотрела куда хочет. И личико у Лили было, быть может, менее овальное – менее безупречно овальное, – чем у сестры. Формой лба они не различались вовсе, а вот подбородок Белл достался более изящный, зато у Лили его украшала ямочка, что вполне восполняло неидеальность очертаний. Зубы у Белл были еще ровнее, чем у сестры, поэтому она чаще показывала их в улыбке, а вот ее более тонким губам, на мой взгляд, чуточку не хватало выразительности. Нос у нее был безупречный, а у Лили – чуточку широковат. Итак, неудивительно, что красавицей в семье считалась Белл.

Однако, быть может, самое сильное впечатление девушки производили не миловидностью черт и не изяществом фигуры, а спокойным достоинством без тени горделивой напыщенности и девичьей скромностью безо всякого намека на кривлянье. В них всегда ощущалась та уверенность, которую женщины неосознанно черпают в сознании своей чистоты и слабости. Сестры не боялись мужчин, да у них и не было оснований для такой боязни. Подобную девушку мужчина может обмануть, но не может оскорбить. Лили, как читатель, возможно, уже заметил, порой вела себя игриво, однако никогда не увлекалась настолько, чтобы собеседник забыл о должном уважении.

А теперь Лили была помолвлена, и дни ее игривости остались в прошлом. Грустный приговор, однако, боюсь, такова правда. И когда я думаю, что это правда – когда я вижу, что девушка, еще вчера резвившаяся, как котенок, должна оставить, и обычно оставляет, прежние забавы, как только становится невестой, мне грустно, что женская часть человеческого рода так торопится замуж. Впрочем, я не знаю, как исправить беду (если это беда), и сознаю, что не совсем верно ее назвал. Девушки спешат не замуж, они спешат любить, а как только рождается любовь, брак прибирает ее к рукам, и беда свершается.

Лили была помолвлена с Адольфусом Кросби – Аполлоном Кросби, как она по-прежнему его называла, поверив ему свою давнюю шутку. Для нее он впрямь был Аполлоном, как и должен быть для девушки ее милый. Он был красив, изящен, умен, уверен в себе, весел всегда, когда ей этого хотелось, однако умел говорить и о серьезных вещах. Он читал Лили вслух, объясняя ей то, что она по младости не понимала сама. У него был красивый голос, который мог звучать торжественно или печально, а мог звенеть от смеха, как у самой Лили. Разве такой мужчина не достоин быть Аполлоном для девушки, когда та призналась себе, что любит его?

Лили призналась себе и призналась ему. Читатель, возможно, упрекнет ее в скоропалительности. Однако Лили не видела причин откладывать свое согласие. Мистер Кросби ухаживал за ней со всеобщего одобрения. Когда он впервые приехал в Оллингтон на несколько дней, все поначалу думали, что ему больше нравится Белл. И Белл в своей тихой манере принимала восхищение гостя, ни с кем его не обсуждая и почти об этом не думая. Сердце Лили тогда было свободно. Тень Купидонова крыла еще не легла на tabula rasa в ее груди. С Белл было не так – не совсем так. О Белл тоже будет рассказано, но не на этой странице. Однако еще до знакомства с мистером Кросби она твердо положила, что должна преодолеть и уничтожить свое чувство. Мы можем сказать, что оно было преодолено и уничтожено, так что Белл ничуть бы не погрешила, выслушай она признания нового Аполлона. Почти печально думать, что такой человек мог завоевать любую из двух подобных девушек, но, боюсь, дело обстояло именно так. Аполлон в полном блеске могущества вскоре изменил свои предпочтения и еще до конца первого визита принялся оказывать младшей те мелкие знаки внимания, какие вначале оказывал старшей. Затем он приехал надолго, уже как гость сквайра, и не прошло месяца, как мистер Кросби сделался женихом Лили.

Можно было только восхищаться тем, как повела себя Белл, увидев, к чему все идет. Увидела она это очень скоро. Первые догадки забрезжили у нее в тот вечер, когда девушки обедали в Большом доме, оставив матушку есть (или не есть) зеленый горошек. Затем мистер Кросби уехал, и в следующие шесть или семь недель Белл говорила о нем гораздо чаще сестры. Она отметила, с каким жаром Кросби при прощании пообещал Лили скоро вернуться в Оллингтон. Лили приняла эти слова так, будто они вовсе к ней не относятся, однако Белл поняла их значение и, считая Кросби порядочным человеком, всякий раз отзывалась о нем по-доброму, подогревая чувство, которое, возможно, уже зародилось у сестры.

– Знаешь, он такой Аполлон, – заметила как-то Лили.

– Он джентльмен, это я знаю.

– О да. Мужчина не может быть Аполлоном, если он не джентльмен.

– И он очень умен.

– Наверное, да.

Лили уже не говорила, что он обыкновенный клерк. Вот Джон Имс – обыкновенный клерк, а Кросби если и клерк, то чрезвычайно высокого разряда. Одним и тем же словом называют такие разные должности! Секретарь местного совета и приходский писарь – оба клерки, но отличаются, как небо и земля! Что-то подобное внушила себе Лили, дабы не считать мистера Кросби презренным мелким служащим.

– Лучше бы он не приехал, – сказала миссис Дейл старшей дочери.

– Мне кажется, маменька, ты не права.

– Но если она к нему привяжется, а потом…

– Лили никогда по-настоящему не привяжется к мужчине, пока он не даст ей должных оснований. А если он ее любит, почему им не пожениться?

– Она еще так юна.

– Ей девятнадцать, и, если они заключат помолвку, до свадьбы может пройти еще год. Только незачем говорить таким тоном, маменька. Если ты скажешь Лили не подавать ему надежд, она не станет его слушать.

– У меня и в мыслях не было вмешиваться.

– Конечно, маменька, а значит, пусть все идет своим чередом. Мне самой мистер Кросби очень нравится.

– И мне, милая.

– И дядюшке тоже. Я бы не хотела, чтобы Лили вышла замуж по дядюшкиной указке.

– Уж надеюсь, такого не будет.

– И все-таки нужно считать благом, если она выберет человека, который ему по душе.

Так мать и старшая дочь обсуждали дело между собой. Затем приехал мистер Кросби, и еще до конца месяца предсказания Белл сбылись. И во время его короткого ухаживания все складывалось для влюбленных как нельзя лучше. Сквайр сразу объявил, что партия его устраивает, и в обычной своей холодной манере известил миссис Дейл, что мистер Кросби обладает доходом, позволяющим ему вступить в брак.

– Для жизни в Лондоне это довольно мало, – заметила миссис Дейл.

– Его доход выше, чем был у моего брата, когда тот женился, – возразил сквайр.

– Лишь бы она была счастлива с ним, как я была счастлива с вашим братом – в те недолгие годы! – ответила миссис Дейл и отвернулась, пряча навернувшуюся слезу.

И больше сквайр и его невестка об этом не говорили. Сквайр не сказал, что даст Лили приданое, – даже не пообещал, что поможет молодым на первых порах, как, безусловно, сделал бы в таком случае любой богатый дядюшка. Легко догадаться, что миссис Дейл сама эту тему не затрагивала. И она понимала, что сквайр не поделится с нею своими намерениями, какими бы они ни были. Это было неприятно, однако уж так сложились их отношения.

Бернард Дейл все это время жил в Оллингтоне безвыездно. Если миссис Дейл и решилась бы поговорить об этом предмете, то лишь с ним; с другой стороны, Бернард умел быть таким же скрытным, как его дядя. После возвращения мистера Кросби молодые люди, разумеется, много времени проводили вместе; как-то у них зашел разговор про девушек, и мистер Кросби упомянул о своем растущем чувстве к Лили.

– Полагаю, вам известно, что дядюшка хочет женить меня на старшей, – сказал Бернард.

– Я догадался.

– И думаю, так и будет. Она хорошенькая и вообще чистое золото.

– Да, да.

– Не буду притворяться, будто влюблен в нее без ума. Это, знаете ли, не в моей натуре. Однако когда-нибудь в ближайшее время я сделаю ей предложение, и, думаю, все будет благополучно. Дядя твердо пообещал мне восемьсот фунтов в год с поместья и приглашать нас на три месяца каждый год, если мы захотим. Я прямо ему сказал, что за меньшее не соглашусь, и он принял мои условия.

– Вы с ним отлично ладите.

– О да! Между нами никогда не было всей этой галиматьи про любовь, долг и все прочее. Думаю, мы отлично друг друга понимаем. Он знает, как хорошо быть в ладу с наследником, а я знаю, как хорошо быть в ладу с владельцем имения.

Думаю, следует признать, что Бернард Дейл в полной мере обладал практичностью и здравым смыслом.

– А что он даст младшей? – спросил Кросби. Когда он задавал этот чрезвычайно важный вопрос, внимательный наблюдатель различил бы в его голосе легкую дрожь.

– Вот чего не знаю, того не знаю. На вашем месте я бы спросил его самого. Дядюшка человек прямой и любит прямоту.

– Спросить у него вы, конечно, не можете?

– Да, это было бы неловко. Полагаю, с пустыми руками он ее не отпустит.

– Я бы тоже так думал.

– Но запомните, Кросби, – я не могу дать вам никаких заверений. Лили тоже чистое золото, и, раз она вам нравится, я бы на вашем месте спросил его без обиняков, что он намерен для нее сделать. Разумеется, это против моих интересов, поскольку каждый шиллинг, который он даст Лили, пойдет в конечном счете из моего кармана. Однако вы же знаете, я не такой человек, чтобы об этом думать.

Не будем задаваться вопросом, что знал по этому поводу Кросби; впрочем, можем сказать, что его не заботило, из чьего кармана возьмутся деньги, лишь бы они оказались в его собственном. Убедившись в чувствах Лили – получив от нее разрешение поговорить с дядей и обещание, что сама Лили поговорит с матерью, – он рассказал сквайру о своих намерениях. Сделал он это очень прямо и мужественно, как будто считал, что, прося о многом, и сам предлагает многое.

– У меня нет никаких возражений, – ответил сквайр.

– И вы позволяете мне считать, что я с ней помолвлен?

– Если она и ее мать согласны. Разумеется, вы знаете, что у меня нет над ней никакой власти.

– Она не выйдет замуж без вашего одобрения.

– Очень любезно с ее стороны так уважать дядюшку, – сказал мистер Дейл, и его слова резанули Кросби своей холодностью.

После этого он не отважился спросить о деньгах. «Что проку? – говорил он себе, пытаясь оправдать свое малодушие. – Даже если он не даст ей и шиллинга, мне уже поздно отступать». И он задумался о несправедливости, с которой сталкиваются мужчины. Прежде чем справляться о деньгах невесты, ты обязан сделать ей предложение, а после этого ответ уже ничего не меняет. Такие мысли несколько остудили его счастье. Лили была очень мила и очаровательна своей наивностью, своей чистотой и быстрым умом. Ни одно удовольствие не сравнилось бы с ухаживанием за Лили Дейл. Ее умение льстить жениху безо всякого намерения польстить дарило ему несказанную радость, какой он не знал прежде. «Можешь не сомневаться, – говорила она, – я буду любить тебя всем сердцем и всей душой». Прелестно; однако на что они будут жить? Неужто ему, Адольфусу Кросби, придется жить на северной стороне Нью-роуд женатым человеком с доходом восемьсот фунтов в год? Если только сквайр даст Лили столько же, сколько обещал Белл, все еще может устроиться.

Однако счастье Лили не смущали подобные мысли. О деньгах она имела понятие самое смутное, но честное. Она знала, что своих средств у нее нет, но считала обязанностью мужа подыскать все необходимое для семейной жизни. Знала Лили и то, что, не имея собственных средств, не вправе ждать роскоши от скромного жилища, которое ей приготовят. Ради жениха она надеялась, что дядя им чем-нибудь поможет, но вполне готова была доказать, что может быть хорошей женой бедняку. В прежних разговорах с сестрой Лили всегда утверждала, что без приличного дохода нечего и задумываться о любви. Однако восемьсот фунтов в год более чем выполняли это условие. У Белл взгляды были более романтичные. Она утверждала, что доход вообще не следует брать в рассмотрение. Если она полюбит мужчину, то согласится выйти за него, как бы он ни был беден. Таковы были их теории, и Лили осталась вполне довольна тем, как осуществила свою.

В те прекрасные дни ничто не мрачило ее счастья. Мать и сестра в один голос твердили, что избранник достоин ее любви. В первый же день, когда Лили сообщила матери о помолвке, то, как приняли это известие, довершило полноту ее блаженства.

– Ах, маменька, я должна кое-что тебе сказать! – воскликнула Лили, входя к матери в спальню после долгой прогулки с мистером Кросби по оллингтонским полям.

– Это насчет мистера Кросби?

– Да, маменька.

И все остальное было досказано не столько словами, сколько нежными объятиями и слезами счастья.

Покуда Лили сидела рядом с матерью, уткнувшись личиком ей в плечо, вошла Белл и встала на колени у ее ног.

– Дорогая Лили, – промолвила она, – я так за тебя рада.

И тут Лили, вспомнив, что, по сути, украла возлюбленного у сестры, обняла Белл за шею и поцеловала.

– Я с самого начала знала, что так будет, – сказала Белл. – Ведь правда, маменька?

– А я нет, – ответила Лили. – Даже не думала, что такое возможно.

– А мы думали – я и маменька.

– Правда? – спросила Лили.

– Белл мне сказала, что так будет, – признала миссис Дейл. – Однако я поначалу не могла себя убедить, что он достаточно хорош для моего ангела.

– Ах, маменька, не говори так! Ты должна думать, что он достаточно хорош для чего угодно.

– Я буду думать, что он очень хороший.

– Кто может быть лучше? И потом, вспомни, от чего он ради меня отказывается! И чем я могу ему отплатить? Что я могу ему дать?

Ни миссис Дейл, ни Белл не были согласны с таким взглядом; они считали, что Лили дает не меньше, чем получает. Впрочем, обе сказали, что мистер Кросби – само совершенство, зная, что лишь такими заверениями могут сделать Лили счастливой. И Лили была совершенно счастлива тем, как мать и сестра хвалят ее милого и радуются за нее.

Вскоре после этого пришел Джонни Имс. Когда бедняга стремительно ушел, даже не попрощавшись, миссис Дейл и Белл печально переглянулись, но не успели составить никакого плана, потому что Лили пробежала через лужайку и была уже под окнами.

– В конце кустов мы увидели дядю Кристофера и Бернарда, так что я сказала Адольфусу, чтобы дальше он шел один.

– А знаешь, кто сюда приходил? – спросила Белл.

Миссис Дейл промолчала. Будь у нее время поговорить со старшей дочерью, о визите Джонни сейчас бы не упомянули.

– Кто-то приходил, пока меня не было? Если так, недолго он тут пробыл.

– Бедный Джонни Имс, – сказала Белл.

Лили вспыхнула румянцем, вспомнив, что друг детства тоже ее любил и лелеял надежды. Сейчас он услышал известия, положившие надеждам конец. Все это она поняла в один миг, но поняла и то, что должна скрыть свое понимание.

– Милый Джонни! – проговорила она. – Почему он меня не дождался?

– Мы сказали ему, что ты вышла, – ответила миссис Дейл. – Без сомнения, он скоро снова заглянет.

– И он знает?..

– Да. Я подумала, ты не обидишься, если я ему сообщу.

– Конечно, маменька. И он вернулся в Гестуик?

Мать не ответила, и больше они про Джонни Имса не говорили. Каждая из них в точности знала, как обстоят дела, и каждая знала, что другие это понимают. Все три его любили, но не восхищались им, как мистером Кросби. Джонни Имс не годился бы в женихи их ненаглядной Лили. И миссис Дейл, и Белл обе так чувствовали и все равно любили его за чувства к ней и за то почтительное смирение, что вынуждало его молчать о своей любви. Бедный Джонни! Однако он молод – только-только вышел из мальчишеских лет – и оправится от удара, а романтические воспоминания останутся с ним и, возможно, даже пойдут ему на пользу. Так женщины думают о тех, кто полюбил рано и безответно.

Однако сам Джон Имс, когда он ехал обратно в Гестуик, позабыв о шпорах и сунув перчатки в карман, думал иначе. Он никогда не обещал себе успеха с Лили и даже всегда мысленно повторял, что надежды у него нет, но теперь, когда она и впрямь дала слово другому, когда уже почти что стала чужой женой, отчаяние его было таким же безутешным, как если бы он прежде надеялся по-настоящему. Бедняга так и не посмел сказать Лили о своей любви, но знал, что она обо всем догадывается, и теперь не смел предстать перед ней в роли незадачливого влюбленного. И еще по пути домой Джонни Имс думал о другой своей любви – думал без удовольствия, с которым, надо полагать, размышляют о своих победах Лотарио и Дон Жуаны. «Наверное, я женюсь на ней, и на этом со мной все будет кончено», – сказал он себе, вспоминая записку, которую написал ей в помрачении ума. У миссис Ропер был скромный праздничный ужин; Амелия и миссис Лупекс приготовили пунш. После ужина Джонни по некой случайности остался в гостиной наедине с Амелией и, разгоряченный возлияниями, принялся клясться ей в своей страсти. Амелия скорбно покачала головой и убежала наверх, так и не позволив себя обнять. Однако в тот же вечер, еще до того, как Джонни склонил голову на подушку, служанка передала ему записку – отчасти покаянную, отчасти нежную, отчасти суровую: «Если вы поклянетесь, что ваша любовь честна и достойна, я, так и быть, возможно, соглашусь увидеться с вами через дверную щелку и сказать, что вы прощены». Предательский карандаш лежал под рукой, и Джонни написал требуемые слова: «Единственная цель моей жизни – назвать вас моей навеки». Амелия сомневалась, будет ли иметь юридическую силу обязательство, написанное не чернилами, а карандашом. Сомнения были мучительны, тем не менее она сдержала слово – увиделась с Джонни через дверную щелку и простила ему порывистость в гостиной, возможно, щедрее, чем требовалось. «Господи, как же она хороша с распущенными волосами!» – думал Джонни, когда, все еще под действием винных паров, укладывался на подушку. Однако теперь, по пути из Оллингтона в Гестуик, он вспоминал рассыпанные пряди Амелии без прежнего восторга. И он думал о Лили Дейл и прощании с ней накануне своего отъезда в Лондон. «О встрече с вами я буду мечтать сильнее, чем о встрече с кем-либо еще», – сказал он тогда и с тех пор часто думал об этих словах, гадая, поняла ли она их как нечто большее, чем уверения в дружбе. И еще он в мелочах помнил ее платье в тот день. Оно было старое, коричневой шерсти, виденное им уже много раз, и, по правде сказать, особой красотой не отличалось. «Ненавижу это платье!» – еще прежде говорила о нем Лили. Однако для Джонни оно было свято, и он охотно носил бы его лоскуток у сердца как талисман. Как же удивительна эта страсть, о которой мужчины говорят, признаваясь себе, что влюблены. При одном условии она гаже всего на свете, и тогда мужчина уподобляется скоту, при другом – всего прекраснее, и тогда он подобен богу! На этом мы оставим бедного Джонни Имса на пути в Гестуик страдать и от низкой любви, и от благородной.

Лили, идя под руку с женихом по дорожке среди кустов и поминутно заглядывая ему в лицо, увидела дядю и Бернарда.

– Дальше я не пойду, – сказала она, останавливая его. – Дядюшка вечно мучает меня своим старомодным остроумием. И с вами, сэр, я уже на сегодня наговорилась. Не забудь заглянуть ко мне завтра до охоты.

И она повернула к дому.

Мы можем заодно узнать, о чем говорили дядюшка и племянник, прогуливаясь по широкой гравийной дорожке позади Большого дома.

– Бернард, – начал старик, – мне бы хотелось, чтобы ты уладил дело между тобой и Белл.

– Есть причина спешить, сэр?

– Да, есть. Вернее, поскольку я ненавижу любую спешку, я бы сказал, что есть причина не мешкать. Однако я не хочу тебя принуждать. Если кузина тебе не нравится, так и скажи.

– Она мне нравится, сэр, только мне думается, в таких делах лучше действовать постепенно. Я вполне разделяю вашу нелюбовь к спешке.

– Времени прошло уже много. Видишь ли, Бернард, я собираюсь пожертвовать в твою пользу значительную часть дохода.

– Я очень признателен.

– Детей у меня нет, так что я всегда смотрел на тебя как на сына. Однако нет причин, отчего дочь брата Филипа не должна быть мне так же дорога, как сын брата Орландо.

– Конечно, сэр. Вернее, дочери.

– Это мое дело, Бернард. Младшая выходит за твоего друга, и, поскольку его доход позволяет содержать жену, думаю, моя невестка должна быть довольна партией. От нее не ждут, что она будет делиться своим небольшим доходом, как было бы, выйди Лили за бедняка.

– Вряд ли она могла бы выделить им много.

– Люди должны следовать обстоятельствам. Я не склонен ставить себя на место родителя для обеих. Ничто этого от меня не требует, я не буду поддерживать ложных надежд. Если бы я знал, что между тобой и Белл все слажено, я был бы доволен тем, как распорядился своими деньгами.

Отсюда Бернард заключил, что ожидания бедного Кросби едва ли оправдаются. Однако он различил также – или думал, что различил, – своего рода предостережение в словах дядюшки. «Я обещал тебе восемьсот фунтов годовых для жизни с женой, – гласило оно. – Однако если ты не примешь мое предложение сейчас же или не дашь понять, что оно будет принято, я вполне могу передумать – тем более что другая моя племянница скоро выходит замуж. Если я дам большое приданое Белл, мне незачем заботиться о Лили. Но если ты откажешься от Белл и состояния, почему бы мне…» – и так далее. Так Бернард истолковал дядюшкины слова.

– Я не хочу дольше откладывать, – сказал Бернард, – и, если желаете, немедленно посватаюсь к Белл.

– Если ты готов, я не вижу причин медлить.

И, условившись обо всем, они приветствовали будущего родственника дружескими улыбками и ласковыми словами.