Было начало июня, когда Лили отправилась к дяде в Большой дом просить за Хопкинса – просить, чтобы Хопкинсу вернули все привилегии главного садовника Большого дома. В этом была некоторая нелепость, учитывая, что никто его этих привилегий не лишал, однако ссора заключалась в следующем.

Уже много лет между Хопкинсом и управляющим Джоллифом существовал спорный вопрос касательно… навоза. Хопкинс делал вид, будто может брать его, когда вздумается, никого не спрашивая. Джоллиф в ответ намекнул, что, коли так, пусть Хопкинс забирает весь навоз. «Но не могу ж я его есть», – сказал Хопкинс. Джоллиф только фыркнул, подразумевая (так считал Хопкинс), что, хотя садовник не может съесть груду навоза длиной пятьдесят футов и высотой пятнадцать – не может съесть буквально, – он может обратить ее в съестное для собственной выгоды. Так началась великая распря. Бедного сквайра, разумеется, призвали в судьи, и тот, оттягивая решение, сколько мог, в конце концов вынужден был под напором Джоллифа постановить, что Хопкинсу нельзя брать ничего без спросу. Хопкинс, когда хозяин сообщил ему вердикт, прикусил старую губу и молча повернулся на старых каблуках. «Во всех других именьях так», – пытался оправдаться сквайр. «В других имениях!» – фыркнул Хопкинс. Где сыщешь другого такого садовника? Едва ли надо говорить, что он решил не подчиняться приказу. Джоллиф на следующее утро известил сквайра, что приказ нарушен. Сквайр молча злился, мечтая, чтобы Джоллифа насмерть завалило упомянутой кучей. «Если все станут делать, кто что хочет, – сказал Джоллиф, – никакого порядка не останется». Сквайр понимал, что коли приказ отдан, то должен исполняться, и после долгих душевных терзаний решил объявить Хопкинсу войну.

На следующее утро он увидел, как старик в одиночку катит на огород большую тачку навоза. Обычно Хопкинсу не приходилось выполнять такие работы самолично. У него был помощник, который колол дрова, носил воду и катал тачки, – один, а часто и два. Сквайр, заметив ослушника, велел тому остановиться.

– Хопкинс, – сказал он, – отчего вы не спросили разрешения, прежде чем брать навоз?

Старик отпустил тачку, глянул хозяину в лицо, плюнул на ладони и вновь взялся за рукояти.

– Хопкинс, так не годится, – произнес сквайр. – Стойте, где стоите.

– Что не годится? – вопросил Хопкинс, по-прежнему держа рукояти тачки, но вперед пока не продвигаясь.

– Поставьте тачку, Хопкинс.

И Хопкинс ее поставил.

– Вы понимаете, что прямо нарушаете мой приказ?

– Сквайр, я здесь уже почти семьдесят лет.

– Даже если бы вы проработали здесь сто семьдесят лет, не дело, чтобы в имении было больше одного хозяина. Хозяин здесь я, и я намерен положить этому конец. Отвезите навоз обратно на двор.

– Обратно на двор? – очень медленно повторил Хопкинс.

– Да, обратно на двор.

– Что… у всех на глазах?

– Да. Вы не подчиняетесь мне у всех на глазах?

Хопкинс мгновение медлил, глядя в сторону и качая головой, как будто должен был хорошенько подумать, но, хорошенько подумав, нашел наконец-таки верное решение. Он схватил тачку и почти рысью поспешил со своей добычей в огород. При такой прыти сквайр не мог бы его остановить, да мистер Дейл и не хотел драться со слугой. Но он в ярости крикнул садовнику вслед, что если тот его не послушается, то будет жалеть об этом всегда. Хопкинс на бегу покачал головой, выгрузил тачку перед огуречным парником, тут же вернулся к хозяину и вручил ему ключ от оранжереи.

– Хозяин, – сказал Хопкинс, пересиливая одышку, – вот… вот ключ. Конечно, мне не нужно предупреждения, и жалованье за неделю можете не платить. Домик освобожу до вечера, а что до богадельни, думаю, меня примут сразу, если ваша честь напишет им записку.

Как хорошо знал сквайр, у Хопкинса имелись триста или четыреста фунтов, так что слова про богадельню, очевидно, были добавлены для пущей мелодраматичности.

– Не дурите, – рявкнул сквайр, почти скрежеща зубами.

– Знаю, я вел себя как дурак, – ответил Хопкинс. – Не удержал себя в руках. Взыграло ретивое. Ежели человек не может удержать себя в руках, лучше ему уволиться и умереть в богадельне.

И он вновь протянул ключ. Однако сквайр ключа не взял, так что Хопкинс продолжал:

– Наверное, мне лучше следить за освещением и прочим, мистер Дейл, пока вы не найдете замену. Жаль будет, если виноград пропадет, а он, вы видели, весь годится на стол. Никогда еще такого урожая не было. Я с ним возился, ни одной ночи как следует не спал с февраля. Тут никто в винограде не смыслит, да и вообще нигде в округе. Графский главный садовник нисколько своего дела не знает, а и знал бы, сюда бы не пошел. Думаю, мне нужно оставить ключ у себя, пока вы не найдете замену, мистер Дейл.

Так наступило двухнедельное междуцарствие, ужасные страницы в анналах Оллингтона. Хопкинс по-прежнему жил в своем домике и усердно пестовал виноград. Пестуя виноград, он приглядывал и за всем остальным в оранжерее, но не заглядывал в сад, не брал жалованья – отсылал обратно сквайру деньги, которые ему пытались вручить, – и всем твердил, что уволен. Он постоянно ходил с каким-то жутким сельскохозяйственным орудием в руке, с которым, как утверждали, собирается напасть на Джоллифа, но Джоллиф мудро избегал попадаться ему на глаза.

Как только миссис Дейл и Лили решили, что бегство из Малого дома отменяется, Лили сообщила об этом Хопкинсу.

– Мисс, – ответил тот, – когда я говорил с вами и вашей матушкой, я знал, что вы послушаетесь голоса разума.

Лили ничего другого и не ждала – она знала, что Хопкинс, разумеется, припишет заслугу убедительности своих речей.

– Да, – сказала она, – мы решили остаться. Дядюшка этого желает.

– Желает! Скажете тоже, мисс. Это не просто желание. Мы все этого желаем. Давайте разберемся, что к чему. Вот есть дом…

– Хопкинс, мы все уже решили. Мы остаемся. А спросить я хотела вот что: не поможете ли вы разобрать вещи?

– Что? Прям нынче вечером?

– Да. Мы хотим, чтобы к их возвращению из Гестуика все уже стояло по местам.

Хопкинс почесал в затылке. Он не хотел сдаваться на предложение, которое могло показаться детским, но в конце концов уступил, чувствуя, что дело само по себе хорошее. Миссис Дейл согласилась, посмеиваясь над капризом Лили, так что по крайней мере часть вещей распаковали довольно быстро, и Лили с Хопкинсом стали на время очень близки. Впрочем, распаковка и расстановка была еще не закончена, когда разразилась война из-за навоза, посему Хопкинс, когда не сумел удержать себя в руках, пришел к Лили и, повергнув к ее ногам всю тяжесть и всю славу прожитых лет, взмолился, чтобы она уладила дело.

– Меня убивает, мисс, когда я вижу, как они обрезают спаржу. Это не обрезка, это вырезка, и хорошего, и плохого, под одну гребенку. И они сажают растения, где я не хотел, хотя знают, что я этого не хотел. Я стою рядом и молчу. Я скорее умру. Но, мисс Лили, уж сколько я выстрадал, потому что не удержал себя в руках… вы всё знаете, мисс… никто не поймет… никто… никто… никто. – И Хопкинс, отвернувшись, заплакал.

– Дядюшка, – сказала Лили, тихонько подходя к сквайру, когда тот сидел в кресле, – я пришла просить вас о большом одолжении.

– О большом одолжении. Что ж, вряд ли я сумею в чем-нибудь тебе сейчас отказать. Надеюсь, ты не попросишь пригласить еще одного графа?

– Еще одного графа! – воскликнула Лили.

– Да. Ты не слышала? Мисс Белл вчера была здесь, настаивала, чтобы я пригласил на свадьбу лорда Де Геста и его сестру. Мне думается, это какая-то общая интрига Белл и леди Джулии.

– Конечно, вы их пригласите.

– Конечно. Куда я денусь? Это все очень хорошо для Белл, которая уедет с милым в Уэльс, а я что буду делать с графом и леди Джулией после их отъезда? Ты придешь мне помочь?

Лили в ответ заверила, что, конечно, придет и поможет.

– Вообще-то, – сказала она, – я думала, нас всех пригласили на весь день. А теперь про одолжение. Дядюшка, вы должны простить бедного Хопкинса.

– Простить! Чушь собачья!

– Обязательно должны. Вы не представляете, как он страдает.

– Как я могу простить человека, который не прощает меня? Он бродит повсюду с таким видом, будто хочет кого-то убить, ничего не делает, возвращает мне жалованье, а все потому, что отказался поступить, как велено. Как я могу его простить?

– Почему нет, дядюшка?

– Это он будет меня прощать. Он отлично знает, что может вернуться, когда захочет, да он, собственно, никогда и не уходил.

– Но он так несчастен!

– Как я могу сделать его счастливее?

– Подите к нему и скажите, что простили его.

– Тогда он примется со мной спорить.

– Нет, не думаю. Он слишком убит горем, чтобы спорить.

– Ах, ты не знаешь его, как я. Все беды мира не умерят его гордыню. Разумеется, я пойду, раз ты меня просишь, но такое впечатление, что меня вынуждают уступать всем. Я много слышу о чужих чувствах, а вот о моих никто не думает.

Он был не в лучшем расположении духа, и Лили почти пожалела о своей настойчивости; однако она все же убедила его пойти к садовнику, а по пути пообещала думать о нем всегда-всегда. Сцену с Хопкинсом здесь описать невозможно – она заняла бы слишком много из оставшихся нам нескольких страниц. Боюсь, должен признаться, что сквайр не выговорил для себя ничего почетнее договора о взаимном прощении. Хопкинс с большим самоуничижением признал, что не удержал себя в руках, когда у него взыграло ретивое, но так ведь и было из-за чего! Он не мог остановиться и, безусловно, сказал в свое оправдание не меньше, чем в осуждение своих грехов. В целом победа осталась за ним, и никто больше не смел препятствовать его набегам на навозную кучу. Покорность хозяину он выразил главным образом тем, что согласился принять жалованье за две недели безделья.

Благодаря этому мелкому происшествию Хопкинс не так изводил Лили по поводу несостоявшегося переезда, как она ожидала. Впрочем, это избавление не распространялось на миссис Хирн, миссис Крамп, а главное, на миссис Бойс. Все они с большим или меньшим интересом наблюдали за демаршем Хопкинса, но Малый дом занимал их куда живее. Никакими словами о том, что садовник упорно не берет жалованья, не удавалось сбить миссис Хирн с куда более важного вопроса, покрасят ли дом не только снаружи, но и внутри. «Ах, – сказала она, – думаю, я тоже присмотрю жилье в Гестуике и упакую парочку одеял». Лили ничего не ответила, чувствуя, что это часть ожидаемой кары. «О-хо-хо, – сказала обеим девушкам миссис Крамп, – конечно, мы бы по вам скучали, да и поселить на ваше место могли кого похуже, но чего ради вы упаковали все свои вещи в ящики, только чтобы снова их вытащить?»

– Мы передумали, миссис Крамп, – довольно строго ответила Белл.

– Да уж вестимо, передумали они. Таким, как вы, завсегда можно передумать, а вот ежели мы передумаем, нам это даром не пройдет.

– И нам тоже! – заметила Лили. – Ладно, миссис Крамп, не важно. Просто отправляйте нам наши письма пораньше, и мы не будем ссориться.

– О, письма, чтоб им сгореть! Лучше б их вовсе не было. Тут вчера заявился один наглец. Уж не знаю, откуда он взялся – из Лондона, кажись. И то ему не так, и это не эдак, и вообще все неправильно, а потом и вовсе заявил, что уволит меня.

– Ай-ай-ай, это совсем не годится.

– Уволит меня! Два пенса и фартинг в день. Так я ему сказала, пусть увольняет на здоровье, а с посылками и прочим пусть сам и возится. Письма, тоже мне! Чего они хотят от почтмейстерш, если не могут платить им больше двух пенсов и фартинга в день?

И так за шквалом негодования, которое миссис Крамп обрушила на лондонского инспектора, Лили и Белл отчасти спаслись от того, что могло бы перепасть на их долю; однако ж оставалась еще миссис Бойс. Дабы завершить историю миссис Крамп, добавлю, что ее не уволили и она до сих пор получает от короны свои два пенса и фартинг. «До чего же сварливая старуха», – заметил инспектор везшему его кучеру. «Да, сэр, о ней все так говорят. Миссис Крамп никому не переделать».

К миссис Бойс Лили и Белл тоже отправились вдвоем.

– Если она сделается совсем несносной, я сверну разговор на твою свадьбу, – предупредила Лили.

– Нисколько не возражаю, – ответила Белл, – только не знаю, что о ней говорить. Выходить замуж за доктора – очень заурядное дело.

– Ничуть не более заурядное, чем выйти замуж за пастора, – возразила Лили.

– Ничего подобного. Свадьба пастора – большое событие. Пасторы принадлежат к одному кругу со сквайрами, не то что доктора или юристы. Мне кажется, юристы вообще не женятся в деревне, им полагается жениться в Лондоне. А вот свадьба сельского врача особых разговоров не заслуживает.

Миссис Бойс, вероятно, думала так же, поскольку не стала начинать беседу с предстоящей свадьбы. Едва две девушки сели, она тут же заговорила о доме и начала выражать свое величайшее удивление – удивление и радость – по случаю того, что их планы переменились.

– Куда лучше, если родственники живут в согласии, – заметила она.

– Мы никогда и не ссорились, – сказала Белл.

– О да, ничуть не сомневаюсь. Я всегда говорила, как приятно видеть вас вместе с вашим дядюшкой. И когда мы узнали, что вас вынуждают съехать…

– Нас никто не вынуждал, миссис Бойс. Мы хотели перебраться в Гестуик, потому что думали, маменьке там будет удобнее, а теперь не едем, потому что передумали, хотя миссис Крамп и считает, что это нехорошо.

– А правда, что дом покрасят? – спросила миссис Бойс.

– Думаю, правда, – ответила Лили.

– Снаружи и внутри?

– Это надо было когда-то сделать, – заметила Белл.

– Да, конечно, но я должна сказать, со стороны сквайра это исключительная щедрость. На ваш дом потребуется очень много краски. Хотела бы я, чтобы церковная комиссия покрасила наш, но для духовенства никто ничего не делает. Я чрезвычайно рада, что вы остаетесь. Как я сказала мистеру Бойсу, что бы мы без вас делали? Думаю, сквайр решил не сдавать Малый дом.

– Он никогда и не думал его сдавать.

– А если в доме никто не будет жить, он станет ветшать и разваливаться, верно? Придется ли вашей матушке заплатить что-нибудь за квартиру в Гестуике, которую она собиралась нанять?

– Честное слово, не знаю. Белл сумеет рассказать вам про это лучше меня, поскольку квартирой занимался доктор Крофтс. Я уверена, доктор Крофтс говорит ей все.

Таким образом она сменила тему и дала миссис Бойс понять, что, какие бы тайны ни окутывали это событие, ей их сегодня не раскроют.

Свадьбу доктора Крофтса и Белл назначили на середину июня, и сквайр, дабы придать торжеству как можно больше пышности, распахнул для такого случая двери собственного дома. Лорда Де Геста и леди Джулию, как уже рассказано, пригласили по особой договоренности между ее милостью и Белл. Полковник прибыл из Торки вместе с леди Фанни и впервые за много лет вступил под отцовский кров. Бернард отца не сопровождал. За границу он еще не уехал, но в силу некоторых обстоятельств чувствовал, что на этой свадьбе ему будет не совсем уютно. Венчание совершил мистер Бойс, которому, как подробно написала местная газета, сослужил преподобный Джон Джозеф Джонс, магистр, выпускник кембриджского Колледжа Иисуса, ныне младший священник церкви Святого Петра в Нортгейте, Гестуик. У объявления имелся один изъян – никому из читателей не хватило терпения прорваться дальше слов «преподобный Джон Джозеф Джонс», посему о бракосочетании Белл и доктора Крофтса узнали не так широко, как можно было желать.

Свадьба прошла замечательно. Сквайр был само радушие и принимал гостей так, словно и впрямь им рад. Хопкинс, вполне сознающий свой триумф, украсил старые комнаты цветами и зеленью с усердной заботой, к огромному удовольствию обеих девушек. Развешивая венки и расставляя букеты, он позволил себе лишь одно выражение чувств, достойное быть упомянутым на этих страницах. Лили подбадривала старика, Белл в ту минуту рядом с ними не было.

– Хотел бы я украшать дом для тебя, моя родненькая! – воскликнул старик. – Как бы я хотел украшать дом для тебя!

– Так куда лучше, Хопкинс, – печально ответила она.

– Не с ним, конечно, – продолжал садовник. – Для него бы я и цветочка не принес. С другим.

Лили промолчала. Она знала, что старик выражает общее желание. Она не произнесла больше ни слова, а тут и Белл вернулась.

Однако не было на свадьбе никого веселее Лили. Она флиртовала со старым графом, пока тот не объявил, что сам на ней женится. Никто из видевших Лили в тот вечер и не знавших ее недавней истории не заподозрил бы, что чуть более полугода назад ее жестоко обманул жених. А те, кто ее знал, не догадывались, что тогдашние страдания оставили в ее душе рану, которую она сама считает неисцелимой. Но хотя она считала себя изувеченной навсегда – как человек, потерявший в бою правую руку, – утратить руку не значило для нее утратить весь мир. Пуля, оставившая ее калекой, не отняла у нее жизнь, и Лили считала постыдным словом или взглядом прилюдно жаловаться на свое несчастье. «Вдовы по-прежнему едят и смеются, – говорила она себе, – а он не умер». Посему Лили решила радоваться жизни, и здесь я могу сказать, что решение свое она исполнила не только внешне, но и по-настоящему. «Вы очень славный и, я знаю, будете добры к Белл», – сказала она Крофтсу, когда молодые шли садиться в экипаж.

– По крайней мере я постараюсь, – отвечал он.

– И я рассчитываю, что ко мне вы тоже будете добры. Помните, вы женились на всей семье, сэр. И не верьте ни слову из того, что этот злой человек говорит в своих романах о тещах. Он наделал немало вреда, затворив от половины английских дам двери их дочерей.

– Он не затворит от миссис Дейл мою дверь.

– Помните свои слова. А теперь счастливого пути.

Так молодые уехали, а Лили осталась флиртовать с лордом Де Гестом.

О ком еще надо сказать слово-другое до того, как я позволю усталому перу выпасть из моей руки? Сквайр после долгой внутренней борьбы признал, что не был к невестке так добр, как она того заслуживает. Он это признал и постарался загладить прошлые ошибки; думаю, я могу сказать, что его усилия не будут приняты миссис Дейл неблагосклонно. Посему я склонен надеяться, что жизнь и в Большом доме, и в Малом скоро станет приятнее, нежели в прежние дни. Лили вскоре заполучила балморалские ботинки или по крайней мере убедилась, что дядин подарок дает возможности приобрести их, когда ей вздумается. Она говорила даже о том, чтобы купить клетку для белки, но я не знаю, зашла ли ее расточительность так далеко.

Лорда Де Курси мы оставили страждущим от подагры и скверного нрава в замке Курси. О да! Ему жизнь на склоне лет особых радостей не сулила. Жена от него уехала и прямо заявила зятю, что не вернется ни за что на свете. «Даже если буду голодать!» – сказала она. Графиня имела в виду, что останется тверда в своем намерении, даже если лишится кареты и лошадей. Бедный мистер Гейзби отправился в Курси, где имел чрезвычайно тягостный разговор с графом, но в конечном счете он добился того, за чем приехал, и графиня осталась в Баден-Бадене влачить полуголодное существование – то есть у нее карета всего с одной лошадью.

Касательно Кросби я склонен полагать, что он вернул себе былую власть над управляющими. Он знал свое дело и мог с ним справиться, чего, вероятно, не скажешь о мистере Баттеруэлле, о мистере Оптимисте или о майоре. В таких обстоятельствах он не мог не подчинить их себе, но во всем остальном звезда его так больше в зенит и не поднялась. Он обедает в клубе почти ежедневно, и там нашлись люди, с которыми он обычно составляет маленький кружок. Однако это не прежний Кросби, известный в Белгравии и на Сент-Джеймс-стрит. Он смело повел свое утлое суденышко в глубокие воды и храбро одолевал волны, пока удача была на его стороне. Однако он разленился из-за своего везения и забыл правила навигации, перестал бросать лот и ставить на мачту впередсмотрящего, оттого первый же риф разбил его корабль в щепки. Его жену, леди Александрину, можно видеть вместе с матерью в одноконной карете на улицах Баден-Бадена.