В поезде на полпути к Лондону Имс вынул из кармана письмо и перечел. Первую часть пути он думал о другом, но постепенно решил сейчас об этом не думать и, дабы отвлечься, вернулся к письму. Оно было от Крэделла и гласило:

Ведомство подоходного налога, * мая 186***

Дорогой Джон!

Надеюсь, мои известия тебя не рассердят и то, что я пишу, не заставит тебя думать, будто я изменил нашей великой дружбе. Ничье [слово это было подчеркнуто] расположение я не ценю так, как твое, и хотя убежден, что после слов, которые ты говорил при мне неоднократно, у тебя нет справедливых оснований на меня сердиться, тем не менее в делах сердечных чужие чувства порой очень трудно понять, а когда затронута дама, иногда случаются ссоры.

Имс, когда в первый раз дошел до этого места, сразу понял, что будет написано дальше. «Бедняга Кодль! – сказал он себе. – Его захомутали, и он уже не выпутается».

Так или иначе, дело зашло так далеко, что я уже не могу ничего изменить, да и никакие земные соображения меня бы к этому не понудили. Узы дружбы очень сильны, но узы любви нерушимы. Конечно, мне известно все, что было между тобой и Амелией Ропер. Многое я слышал от тебя раньше, остальное она теперь рассказала мне с той чистосердечной прямотой, которая составляет самую примечательную черту ее характера. Она созналась, что некогда испытывала к тебе симпатию и ты своей настойчивостью вынудил ее считать себя твоей нареченной пассией [Крэделл, возможно, не вполне понимал, что означает употребленное им изящное слово]. Но теперь между вами все должно быть кончено. Амелия обещала быть моей [эти слова тоже были подчеркнуты], и моей я намерен ее сделать. От всей души желаю, чтобы улыбки Л. Д. утешили тебя в этом разочаровании.

Твой искренний друг

P. S. Наверное, лучше рассказать тебе всё. У миссис Ропер были некоторые затруднения по поводу дома. Арендная плата чуточку просрочена, и некоторые счета не оплачены. Поскольку она объяснила, что до этой беды ее довели ужасные Лупексы, я согласился взять дом в свои руки и дал одному или двум торговцам обязательства на небольшие суммы. Разумеется, она их возместит, но сейчас ей самой отказываются что-либо отпускать в долг. Управлять домом будет она, но владельцем, по сути, буду я. Полагаю, тебе не с руки теперь здесь оставаться, но я думаю, что уговорю переселиться туда кого-нибудь из наших – скажем, человек шесть. Так предлагает миссис Ропер, и мне кажется, она придумала неплохо. Первым делом нам предстоит избавиться от Лупексов. Мисс Спрус уедет на следующей неделе. Мы сейчас принимаем пищу у себя в комнатах, так что Лупексам есть нечего. Однако им все как с гуся вода, и они по-прежнему занимают гостиную и лучшую спальню. Мы намерены после вторника их выставить, а все их вещи отправить в ближайший паб.

Бедняга Крэделл! Имсу, когда тот, откинувшись на сиденье, размышлял о бедствии, которое постигло его друга, собственное положение почти начало нравиться. Разумеется, он несчастнейший из людей. Лишь ради одного стоило бы жить, и этого единственного он получить не может. Последние три дня он подумывал о том, чтобы броситься под паровоз, и еще не до конца от этой мысли отказался, и тем не менее его место было эмпиреями в сравнении с тем, что уготовал себе бедняга Крэделл. Не только стать мужем Амелии Ропер, но и взять за ней в приданое все долги будущей тещи! Оказаться владельцем захудалого пансиона – владельцем в том, что касается ответственности, но не возможной прибыли! И, чуть ли не хуже всего, начинать карьеру с Лупексами на шее. Воистину, бедняга Крэделл!

Имс до отъезда не забрал свои вещи из пансиона, поэтому решил сразу ехать на Бертон-Кресент – не с тем, чтобы провести там еще хотя бы ночь, но с тем, чтобы попрощаться, поздравить Амелию и окончательно уладить дела с миссис Ропер. В предыдущей главе я упустил упомянуть еще одно обстоятельство: граф перед расставанием сказал ему, что неудача с Лили ничего не изменит касательно денег. Джон, разумеется, отнекивался, говорил, что ему ничего не нужно и в данных обстоятельствах он ничего не примет, однако граф умел настаивать на своем, настоял и в этот раз. Посему наш друг возвращался в Лондон богачом и мог сказать миссис Ропер, что отправит ей чек на оставшуюся небольшую сумму, как только доберется до службы.

Джон прибыл в середине дня – не рассчитывая свой приезд так, как принято у государственных служащих, которые обычно достигают столицы не ранее чем за полчаса до времени, когда им надлежит быть в присутствии. Однако он вернулся на два дня раньше срока и сбежал из деревни, как будто Лондон в мае куда милей ему лесов и полей. Однако ни Лондон, ни леса, ни поля не имели отношения к его бегству. Джон поехал в Гестуик, чтобы броситься к ногам Лили Дейл. Поехал, как он теперь признавался себе, с надеждой почти ликующей, и теперь возвращался, потому что Лили не захотела видеть его у своих ног. «Я любила его – его, Кросби, – больше всего остального мира. Ничто не изменилось. Я люблю его больше всего остального мира». Именно эти слова погнали его в Лондон, и после этих слов ему было все равно, доберется он до службы на два дня позже или на два дня раньше. Тесный кабинетик, даже оглашаемый колокольчиком и голосом сэра Раффла, больше отвечал нынешнему состоянию его духа, чем гостиная леди Джулии. Посему он решил вернуться к сэру Раффлу в тот же день и прогнать со своего кресла кого-то, кто временно там водворился. Но первым делом он заедет на Бертон-Кресент и простится с Роперами.

Дверь открыла верная Джемайма. «Мистер Имс! Мистер Имс! Ох ты ж боже мой! – И бедная девушка, всегда державшая в пансионе его сторону, воздела руки и посетовала на судьбу, обездолившую ее любимца. – Вы, верно, уже все знаете, мистер Джонни?» Мистер Джонни ответил, что вроде бы знает, и спросил хозяйку дома. «Да, конечно, она здесь. Из-за Лупексов она особо не выходит. Хорошенькое дельце! Ни обеда, ничего. А ящики эти мисс Спрус. Она уезжает, прям сию минуту. Вы их всех найдете наверху, в гостиной». Итак, Джон поднялся в гостиную, где застал и мать, и дочь, а с ними мисс Спрус, плотно упакованную в чепец и шаль.

– Не надо, мамаша, – говорила Амелия, – что проку уговаривать. Раз она решила уехать, пусть уезжает.

– Но она была со мной столько лет, – рыдала миссис Ропер. – Я всегда все для нее делала! Разве не правда, Салли Спрус?

Имса поразило, что он, прожив в пансионе два года, ни разу прежде не слышал имени старой незамужней дамы.

Мисс Спрус первой его заметила. Возможно, не появись в комнате сторонний наблюдатель, бурные упреки миссис Ропер исторгли бы некий бурный отклик и у нее, однако при виде молодого человека она вновь притихла.

– Я всего лишь старая женщина, – сказала мисс Спрус. – А вот и мистер Имс вернулся.

– Здравствуйте, миссис Ропер, здравствуйте, Амелия, здравствуйте, мисс Спрус. – И он пожал руку им всем.

– Ах, Боже мой! – воскликнула миссис Ропер. – Мистер Имс, вы до того тихо вошли, что даже меня напугали!

– О, мистер Имс, кто бы подумал, что вы вернетесь так, – сказала Амелия.

– А как я должен был вернуться? Вы просто не услышали, как я постучал. Так, значит, мисс Спрус все-таки вас покидает?

– Не правда ли, мистер Имс, это ужасно? Девятнадцать лет мы были вместе и жили душа в душу, мисс Спрус, вы же не будете спорить?

Мисс Спрус изо всех сил попыталась убедить Джона Имса, что упомянутый период длился всего восемнадцать лет, однако миссис Ропер не дала себя переспорить.

– Девятнадцать лет, как один день. Кому помнить даты, если не мне, и никто лучше меня не знает ваших привычек. Разве не правда, мисс Спрус, что я каждый вечер заходила и своими руками подавала вам…

Тут добрая женщина осеклась, чтобы не говорить при молодом человеке, что именно она ежевечерне подавала своей постоялице.

– Думаю, мисс Спрус, вам нигде так хорошо не будет, – сказал Имс.

– Хорошо! Конечно не будет, – вмешалась Амелия. – Только на месте мамаши я бы про это больше не говорила.

– Я не о деньгах думаю, я о том, что дом без вас опустеет, – продолжала миссис Ропер. – Я себе в нем места находить не буду, истинную правду говорю, так без вас тут станет одиноко. А теперь, когда все хорошо устроилось и Лупексы во вторник должны съехать… вот что я вам скажу, Салли. Я сама расплачусь с кэбменом, а завтра поеду омнибусом в Далич и все улажу из собственного кармана. Обещаю. Кэб стоит у дверей. Позвольте мне его отослать.

– Я отошлю, – сказал Имс.

– Шесть пенсов за простой, и хватит с него! – крикнула ему вслед миссис Ропер.

Однако кэбмен получил шиллинг, а Джон, вернувшись, увидел, что Джемайма перетаскивает вещи мисс Спрус обратно в комнату.

«Так куда лучше для бедняги Кодля, – сказал он себе. – Хоть одна жиличка будет ему платить».

Миссис Ропер ушла вслед за мисс Спрус по лестнице, а Джон остался с Амелией.

– Знаю, он вам написал, – сказала Амелия, чуть отвернувшись. Она, без сомнения, была очень хороша собой, но упрямое, злое, почти сварливое выражение отнимало у ее лица всякую прелесть. А ведь она не хотела быть сварливой с Джоном.

– Да, – ответил Джон. – Он мне все сообщил.

– И? – спросила она.

– И? – переспросил он.

– Это все, что вы мне скажете?

– Я вас поздравлю, если разрешите.

– Пфа! Поздравите! Терпеть не могу такого лицемерия! Ежели у вас по этому поводу ни малейших чувств нету, так точно нету и у меня. Я вообще не знаю, какой прок от чувств. Мне от них никогда добра не было. Вы помолвлены с Л. Д.?

– Нет.

– И вам больше нечего мне сказать?

– Нечего… кроме как пожелать вам счастья. Что еще я могу сказать? Вы помолвлены с моим другом Крэделлом, и я думаю, это будет счастливый брак.

Она еще чуть отвернулась, а лицо ее сделалось еще злее. Неужели в эту минуту она еще надеялась, что Джон к ней вернется?

– До свидания, Амелия, – сказал он, протягивая руку.

– И вы больше в нашем доме не появитесь!

– Отчего же. Я навещу вас, когда вы будете замужем.

– Да, чтобы в доме были ссоры, и крики, и ревность… как с этой гадкой женщиной. Нет, я не разрешаю вам приходить! Джон Имс, лучше бы мне никогда вас не видеть. Лучше бы мы оба умерли до нашей первой встречи. Ни один мужчина не нравился мне, как вы. Знаю, все это чепуха и дурость. Она хороша для молодых дам, которые целую жизнь сидят в гостиных, а для девушки, которая должна сама пробиваться в жизни, это все дурость. А уж ежели девушке приходится так трудно, как мне…

– Теперь вам так трудно не будет.

– Вот как? А я думаю, что будет. Хотела бы я, чтобы вы оказались на моем месте. Впрочем, я не собираюсь жаловаться. Работы я никогда не боялась, а что до общества, я с кем угодно уживусь. Для таких, как я, жизнь не танцы под скрипочку. Мне это хорошо известно. Но… – И тут она умолкла.

– Что «но», Амелия?

– Очень в вашем духе так спросить.

Сказать по правде, ему и впрямь не стоило задавать такой вопрос.

– Не важно. Я не буду с вами ругаться. Если вы вели себя бессовестно, то я была дурой, что еще хуже.

– Но я не считаю, что вел себя бессовестно.

– Я вела себя и бессовестно, и глупо, – проговорила девушка, – и все зазря. Я вам сказала, кто я, а вы уж сами себя назовите, как, по-вашему, заслужили. Я не думала, что могу оказаться такой дурой. Вот что меня бесит. Не важно, сэр, теперь все кончено, так что до свидания.

Не думаю, что у Джона Имса была хоть малейшая причина поцеловать ее на прощание, но именно так он поступил. Она вытерпела его поцелуй, не вырываясь, с каменным лицом.

– Это последний, – сказала она. – Прощайте, Джон Имс.

– Прощайте, Амелия. Постарайтесь быть ему хорошей женой, и тогда вы будете счастливы.

Она с невыразимым презрением вздернула нос, но больше ничего не сказала, и Джон вышел. У двери гостиной он встретил миссис Ропер и простился с нею.

– Я очень рада, что вы пришли, – сказала она. – Именно ваши слова убедили мисс Спрус не уезжать. Она всегда платит очень исправно, вы же знаете! Так насчет Крэделла вам все известно. Она будет ему хорошей женой, точно будет. Куда лучше, чем вы думаете.

– Я не сомневаюсь, что она будет хорошей женой.

– Мистер Имс, теперь все позади, и мы ведь с вами друг друга понимаем, правда? Меня очень огорчало, что она пытается вас заарканить, очень. Она моя дочь, и я не могла ей мешать, но я знала, что она вам не пара, совсем не пара. Бог свидетель, я вижу разницу. Для него она достаточно хороша на любой день недели, мистер Имс.

– Да… и на субботу и воскресенье, – ответил Джон, не зная точно, что именно следует говорить.

– Да, и если он будет исполнять свой долг, то и она свой исполнит. А что до вас, мистер Имс, для меня иметь вас жильцом всегда было честью и радостью, а ежели вы порекомендуете меня кому-нибудь из знакомых молодых людей, я буду о них заботиться, как мать, уж вы-то мне поверите. Знаю, я виновата, что пустила сюда Лупексов, но так я ж сама больше всех из-за них натерпелась. И потом, так трудно понять с первого взгляда… А что до вас и Амелии, ежели присоветуете кому-нибудь мой дом, ничего такого ведь уже не будет. Знаю, все было не совсем так, как следует… в отношении вас то есть, но мне бы хотелось, чтобы вы до ухода сказали, что нашли меня честной. Я старалась быть честной, очень старалась.

Имс заверил, что убежден в ее честности и никогда не думал ее осуждать ни из-за Лупексов, ни из-за другого. «Не думаю, что кто-нибудь из знакомых будет советоваться со мной насчет жилья, – сказал он, – но постараюсь помочь вам, если смогу». Затем он пожелал миссис Ропер всего доброго и, вручив верной Джемайме полсоверена, простился с Бертон-Кресентом. Амелия запретила ему навещать ее, когда она выйдет замуж, и Джон решил поймать ее на слове. Так что он зашагал прочь, не то чтобы отрясая пыль со своих ног, но с твердым намерением не знаться больше ни со здешней пылью, ни со здешней грязью. Грязи он тут, безусловно, перевидал много и теперь, повзрослев, осознал, что постояльцы миссис Ропер были не тем обществом, какого ему в юные лета следовало искать. Однако Джон вышел из огня, почти не опалившись, и, я должен с прискорбием заметить, не особо сочувствовал другу в той страшной беде, которой сам едва избежал. Он предпочитал смотреть на дело так, как сказала миссис Ропер: Амелия достаточно хороша для Джозефа Крэделла на любой день недели. Бедняга Крэделл! После этого упоминания он на наших страницах больше не появится. Я не могу не думать, что воздаяние многократно превосходило его грехи. Он был глупее и слабее нашего друга и героя, но, насколько я знаю, не хуже его по моральным качествам. Однако именно глупых и тщеславных настигают кары – такие тяжкие и частые, что невольно возникает мысль, будто глупость и тщеславие – самые непростительные из грехов. По поводу Крэделла могу сообщить, что он действительно сочетался браком с Амелией и не без гордости занял место напротив хозяйки дома за столом миссис Ропер и что он действительно взял на себя все тещины долги. Для рассказа о его дальнейшей судьбе места на этих страницах не осталось.

Отойдя от Бертон-Кресента, Имс взял кэб и приехал на службу к четырем, как раз когда остальные уже уходили. Крэделл ушел раньше, так что Имс в тот день его не увидел, но имел случай пожать руку мистеру Милу, который обошелся с ним со всей приветливой учтивостью, положенной важной персоне, ибо личный секретарь – персона если не важная, то полуважная и заслуживает известного почтения. Затем он миновал в коридоре мистера Ласки, семенившего, как всегда, с большой книгой входящих документов под мышкой. Мистер Ласки, невзирая на обычную свою спешку, замедлил шаркающий шаг, но Имс почти не удостоил его кивком. Мистер Ласки, впрочем, не оскорбился: он знал, что личный секретарь главного уполномоченного гостил у графа, так можно ли ожидать от него большего? Наконец Джон вступил пред августейшие очи сэра Раффла и обнаружил, что великий человек надевает ботинки в присутствии Фитцговарда. Впрочем, ботинок этих Фитцговард не касался, о чем при случае на преминул сообщить Джону Имсу.

Сэр Раффл был сама учтивость и благодушие.

– Счастлив снова вас видеть, Имс, да, право слово, хотя мы с Фитцговардом в ваше отсутствие отлично ладили, не так ли, Фитцговард?

– О да, – процедил Фитцговард. – На короткий срок, пока Имс был в отъезде…

– Знаю, для того, чтобы оставаться тут надолго, вы слишком ленивы, но вы в другом месте свой куш отхватите, так что это не имеет значения. Кланяйтесь от меня герцогине, когда ее увидите.

И Фитцговард вышел.

– Как поживает мой дорогой старый друг? – спросил сэр Раффл, как будто на всем свете у него нет приятеля стариннее и дороже лорда Де Геста. А ведь он должен был знать, что Джону Имсу об этом известно не меньше, чем ему самому. Однако есть люди, для которых превеликое удовольствие называть друзьями лордов и маркизов, даже если они отлично понимают, что никто не верит ни единому их слову, даже если знают, с каким презрением к ним относятся и как долго будут за глаза высмеивать их тщеславие. Это легкая форма умопомешательства, распространенная во внешних дворах любой аристократии, а так как ему сопутствует много досады и лишь слабенькое удовольствие, не следует осуждать его чересчур сурово.

– Как поживает мой дорогой старый друг?

Джон заверил, что у его дорогого старого друга все обстоит благополучно, и у леди Джулии все обстоит благополучно, и в дорогой старой усадьбе все обстоит благополучно. Сэр Раффл теперь упоминал «добрую старую усадьбу» так, будто хорошо ее знает.

– Дичи много? Охота обещает быть хорошей? – Сэр Раффл говорил с величайшим участием и почти дружеской приязнью. – Кстати, Имс, где вы сейчас живете?

– Еще не устроился нигде. Сейчас живу в гостинице Большой Западной железной дороги.

– Превосходное место, только жить там целый сезон дороговато.

Джонни собирался провести в гостинице всего одну ночь, однако вслух этого не сказал.

– Кстати, загляните-ка к нам сегодня на ужин. Леди Баффл очень хочет с вами познакомиться. Будут еще один-два гостя. Я звал моего друга Дубелло, но там какая-то ерунда происходит в нижней палате, и он не уверен, что сможет выбраться.

Джон оказался любезней лорда Дубелло и обещал прийти. «Интересно, какова леди Баффл?» – думал он, шагая по улице.

Он остановился в гостинице, не зная, где искать жилье, и здесь мы его оставим над бараньей отбивной за одним из тех столов, что со стороны выглядят так заманчиво, но так неуютны на самом деле. Я говорю сейчас не об упомянутом превосходном заведении, но о природе таких столов в целом. Отбивная в гостиничной кофейне вовсе не пиршество, которому позавидуют боги, а если заменить отбивную супом, рыбой, первым блюдом, вторым блюдом и всем прочим, это не улучшит дело, а только ухудшит. Что за радость сидеть одному на стуле, набитом конским волосом, и смотреть на снующих с полотенцами официантов? Никто, кроме англичан, не удумал обрекать себя на такое! Однако здесь мы Джона Имса оставим, и да будет мне позволено заявить, что лишь сейчас, в эту минуту, вступил он в пору возмужания. До сих пор он был зеленым юнцом – так сказать, теленком, сохраняющим свою телячесть дольше, нежели обычно бывает у молодых бычков, но обещающим, вполне возможно, стать быком ничуть не хуже остальных. Его предшествующая жизнь, какой она описана на этих страницах, успехами не блистала; он едва ли достоин той роли героя, которую ему пришлось играть. Я чувствую, что зря отдал предпочтение зеленому юнцу и лучше бы рассказал свою историю, если бы заметнее вывел на первый план мистера Кросби. Он по крайней мере обзавелся женой, как следует герою, а вот моего бедного Джонни я вынужден оставить безо всяких матримониальных перспектив.

Так он размышлял о себе, сидя в тоске за одиноким столом в гостиничной кофейне. Он признал, что был до сих пор мальчишкой, но в то же время принял некое решение, которое, надеюсь, поможет ему с этого дня сделаться мужчиной.