Было в тоне миссис Дейл, когда та велела дочери идти домой и там все выслушать, что-то такое, отчего Лили сразу умолкла и больше не пыталась шутить. Ее мать отсутствовала целых два часа, и все это время Лили кружила по саду, так что под конец уже нетерпеливо ждала, когда же раздастся звук матушкиных шагов. Видимо, что-то серьезное было сказано между ее дядей и матерью за эти два долгих часа. Обычно, если миссис Дейл вызывали в Большой дом, разговор длился не больше двадцати минут и суть его можно было передать девушкам, сделав круг или два по саду. Теперь же миссис Дейл положительно отказывалась что-либо говорить, пока они не вошли в дом и не сели.

– Маменька, дядя приехал нарочно, чтобы с тобой увидеться?

– Да, милая, думаю, что да. Он и с тобой хотел увидеться, но я попросила его отложить встречу до того, как я с тобой поговорю.

– Увидеться со мной, маменька? Зачем?

– Поцеловать тебя, больше не для чего. Он не хочет сказать тебе и слова, которое бы тебя огорчило.

– Тогда и я его поцелую.

– Да, поцелуешь, когда я расскажу тебе все. Я твердо обещала ему отказаться от всякой мысли о переезде. Так что с этим покончено.

– О! Так нам можно немедленно все распаковать? Какой эпизод в нашей жизни!

– Мы, безусловно, можем разобрать все по местам, поскольку я дала ему слово. Он сам поедет в Гестуик и уладит дела с хозяйкой дома.

– А Хопкинс знает?

– Думаю, еще нет.

– И миссис Бойс не знает! Маменька, я боюсь, что не переживу следующую неделю. Мы будем выглядеть такими дурочками! Я скажу тебе, что мы сделаем. Только это одно и сможет меня утешить – мы примемся за дело и расставим все по местам до возвращения Белл, чтобы устроить ей сюрприз.

– Что? За два дня?

– А почему бы и нет? Мы призовем Хопкинса на помощь, и тогда он не будет таким несносным. Я прямо сейчас займусь одеялами и матрасами, потому что с ними я справлюсь сама.

– Но я тебе и половины не рассказала и даже не знаю, как объяснить, что между нами произошло. Он очень огорчается из-за Бернарда. Бернард твердо решил уехать за границу, и, возможно, на долгие годы.

– Трудно винить человека за то, что он поступает по долгу службы.

– Никто его не винит. Твой дядя сказал только, что ему очень горько на старости лет остаться одному. Это было до того, как зашла речь о нашем переезде. Я уверена, он решил меня ни о чем больше не просить. Я видела это по его глазам, чувствовала по его тону. Он продолжал говорить о тебе и Белл, о том, как сильно вас любит, но что, увы, надежды его не исполнились.

– Ему не следовало питать такого рода надежд, вот и все.

– Дослушай, милая, и я думаю, ты не станешь на него сердиться. Он сказал, что его дом никогда не был вам по душе. Следующие его слова я не могла бы повторить, даже если бы их запомнила. Он много говорил обо мне, сожалел, что наши чувства друг к другу не были теплее. «Но мое сердце, – сказал он, – всегда было добрее моих слов». Тогда я встала, подошла к нему и сказала, что мы останемся здесь.

– А он?

– Не помню, что он ответил. Помню, что я плакала, а он меня поцеловал. Впервые в жизни. Я видела, что он рад, безмерно рад. Через некоторое время он оживился и заговорил о том, что сделает очень много всего. Обещал даже покрасить дом, как ты и угадала.

– Ах, да, я знала, что так будет, а Хопкинс принесет зеленый горошек еще до завтрашнего обеда, а Динглс заявится с грудой кроликов. А потом и миссис Бойс! Маменька, он не подумал о миссис Бойс, иначе по доброте душевной продолжал бы печалиться.

– Значит, он о ней не думал, потому что, когда я уходила, он ничуть не печалился. Однако я тебе еще и половины не рассказала.

– Ах, маменька! Было что-то еще?

– Я все излагаю не по порядку. То, что я должна рассказать сейчас, было до того, как хоть слово прозвучало про дом. Он завел этот разговор сразу после того, как упомянул Бернарда. Он сказал, что, разумеется, его наследником будет Бернард.

– Разумеется.

– И что он считал бы неправильным обременять собственность какими-либо обязательствами по поводу тебя и Белл.

– Маменька, кто-нибудь когда-нибудь…

– Перестань, Лили, и постарайся быть к нему добрее.

– Я к нему добра, только мне противно слышать, что у меня не будет кучи денег, как будто я хоть когда-нибудь говорила, что о них мечтаю. Я никогда не желала слуги Бернарда, или его служанки, или его вола, или его осла, или чего-нибудь такого. По правде сказать, я даже никогда не хотела этого всего для Белл, потому что прекрасно знала: кое-кто ей куда дороже Бернарда.

– Я никогда не доберусь до конца моего рассказа.

– Доберешься, мама, если будешь упорна.

– Суть такова: он дал Белл три тысячи фунтов и три тысячи фунтов тебе.

– Но почему мне, маменька? – спросила Лили, и щеки ее вспыхнули. Она предпочла бы не упоминать Джона Имса, но, так или иначе, должна была убедиться, что никакой ошибки здесь нет. – Почему мне?

– Потому что, по его мнению, правильно будет поступить с вами одинаково. Деньги уже твои – можешь накупить на них шпилек, если захочешь. Я и не знала, что он может свободно распоряжаться такими суммами.

– Три тысячи фунтов! Последний раз, когда он дарил мне деньги, это были полкроны, и я подумала, какой же он скупердяй! Мне так хотелось десять шиллингов. Сейчас я предпочла бы получить от него новенькую пятифунтовую банкноту.

– Так ему и скажи.

– Нет, потому что иначе он мне и ее подарит. Но будь у меня пять фунтов, я бы чувствовала, что могу поступать с ними, как заблагорассудится. Купить туалетную шкатулку или колесо для белки. Но никто не дарит девушкам деньги так, чтобы они могли потешить свою душу.

– Ах, Лили, неблагодарное дитя!

– Ничего подобного. Я очень благодарна, потому что его сердце смягчилось… и потому что он плакал и поцеловал тебя. Я всегда буду с ним ласкова! Но как мне благодарить его за три тысячи фунтов, ума не приложу. Это что-то совершенно не из моей жизни. Как будто нечто из другого мира, и я этого пока еще не совсем хочу. Я признательна, но признательность моя туманна и расплывчата. Скажи, как скоро я смогу благодаря этим деньгам получить новую пару балморалских ботинок? Если бы их доставили в дом, наверное, это оживило бы мою благодарность.

На обратном пути в Гестуик сквайр впал в свою обычную мрачность – оживление, о котором говорила дочери миссис Дейл, совершенно схлынуло. Он много думал о своей прошлой жизни и мысленно повторял, что его сердце и впрямь всегда было добрее его слов. Однако мир и те, кто в этом мире были ему ближе всего, всегда судили о нем по словам, а не по сердцу. Они смотрели на фасад, который он не мог изменить и над которым был не властен, а не на поступки, которыми он мог управлять. Разве он не заботился о родственниках? И кто из них его любит? «Я почти жалею, что они останутся, – сказал он себе. – Я знаю, что разочарую их». И тем не менее, увидев Белл, он бодро ее приветствовал и с большим внешним удовлетворением сообщил, что бегство в Гестуик отменилось.

– Я так рада, – сказала она. – Мне давно расхотелось переезжать.

– И я не думаю, что вашей матушке этого сейчас хочется.

– Я уверена, что не хочется. Это с самого начала было недопониманием. Когда некоторые из нас не смогли выполнить все, чего вы желали, мы подумали… – И тут Белл умолкла, обнаружив, что вот-вот наговорит лишнего.

– Не будем больше об этом, – ответил сквайр. – Все позади, и я рад, что дело уладилось так удачно. Вчера я говорил с доктором Крофтсом.

– Правда?

– И он должен приехать и прожить у меня день перед свадьбой. Мы обо всем условились. Завтрак устроим в Большом доме. Только ты должна назначить день. Допустим, когда-нибудь в мае. И, дорогая, тебе надо будет принарядиться, вот тебе на это немного денег. Имей в виду, ты должна потратить их до свадьбы.

И он поплелся прочь, а оставшись один, вновь впал в уныние. Такого уж склада это был человек, что мы можем предречь ему тихую печаль и всегдашнюю тоску до конца жизненной главы.

Джона Имса мы оставили под присмотром леди Джулии, которая застала его за стиранием имени Лили с перил над ручьем. Он собирался, не заходя в усадьбу, сбежать к матери в Гестуик, а от нее в Лондон. Однако, заслышав шаги леди Джулии и увидев ее фигуру, Джон тут же понял, что пути к отступлению отрезаны, поэтому разрешил тихонько отвести себя в дом. С леди Джулией он без утайки обсудил все – поведал, что надежды его умерли, счастье утрачено, а сердце разбито. Ее поздравления в случае успеха он, вероятно, выслушал бы вполуха, однако утешение и сочувствие ему было легче принять от нее, нежели от кого-либо еще в графском доме.

– Не знаю, что сказать вашему брату, – прошептал он, когда они приближались к боковому входу, через который леди Джулия решила его провести.

– Хотите, я сама все ему сообщу? Потом, разумеется, он скажет вам несколько слов, но вам незачем его бояться.

– А как быть с мистером Дейлом? Все про это знали. Все узнают, каким дураком я себя выставил.

Леди Джулия предложила, чтобы со сквайром поговорил граф, и заверила Джонни, что никто не будет считать его дураком; на этом расстались, и он ушел к себе. Там ждало письмо от Крэделла, принесенное в отсутствие Джона, однако содержание этого письма лучше будет изложить в следующей главе. Ни утешить отвергнутого влюбленного, ни усугубить его печаль оно по своему характеру не могло.

Примерно за час до обеда в дверь постучали, и на слова «Войдите!» в комнату вступил сам граф. Он был в том платье, в котором вернулся с фермы – леди Джулия поймала брата на входе в дом, и тот, получив от сердобольной сестры указания, что говорить, отправился прямиком к молодому другу. Я, впрочем, не готов объявить, что он во всем сказанном неуклонно держался сестриных советов.

– Итак, мой мальчик, молодая дама заупрямилась.

– Да, милорд. То есть я не знаю, правильно ли говорить «заупрямилась». Все кончено.

– Это уж как будет, Джонни. Насколько я знаю, и половина из них не соглашается с первого раза.

– Я не стану просить ее снова.

– Станете-станете. Вы же не хотите сказать, что злитесь на нее за отказ.

– Ни в малейшей мере. У меня нет права злиться. Я злюсь только на себя, что я такой дурак, лорд Де Гест. Лучше бы я умер, прежде чем к ней идти. Теперь, подумав, я понимаю, сколько всего должно было мне указать, что все будет именно так.

– Не могу с вами согласиться. Вы приедете сюда… дайте-ка сообразить… Сейчас май. Приедете вы, скажем, в сентябре, к началу охотничьего сезона. Если не добудем вам отпуска иным способом, пригласим и старого Баффла. Только, клянусь Богом, я уверен, он всех нас перестреляет. Впрочем, не важно, как-нибудь все устроим. Не падайте духом до сентября, а там поведем сражение иначе. Сквайр устроит маленький прием для молодоженов, и миледи Лили тоже должна будет прийти. Там вы с ней встретитесь, а потом мы отправимся стрелять куропаток на землях сквайра. Так мы вас сведем, вот увидите. Убей меня бог! Отказала один раз! Насколько я понимаю, нынешние девицы не ставят молодого человека ни во что, пока он не посватается к ним раз десять.

– Я не думаю, что Лили такая.

– Послушайте, Джонни. Я не скажу ни слова против мисс Лили. Она мне очень по душе, и я считаю ее милейшей девицей. Когда она станет вашей женой, я буду нежно ее любить, если она мне позволит. Но она слеплена из того же теста, что и другие барышни, и вести себя будет так же. У вас с ней все пошло немного наперекосяк и в одночасье не выправится. Она знает про ваши чувства и будет о них думать, пока мысли о вас не вытеснят мысли о том другом. Не говорите мне, будто она останется старой девой, оттого что имела несчастье встретить такого подлеца. Возможно, потребуется время, но если вы не отчаетесь и будете упорны, вот увидите, все еще кончится хорошо. Не все так сразу получают желаемое. Как я буду вас за это вышучивать на втором-третьем году вашего с ней брака!

– Вряд ли я могу вновь сделать ей предложение, а если смогу, уверен, ответ будет тот же. Она сказала мне прямо… впрочем, не важно, ее слова я повторить не могу.

– Я и не прошу их повторять, но вам незачем принимать их за чистую монету. Лили Дейл очень миленькая, да и умненькая, думаю, и хорошая, я уверен, но ее слова не священней, чем слова других людей. То, что вы от нее услышали, она, безусловно, сказала искренне, однако люди меняются, особенно когда такие перемены сулят им счастье.

– Во всяком случае, я никогда не забуду вашу доброту, лорд Де Гест.

– И еще одно хочу вам сказать, Джонни. Мужчина ни из-за чего не хандрит – по крайней мере внешне, в чужих глазах.

– Но что можно с собой поделать?

– Мужество до такого не допустит. Вы не испугались ни ревущего быка, ни того молодчика, которого отделали на вокзале. Тут вам мужества хватило. Теперь вы должны показать, что у вас есть и другого рода мужество. Вы знаете историю про мальчика, который не заплакал, когда волчонок грыз его под одеждой. Почти у каждого из нас есть свой волчонок за пазухой, но обычно он грызет нас под одеждой, невидимо для всех, и нам положено вести себя так, чтобы люди ничего не заподозрили. Человек, который рассказывает направо и налево, как он несчастен, будет не только несчастен, но и жалок.

– Однако меня волчонок грызет не под одеждой. Про мою беду знают все.

– Тогда пусть те, кто знает, убедятся, что вы можете терпеть такие раны без жалоб. Честно скажу, что не могу сочувствовать плаксивому влюбленному.

– Я знаю, что выставил себя смешным перед всеми. Я жалею, что приехал. Жалею, что вы меня вообще увидели.

– Не говорите так, дорогой мой мальчик, но послушайте моего совета. И запомните: горю вашему я сочувствую, а его внешним знакам – нет: ни меланхоличным взглядам, ни печальному голосу, ни шаркающей походке. Мужчина должен всегда выпивать свой бокал вина с таким видом, будто находит в нем удовольствие. Если он этого не может, то он хуже других, а не много лучше, как некоторые вроде бы полагают. А теперь одевайтесь, дружище, и сойдите к обеду как ни в чем не бывало.

После ухода графа Джон глянул на часы и увидел, что до обеда еще минут сорок. На переодевание ему требовалось пятнадцать минут, так что он мог еще посидеть в кресле и обо всем подумать. Когда граф сказал, что не может сочувствовать плаксивому влюбленному, Джон поначалу очень рассердился. Жестокое слово больно его задело, и он продолжал злиться все полчаса, что сидел в кресле. Однако, возможно, оно помогло ему больше, чем все, сказанное графом прежде, – больше, нежели любое другое слово, какое граф мог бы употребить. «Плакса! Я не плакса! – сказал он себе, вскакивая с кресла и тут же садясь обратно. – Я ничего ему не говорил. Ничего ему не рассказывал. Зачем он ко мне пришел!» И все же, мысленно обвиняя лорда Де Геста, Джон знал, что лорд Де Гест прав, а сам он не прав. Он знал, что вел себя как плакса, и положил впредь держаться так, будто ничего не случилось. «Я не прочь поймать его на слове и пить вино, пока не напьюсь допьяна». Затем предпринял попытку ободрить себя песенкой:

Однако песенка не помогала.

– Чего стоит человек, который пишет в стихах такие враки! Все знают, что он ее не забыл… то есть, конечно, если не был бесчувственной скотиной.

И тем не менее, когда пришло время сойти в гостиную, Джон постарался сделать, как советовал его друг, и вошел в комнату не с таким видом побитой собаки, какого ждали леди Джулия и граф. Они оба были здесь, и сквайр тоже, а меньше чем через минуту вошла Белл.

– Вы не видели сегодня Крофтса, Джон? – спросил граф.

– Нет, я не был там, где с ним можно столкнуться.

– Столкнуться! С ним теперь можно столкнуться где угодно, как я понимаю. Я приглашал его отобедать, но он, видать, считает неприличным обедать в одном доме два дня кряду. Такова ведь его теория, мисс Дейл?

– Не уверена, лорд Де Гест. В любом случае я эту теорию не разделяю.

И они сели за пиршество, и Джон еще до конца трапезы сумел изобразить, что ест жареную баранину с удовольствием.

Думаю, нет сомнений, что в таком несчастье, какое его постигло, убеждение страдальца, что обстоятельства дела известны всем окружающим, многократно усиливает его муки. Самый чувствительный, самый прекраснодушный молодой джентльмен, безусловно, может отлично пообедать после того, как получил отказ от предмета своих воздыханий, при условии, что никто из сотрапезников не знает о его маленькой неудаче. Однако тому же чувствительному и прекраснодушному молодому человеку трудно будет выказывать аппетит или гастрономическое удовольствие, если участники застолья знают все подробности его фиаско. Обычно, надо полагать, человек в таких обстоятельствах отправляется обедать в клуб либо ищет утешения под сенью дерев в каком-нибудь соседнем Ричмонде или Хэмптон-Корте. Там он молча размышляет о своей участи, а затем не без удовольствия уписывает свою тарелку жареных пряных рыбешек и отбивную со скромной пинтой хереса. Возможно, он отправляется в театр без спутников и у себя в ложе с горестным сарказмом раздумывает о тщете мира. Затем он возвращается домой, печальный, но менее печальный, чем прежде, и, куря сигару у открытого окна (возможно, с утешительным стаканом разбавленного бренди под рукой), клянется себе предпринять новую попытку. Можно утешиться в одиночестве либо в толпе несведущих людей, однако надо признать, что положение Джона Имса было незавидным. Его пригласили сюда ухаживать за Лили Дейл, а сквайра и Белл позвали при сем присутствовать. Пройди все хорошо, ничего лучше нельзя было бы вообразить. Он стал бы героем дня, и все бы его чествовали. Однако все повернулось иначе, и ему очень трудно было не впадать в плаксивость. В целом, впрочем, его усилия заслужили одобрение графа, и тот на прощанье сказал, что накануне Джон держался молодцом и все у него еще будет хорошо.

– И вы не должны сердиться, что я говорил с вами резко, – произнес граф.

– Я ничуть не рассердился.

– Рассердились-рассердились. Я того и добивался. Но вы не должны уезжать с обидой.

Он пробыл в усадьбе еще день, а затем вернулся в ведомство подоходного налога к неприятному колокольчику и еще более неприятному голосу сэра Раффла.