Миссис Дейл присутствовала при том, как Джон Имс обратил к ее дочери свою мольбу, но тогда почти ничего не сказала. Она всем сердцем была на стороне Джона, однако не смела ни поддержать его, ни выйти из комнаты. Нелегко ему было заговорить о своей любви в присутствии третьего лица, но он объяснился и получил ответ. Когда он ушел, Лили, не сказав матери ни слова, ушла к себе и не показывалась до вечера, когда они вновь оказались вместе. Миссис Дейл, оставшись одна, не могла думать ни о чем, кроме этого нового сватовства. Если бы только Лили согласилась! Если бы материнские слова могли хоть как-нибудь на нее повлиять! И все же она почти не решалась заговорить с дочерью.

Миссис Дейл понимала, что все очень непросто. Она говорила себе, что Джон пришел слишком рано, что лучше бы он подождал, пока с кораблекрушения пройдет больше времени. Можно ли вновь вывести корабль в море, если его корпус так разбит? И все же теперь, когда Имс сделал предложение и получил ответ, миссис Дейл чувствовала: если говорить с Лили, то прямо сейчас. Она считала, что понимает свое дитя. Знала, каким потрясением будет для той признать перемену в своем сердце. Однако стоит этому произойти, и Лили будет счастлива. Если одолеть одно-единственное препятствие, дальше ее ждут только розы. А если нет, разве жизнь Лили не будет пустой, одинокой, лишенной любви до конца дней? И все же, когда вечером Лили сошла вниз и, как всегда, обратилась к матери с какими-то веселыми, полушутливыми словами, миссис Дейл не отважилась приступить к своей задаче.

– Наверное, маменька, можно считать решенным, что все нужно распаковать обратно, а от мысли о съемном жилье отказаться.

– Не знаю, не знаю, милая.

– А я знаю – после всего, что ты недавно сказала. Какими глупыми клушами нас все будут считать!

– Меня это не заботит, если мы сами не будем считать себя глупыми клушами и твой дядя так думать не будет.

– Он будет считать нас лебедицами. Если бы я думала, что ему это так важно, что ему хоть сколько-нибудь хочется, чтобы мы тут жили, я бы не голосовала за переезд. Но дядя такой странный. Ласковый, когда должен сердиться, и сварливый, когда надо быть мягким и добрым.

– Во всяком случае, он дал нам основания верить в свою приязнь.

– Что касается нас с Белл, я никогда в его приязни не сомневалась. Но, маменька, я едва ли посмею увидеться с миссис Бойс. Миссис Хирн и миссис Крамп будут ужасны, и Хопкинс, когда узнает, что мы сдались, обрушит на нас всю свою суровость, но миссис Бойс будет хуже их всех. Можешь вообразить, каким тоном она нас поздравит?

– Думаю, миссис Бойс я переживу.

– Да уж конечно, потому что идти к ней выпадет мне и Белл. Я давно знаю, что ты трусиха. А Белл ничуть бояться не будет, потому что у нее есть жених. Миссис Бойс для нее никто. Так что все мучения достанутся мне. Ладно, пустяки. Я проголосую за то, чтобы остаться, если ты пообещаешь, что будешь здесь счастлива. Ах, маменька, я проголосую за что угодно, лишь бы ты была счастлива.

– А ты будешь счастлива?

– Счастлива, беспечна и весела. Только я знаю, мы совсем не будем видеться с Белл. Люди, когда живут на таком расстоянии, никогда не видятся. Для долгих визитов слишком близко, для коротких – слишком далеко. Вот что я тебе скажу: мы условимся встречаться на полпути, на углу леса, который принадлежит лорду Де Гесту. Интересно, разрешат ли нам поставить там скамеечку? Думаю, нам нужна там беседка, чтобы приносить из дому сандвичи и бутылку пива. Может быть, так мы сможем видеться хотя бы изредка.

Итак, обе согласились, что откажутся от переезда в Гестуик, и за чаем они продолжали тот же разговор, однако до конца дня миссис Дейл так ничего и не сказала про Джона Имса.

Впрочем, они даже не начали обустраиваться заново в старом доме. Надо было дождаться Белл и получить формальное согласие сквайра. Миссис Дейл должна была в какой-то мере признать, что была не права, и попросить прощения за упрямство.

– Думаю, нам всем трем следует облачиться во вретище и при встрече с Хопкинсом посыпать себя пеплом, – сказала Лили. – И тогда, знаю, он соберет горящие уголья на наши головы, отправив нам миску первого зеленого горошка. А Динглс стал бы приносить нам фазанов, да только фазаны в мае не плодоносят.

– Если ничего неприятнее от нас не потребуется, это я стерплю.

– Потому что ты лишена тонких чувств. А благодарность дяди Кристофера!

– О! Ее я почувствую.

– Только, маменька, надо дождаться Белл. Решение будет за ней. Она нас покидает, а значит, будет судить беспристрастно. Если дядя предложит покрасить наш дом – а он точно предложит, – я буду унижена в прах.

Однако миссис Дейл так и не сказала ни слова о том, что занимало ее больше всего. Когда Лили шутливо обвинила ее в трусости, она тут же подумала о другом и мысленно признала себя трусихой. Отчего она боится дать совет родной дочери? Ей казалось, что, не обсуждая с Лили поведение Кросби, она пренебрегает своим долгом. Разве не следует внушить дочери, что Кросби – негодяй, а значит, его нужно выбросить из сердца? Лили и впрямь говорила правду, когда сказала Джону Имсу, что так откровенна, как с ним, не была даже с матерью. Обдумывая это все у себя в спальне перед сном, миссис Дейл решила, что на следующее утро постарается убедить Лили в своем взгляде на ее помолвку.

Однако они успели позавтракать, прежде чем миссис Дейл приступила к своей задаче, и даже тогда она взялась за дело не сразу. Когда чайные чашки унесли, Лили села за рукоделие, а миссис Дейл по обыкновению ушла на кухню. Было уже почти одиннадцать, когда она устроилась в гостиной, придвинула к себе рабочую шкатулку и взяла иглу.

– Интересно, как Белл ладит с леди Джулией, – сказала Лили.

– Я думаю, замечательно.

– Знаю, леди Джулия ее не покусает, и надеюсь, от страха перед рослыми лакеями Белл уже излечилась.

– Я не знала, что там есть рослые лакеи.

– Перед низенькими тоже. Ты понимаешь, о чем я. О внешних атрибутах знатности. Я уверена, поначалу они ошеломляют, несмотря на любую решимость хранить спокойствие. Знаю, очень низко бояться лорда оттого лишь, что он лорд, но я наверняка боялась бы даже лорда Де Геста, если бы гостила в его доме.

– Значит, хорошо, что ты не поехала.

– Да. Белл крепче, наверняка она освоилась на второй же день. Но что она там делает? Интересно, штопают ли в таких домах чулки?

– Думаю, при гостях не штопают.

– В самых роскошных домах их, полагаю, сразу выбрасывают. Я часто об этом думаю. Как по-твоему, премьер-министр отправляет свою обувь в починку?

– Быть может, тот же мастер, который шьет ему обувь, соглашается ее и чинить.

– Так ты думаешь, его обувь все-таки чинят? Но кто за этим следит? Сам ли он смотрит, не прохудился ли немножко его ботинок? Ограничивает ли себя архиепископ в новых перчатках – столько-то пар в год, и не больше?

– Думаю, если ограничивает, то не очень строго.

– Наверняка он заказывает новую пару, как только возникает нужда. Но что в его случае нужда? Говорит ли он себе, что еще одно воскресенье старые протянут? Помню, сюда как-то приезжал епископ, и у него была дырочка на большом пальце. Мне предстояла конфирмация, и я, помню, думала, что ему пристало быть опрятнее.

– Почему ты не предложила ему заштопать перчатку?

– Я ни за что на свете не посмела бы.

Миссис Дейл не видела, как перевести разговор на то, о чем болело ее сердце. Когда Лили избирала какую-то тему, ее непросто было сбить, а когда ее мысли устремлялись в каком-либо направлении, их трудно было развернуть в другое. Сейчас она пустилась в размышления о более мелких привычках великих мира сего и спрашивала мать, как та считает, носят ли королевские дети в карманах монеты по полпенни, или даже четырехпенсовики для них – недостойная мелочь.

– Думаю, у них есть карманы, как у всех остальных детей, – сказала Лили.

Но мать внезапно ее перебила:

– Лили, милая, хочу кое-что сказать тебе про Джона Имса.

– Мама, сейчас я охотнее поговорила бы про королевскую семью.

– Милая, прости меня, если я буду настаивать. Я много об этом думала и уверена, ты не будешь противиться, когда я исполняю то, что считаю своим долгом.

– Конечно, маменька, я не будут тебе противиться.

– С тех пор как тебе сообщили о поведении мистера Кросби, ты почти не слышала от меня его имени.

– Да, маменька, и была очень признательна тебе за доброту. Не думай, будто я не заметила и не оценила твоего великодушия. На свете не бывало матери лучше тебя. Я все знала, и каждый день об этом думала, и в душе благодарила тебя за молчание. Конечно, я понимаю твои чувства. Ты считаешь его дурным человеком и ненавидишь за то, как он поступил.

– Я не хотела бы по своей воле никого ненавидеть, Лили.

– И все же ты его ненавидишь. Я бы на твоем месте его ненавидела, но я не ты, и я его люблю. Каждое утро и каждый вечер я молюсь о его счастье и о ее тоже. Я совершенно его простила и считаю, что он поступил правильно. Когда я настолько состарюсь, что это перестанет быть неуместным, я поеду к ним и так ему скажу. Я хотела бы слышать обо всех его делах и успехах, будь такое возможно. Как же нам с тобой о нем разговаривать? Невозможно. Ты молчала, и я молчала, будем же молчать дальше.

– Я хочу поговорить с тобой вовсе не о мистере Кросби. Но мне кажется, тебе следует понимать, что такие поступки все люди находят предосудительными. Ты можешь его простить, но ты должна признать…

– Маменька, я не хочу ничего признавать насчет него. Есть вещи, о которых нельзя спорить.

Миссис Дейл поняла, что нынешняя тема относится к числу вещей, о которых ей спорить не дозволяется.

– Конечно, маменька, я не хочу ни в чем тебе перечить, но думаю, об этом нам лучше молчать.

– Разумеется, я забочусь только о твоем будущем счастье.

– Знаю, но прошу, поверь, что тебе не о чем тревожиться. Я не собираюсь быть несчастной. Я даже думаю, что буду вполне счастлива. Да, я была несчастна, очень несчастна. Я правда думала, что мое сердце разобьется. Однако это прошло, и я уверена, что могу быть счастлива не меньше других. У всех бывают огорчения, как ты говорила нам в детстве.

Миссис Дейл чувствовала, что начала неправильно и лучше было бы вовсе не упоминать Кросби. Она в точности знала, что хочет сказать и какие доводы намерена привести, но не могла облечь свои мысли в правильные слова. Некоторое время она молчала, и Лили вновь принялась за шитье, как будто разговор окончен. Однако разговор не закончился.

– Я хотела поговорить с тобой о Джоне Имсе, а не о мистере Кросби.

– Ах, маменька!

– Дорогая, не останавливай меня, когда я исполняю то, что считаю моим долгом. Я слышала, что он тебе сказал и что ты ему ответила, и, разумеется, не могу об этом не думать. Почему ты так решительно против него настроена?

– Потому что я люблю другого.

Слова эти Лили произнесла твердо, почти упрямо, с некоторым даже вызовом, как будто понимала, что заявление ее неприлично, и все равно решила его сделать.

– Однако, Лили, такая любовь по самой своей природе должна угаснуть. Это не та любовь, которую ты чувствовала к нему, когда считала, что станешь его женой.

– Это та же самая любовь. Если бы она умерла и он через пять лет вновь пришел ко мне, я ответила бы ему согласием. Я бы считала, что таков мой долг.

– Однако она не умерла и умирать не собирается.

– Это ничего не меняет. Маменька, ты меня не понимаешь.

– Думаю, что понимаю, но и ты меня пойми. Я знаю, как тебе трудно, знаю твои чувства, но знаю также, что, если бы ты уговорила себя со временем принять Джона Имса как дорогого друга…

– Я и так принимаю его как дорогого друга. Почему нет? Он мой дорогой друг. Я люблю его всей душой – как и ты.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю, и говорю тебе, что это невозможно.

– Если бы ты попыталась, вся эта горестная история вскоре была бы забыта. Если ты убедишь себя смотреть на него как на друга, который может стать твоим мужем, все переменится и я увижу тебя счастливой!

– Маменька, как же тебе не терпится сбыть меня с рук!

– Да, Лили, сбыть тебя с рук таким образом. Если бы я увидела тебя его невестой, я считала бы себя счастливейшей женщиной на свете.

– Маменька, я не могу осчастливить тебя таким способом. Понимай ты мои истинные чувства, такой мой поступок очень бы тебя огорчил. Я совершила бы великий грех, которого женщин учат остерегаться больше любого другого. В душе я вышла за него замуж. Я вручила себя ему, и любила его, и радовалась его любви. Когда он целовал меня, я целовала его в ответ, и я жаждала его поцелуев. Мне казалось, я живу лишь ради его ласк. И я не видела в этом ничего дурного, потому что тогда он был для меня всем. Я принадлежала ему. Потом все переменилось – к величайшему моему несчастью, однако то, что было, нельзя ни отменить, ни забыть. Я не могу стать той, кем была до его приезда сюда. Есть вещи, которые не дают спрятать себя с глаз долой, будто их не было. Я такая же, как ты, маменька. Вдова. Но у тебя есть дочь, а у меня есть мать. Если тебе будет хорошо, то будет хорошо и мне.

И она, встав, бросилась матери на шею.

Миссис Дейл исчерпала свои доводы. На последнюю речь Лили возразить было нечем – оставалось только молчать. Течение лет еще может произвести перемены, однако убеждения бессильны. Она обняла дочь, рыдая над ней, в то время как глаза Лили оставались сухи.

– Будь по-твоему, – прошептала миссис Дейл.

– Да, все будет по-моему, всегда. Именно этого я хочу – тиранить тебя, чтобы ты исполняла мою волю во всем, как и положено благовоспитанной матери. Однако я не буду к тебе сурова. Если станешь меня слушаться, я буду к тебе так добра! А вот и снова Хопкинс. Интересно, пришел ли он повергнуть нас в прах и растоптать своей новой речью.

Хопкинс отлично знал, в какое окно постучать, потому что жилой сейчас оставалась лишь одна комната. Он подошел к окну столовой и почти расплющил нос о стекло.

– Да, Хопкинс, мы здесь, – сказала Лили.

Миссис Дейл отвернулась, пряча слезы.

– Да, мисс, я вас вижу. Мне нужно поговорить с вашей матушкой, мисс.

– Обойдите кругом, – ответила Лили, желая избавить мать от немедленного разговора с садовником. – Окно открывать еще слишком холодно. Обойдите кругом, и я открою вам дверь.

– Слишком холодно, – бурчал Хопкинс на ходу. – На съемной квартире в Гестуике им будет не в пример холоднее.

Тем не менее он вошел через кухню, и Лили встретила его в коридоре.

– В чем дело, Хопкинс? У маменьки голова болит.

– Голова болит? От меня она сильнее не заболит. Я так считаю, для больной головы нет ничего лучше свежего воздуха. Только люди боятся и самого слабого ветерка. Если не проветривать теплицу каждый день, ничего там не вырастет, вообще ничего, и с виноградом то же самое. Так мне идти назад и сказать, что я не сумел с ней повидаться?

– Можете зайти, если хотите, только тихонько.

– Тихонько! Когда ктой-то слышал, чтоб я шумел! С вашего позволения, мэм, сквайр вернулся.

– Вернулся? Из Гестуика? Привез ли он мисс Белл?

– Он никого не привез, окромя себя, потому как он на лошади, и, я так понял, уедет почти сразу. Но он просит вас прийти к нему, миссис Дейл.

– Да, конечно, сейчас приду.

– Он велел мне присовокупить его самую нежную любовь, уж не знаю, меняет ли это что.

– В любом случае я приду.

– А про вашу голову ничего ему не говорить?

– Про что? – переспросила миссис Дейл.

– Ни про что не говорите, – вмешалась Лили. – Маменька придет сию минуту. Будьте другом, идите и скажите так моему дяде.

И она выпроводила Хопкинса из комнаты.

– Никакая голова у нее не болит, – ворчал Хопкинс, выходя через кухню. – Ну и вруны ж эти благородные! Скажи я, что у меня голова болит, когда мне делом заниматься надобно, что б мне ответили? Но бедному человеку ни соврать нельзя, ни выпить, ничего такого.

И он отправился к сквайру передать слова миссис Дейл.

– Зачем твой дядя вернулся? – спросила она у дочери.

– Приглядеть за коровами и убедиться, что свиньи живы. Я удивляюсь, как он вообще уехал.

– Мне нужно сразу к нему пойти.

– Да, конечно.

– А что сказать про дом?

– Он тебя позвал из-за чего-то другого, по крайней мере я так думаю. Вряд ли он заговорит с тобой о доме, пока ты не начнешь первой.

– А если заговорит?

– Положись на Провидение. Сошлись на то, что у тебя ужасно болит голова, как я только что сказала Хопкинсу, только ты меня выставила врушкой, оттого что не поняла. Я провожу тебя до моста.

И они вместе пошли через лужайку.

Проводив мать, Лили осталась прогуливаться по саду, дожидаясь ее возвращения. Расхаживая кругами по гравийным дорожкам, она думала о своих словах матери. Тогда она сказала, что тоже овдовела. «Так и должно быть, – говорила теперь себе Лили. – Чего стоит сердце, если оно может любить то одного, то другого, в зависимости от обстоятельств и удобства? Когда он держал меня в объятьях…»

И при этой мысли она вспомнила то самое место, на котором они стояли. «Любовь моя! – восклицала она, отвечая на его поцелуи. – Милый мой, милый, милый!»

«Когда он держал меня в объятьях, я говорила себе, что это правильно, потому что он мой муж. Он переменился, я – нет. Возможно, я перестала бы его любить, и тогда я должна была бы ему это сказать. Я поступила бы так же, как он». Однако, дойдя до этой мысли, она содрогнулась, вспомнив про леди Александрину. «Все произошло очень быстро, – сказала она, по-прежнему обращаясь к себе самой. – Очень, очень быстро. Ну так и мужчины не то же, что женщины». Так Лили ходила быстрым шагом, почти не сознавая, где находится, думая обо всем этом, как думала каждый день, припоминая каждую маленькую мысль, каждое словечко из тех богатых событиями месяцев, когда она смотрела на Кросби как на своего господина и повелителя. Она уверяла, что победила свое горе, однако по временам тоска почти сводила ее с ума. «Мне говорят забыть его! – воскликнула она. – Это то, что не забудется никогда!»

Наконец она заслышала матушкины шаги и заняла свой пост на мосту.

– Кошелек или жизнь! – потребовала Лили, как только ее мать вступила на мостик. – Выкладывай все, если, конечно, тебе есть что выкладывать. О чем вы договорились?

– Идем в дом, – сказала миссис Дейл, – и я все тебе расскажу.