В предыдущей главе рассказывалось, что в конце апреля леди Де Курси давала большой прием, и читатель мог заключить, что дела Де Курси выправились, однако, боюсь, вывод этот неверен. Во всяком случае, дела не выправились у леди Александрины, ибо она, едва мать приехала в Лондон, бросилась на Портман-сквер с долгим рассказом о своих горестях.

– Ах, мама, не поверишь, но он со мной почти не разговаривает.

– Дорогая, у мужчин бывают недостатки похуже.

– Я целый день одна. Никуда не выхожу. Он никогда не предлагает нанять мне экипаж. На прошлой неделе один раз пригласил меня погулять во время дождя. Я видела, что он ждал, когда начнется дождь. Только подумать, я не провела в гостях и трех вечеров за месяц, если не считать визитов к Амелии, а теперь он говорит, что больше я никуда не поеду, потому что экипаж так дорог. Ты не поверишь, до чего нехорош дом.

– Мне казалось, дорогая, что ты сама его выбрала.

– Я его смотрела, но, конечно, я не знала, каким должен быть дом. Амелия сказала, дом нехорош, но он настоял. Он ненавидит Амелию, постоянно старается словами унизить ее и мистера Гейзби. Мистер Гейзби уж по крайней мере не хуже его. Можешь вообразить? Он уволил Ричарда. Ты никогда Ричарда не видела, но он был очень хорошим слугой. Он уволил Ричарда и не говорит о том, чтобы взять другого лакея. Я не могу жить без прислуги.

– Милая моя девочка, не думай от него уйти.

– Но я об этом думаю. Ты не представляешь, как мне живется. Он никогда со мной не говорит, никогда. Домой возвращается перед обедом в половине седьмого и сразу идет в гардеробную. За обедом всегда молчит, а после обеда уходит спать. Завтракает всегда в девять, уходит в половине десятого, хотя я знаю, что на службу ему надо только к одиннадцати. Если я чего-нибудь хочу, он говорит, нам это не по средствам. Никогда прежде я не считала его скупым, но теперь уверена, что в душе он скряга.

– Лучше скряга, чем мот, Александрина.

– Не знаю, что лучше. Хуже, чем сейчас, мне бы все равно не было. Сказать, что я несчастна, – значит не сказать ничего. Что мне делать, запертой в таком доме одной с девяти часов утра до шести вечера? Все знают, что он за человек, поэтому никто меня не навещает. Честно тебе говорю, мама, я этого не вынесу. Если ты мне не поможешь, я обращусь к кому-нибудь еще.

Таким образом, можно утверждать, что дела у этой ветви Де Курси шли неблагополучно. Неблагополучно они шли и у других ветвей. Лорд Порлок женился, выбрав себе спутницу жизни не из сливок аристократического общества. Когда мать попыталась выгораживать его перед отцом, тот накинулся на нее так, что она вынуждена была объявить: такое обращение больше сносить невозможно. Итак, графиня уехала в Лондон вопреки прямому запрету мужа, прикованного к своей комнате подагрой, и там назло ему дала прием, чтобы у нее за спиной не говорили, будто она сбежала от мужа в полном отчаянии.

– Я терпела дольше, чем вытерпела бы любая другая женщина в Англии, – сказала она Маргаретте. – Покуда я думала, что кто-нибудь из вас выйдет замуж…

– Не надо об этом, мама, – ответила Маргаретта с легким недовольством. Она сама нередко говорила матери, что оставила всякую мысль о замужестве, однако слышать, что время ее ушло, ей было неприятно.

– Розина поселится у Амелии, – продолжала графиня. – Мистер Гейзби согласен и позаботится, чтобы у нее были средства на покрытие собственных расходов. Нам же с тобой, дорогая, я предлагаю уехать в Баден-Баден.

– А как быть с деньгами, мама?

– Мистеру Гейзби придется это устроить. Что бы ни говорил твой отец, я знаю, деньги есть. Там расходы будут куда меньше, чем здесь.

– А что папа будет делать один?

– Тут я ничего исправить не могу. Никто не знает, что мне пришлось вынести. Еще год такой жизни меня убьет. Твой отец ругается все страшнее и страшнее, и я каждый день боюсь, что он ударит меня костылем.

В таких обстоятельствах нельзя сказать, что Де Курси благоденствовали.

Однако леди Де Курси, решая уехать в Баден-Баден, вовсе не собиралась брать с собой младшую дочь. Сама она терпела много лет, а теперь Александрина не смогла вытерпеть и полгода, более того, жалуется в первую очередь на то, что ее муж молчун. Мать чувствовала, что ни одна женщина не вправе сетовать на такую печаль. Если бы ее граф ничем другим не согрешил, она охотно осталась бы с ним до гроба.

Впрочем, я не уверен, что Александрине жилось лучше, чем ее матери. Она почти не преувеличивала, говоря, что муж никогда с ней не разговаривает. Время в новом неуютном доме тянулось очень медленно – очень медленно и очень скучно. Брак совершенно обманул ее ожидания. Дома, с матерью, Александрина всегда была в обществе, хотя не всегда в таком, какое выбрала бы сама. Она рассчитывала, что в замужестве обретет круг друзей себе по сердцу, но никто ее не навещал. Старшая сестра, куда более разумная, знала, чего хочет от брака, и умело вела семейную лодку, а вот несчастная младшая оказалась на мели. Меньше чем через неделю совместной жизни она решила разозлиться на мужа; любовь могла бы их примирить, но любви между ними не было. Александрине было невдомек, что мужа, когда тот входит в комнату, надо встречать приветливо – пусть по крайней мере думает, что его общество ей приятно. Еще до переезда в новый дом она сделалась вечно недовольной, и с тех пор хмурое выражение почти не покидало ее лица. Кросби стремился бы к семейному довольству, будь оно для него возможно. Теперь он требовал хотя бы соблюдения семейных приличий, полагая, что тем улучшит свою нынешнюю участь. Однако задача становилась все труднее и труднее, а жизнь в доме – все более тягостной. Он думал не о том, что жена несчастна, а о том, что несчастен он сам, она – не о том, что ему скучно, а о том, что скучно ей. «И это семейные радости!» – говорил он себе, сидя в кресле и пытаясь сосредоточиться на книге.

«И это домашнее счастье!» – думала Александрина, сидя неподвижно за чайным столом, даже не раскрыв для видимости книгу. Она не желала гулять с мужем, не желала совершать променад по лондонским мостовым, а он твердо решил, что она не заставит его залезать в долги, нанимая ей карету. Он не был скрягой, не трясся над своими деньгами, но понял, что женитьба на графской дочери сделала его бедняком, и твердо положил, что не станет хотя бы вечным должником.

Когда молодая жена услышала, что мать и сестра сбегают в Баден-Баден, у нее всколыхнулась надежда присоединиться к их бегству. Она не разъедется с мужем – во всяком случае, никто не скажет, что они поссорились. Она просто отправится погостить – очень и очень надолго. Жизнь с матерью и Маргареттой в Баден-Бадене два года назад не слишком бы ее манила, теперь же казалась ей раем – так невыносимо скучно тянулись часы в доме на Принсесс-Ройал-Кресент.

Но как добиться желаемого? Разговор с матерью произошел накануне приема, и леди Де Курси в отчаянии пересказала его Маргаретте.

– Разумеется, он выделит ей доход, – хладнокровно заметила та.

– Дорогая, они женаты всего десять недель.

– Не понимаю, отчего люди должны невыносимо страдать оттого лишь, что они женаты, – возразила Маргаретта. – Я не уговаривала бы ее с ним разъехаться, но, если она говорит правду, так жить очень тяжело.

Кросби согласился быть у графини на приеме, но визит ему большого удовольствия не доставил. Он стоял хмурый и почти не разговаривал. За последние несколько месяцев вся жизнь его переменилась. Именно на таких приемах он особенно блистал, к зависти тех, кто молча стоял вокруг, дивясь его блеску. Теперь в комнатах не было никого молчаливее, никого, более обойденного вниманием, а ведь он присутствовал у графини в качестве зятя. «Здесь довольно-таки скучно, а?» – спросил его Гейзби, не без труда пробившись к стоящему в углу свояку. Кросби в ответ только засопел. «Что до меня, – продолжал Гейзби, – я бы лучше сидел у своего камина в домашних туфлях и занимался документами. По всему, такие приемы не для людей женатых». Кросби вновь засопел и вскоре сбежал в другой угол.

Они с женой вернулись домой в кэбе и за всю дорогу не обменялись и словом. Александрина ненавидела кэбы, но муж прямо сказал, что ни на чем другом она ездить не будет. На следующее утро Кросби был за столом ровно в девять, но Александрина спустилась лишь после его ухода на службу. Впрочем, вскоре после того она посетила мать и сестру. Когда Кросби вернулся, она хмуро сидела в своей гостиной. Он буркнул какое-то приветствие и собрался уйти в гардеробную, однако жена остановила его просьбой с ней поговорить.

– Конечно, – ответил он. – Я просто шел переодеваться. Уже почти половина.

– Я тебя надолго не задержу, и невелика беда, если мы сядем ужинать на несколько минут позже. Мама и Маргаретта едут в Баден-Баден.

– Вот как?

– Да. И намерены оставаться там… значительное время.

Наступила короткая пауза. Александрина тихонько кашлянула, прочищая горло перед дальнейшей речью. Она твердо решила высказать свое предложение, однако немного опасалась за то, как муж поначалу его примет.

– Что-нибудь случилось в замке Курси? – спросил Кросби.

– Нет… то есть да… папа с мамой немного повздорили, но я точно не знаю. Это, впрочем, теперь не важно. Мама уезжает и намерена остаться там до конца года.

– А городской дом сдадут.

– Наверное, да, но это как папа решит. Ты не возражаешь, если я поеду с мамой?

И такой вопрос задает молодая жена всего через десять недель после свадьбы! Она прожила с мужем в новом доме чуть больше месяца и уже спрашивает дозволения покинуть этот дом, покинуть его самого на неопределенное время, возможно навсегда. Однако Александрина изложила свою просьбу без трепета. В лице ее не было ни печали, ни сожалений, ни надежды. Она не пустила в ход и половину той живости, с какой просила предоставить ей дважды в неделю карету, которая выглядела бы как собственная. Тогда Кросби ответил ей очень сурово, и она, убедившись в его непреклонности, расплакалась. Сейчас Александрина плакать не собиралась. Она уедет – с дозволения мужа или без его дозволения. Вопрос о деньгах был, несомненно, важен, но это уладит Гейзби, как улаживает все остальное.

– Ты хочешь уехать в Баден-Баден? – переспросил Кросби. – На сколько?

– На короткий срок ехать не имеет смысла.

– Какой срок ты имеешь в виду, Александрина? Говори прямо. Месяц?

– О, больше.

– Два месяца, полгода или все время, пока они там будут?

– Это можно будет решить позже, когда я туда приеду.

С начала разговора она ни разу не взглянула ему в лицо, хотя сам Кросби смотрел на нее пристально.

– Ты говоришь, что хочешь со мной расстаться, – произнес он.

– В каком-то смысле это, безусловно, будет расставание.

– Но в обычном смысле? Так ведь? Когда ты говоришь о том, чтобы уехать в Баден-Баден на неопределенный срок, думаешь ли ты вообще вернуться?

– Ты хочешь сказать, в Лондон?

– Ко мне… в мой дом… к супружеским обязанностям! Почему ты не можешь прямо сказать, чего хочешь? Ты хочешь со мной разъехаться?

– Я несчастлива здесь… в этом доме.

– А кто выбирал дом? Я, что ли, хотел здесь поселиться? Но дело не в этом! Если ты несчастлива в этом доме, что в другом доме сделает тебя счастливой?

– Если бы ты оставался в этой комнате один на семь-восемь часов кряду без единой живой души, с которой можно поговорить, ты бы понял, что я имею в виду. И даже вечерами не много лучше. Ты никогда со мной не разговариваешь, даже когда ты дома.

– Моя ли вина, что тебя никто не навещает? Дело в том, Александрина, что ты не желаешь примириться с тем образом жизни, который отвечал бы моему доходу. Ты страдаешь оттого, что не можешь кататься в Парке. Я не могу нанять тебе экипаж и не буду его нанимать. Можешь ехать в Баден-Баден, если тебе угодно и если твоя мать согласна.

– Разумеется, я должна буду сама оплачивать свои расходы, – сказала Александрина.

На это Кросби пока не ответил. Дав свое разрешение, он встал и вышел, так что ее последние слова застали его в дверях. В конце концов, разве так не будет для него дешевле всего? Облокотившись на каминную полку в гардеробной, Кросби принялся подсчитывать. Он упрекнул жену за то, что она с ним несчастлива, но и он так же с ней несчастлив. Не лучше ли им расстаться тихо, почти незаметно – расстаться и никогда больше друг друга не видеть? По счастью, до сих пор никакие перспективы рождения маленького Кросби не мрачили такое будущее. Если выделить Александрине четыреста фунтов годовых, а еще двести выплачивать Гейзби в погашение долга, у него останется около шести сотен. Разумеется, независимо от дохода, счастливая холостяцкая жизнь уже не вернется. Однако он сможет обедать в клубе и спокойно выкуривать сигару, а не спешить в деревянный дом, который, несмотря на прежние благие намерения, успел возненавидеть всем сердцем. Такие расчеты Кросби мысленно произвел и решил, что отпустит жену в Баден-Баден. Дом и мебель он передаст Гейзби – пусть тот делает с ними что угодно. Вновь зажить холостяком на съемной квартире, имея на свои единоличные потребности шестьсот фунтов годовых, представлялось ему таким счастьем, что, переодеваясь к обеду, он почти ликовал. Пусть Александрина уезжает в Баден-Баден.

За обедом Кросби молчал и заговорил о ее отъезде лишь за чаем в гостиной.

– Если хочешь, можешь поехать с матерью, – сказал он.

– Думаю, так будет лучше.

– Возможно. Во всяком случае, поступай, как тебе угодно.

– А как насчет денег?

– Об этом предоставь мне говорить с Гейзби.

– Хорошо. Налить тебе чаю?

И на этом разговор окончился.

На следующий день после ланча Александрина уехала к матери и больше на Принсесс-Ройал-Кресент не возвращалась. За утро она уложила те свои вещи, которые хотела упаковать сама, и попросила сестер вместе со старой семейной горничной забрать все остальное, что может считаться ее имуществом.

– Ах, ах, – сказала Амелия. – Сколько сил я потратила, чтобы все это купить, и совсем еще недавно. По-моему, напрасно она уезжает.

– Не знаю, – ответила Маргаретта. – Ей меньше тебя повезло с мужем. Я всегда чувствовала, что ей трудно будет с ним управляться.

– Дорогая моя, она и не пыталась. Сразу сдалась. Дело не в том, чтобы с ним управиться. Просто Александрина не понимала, что ее ждет. Я понимала. Я знала, что не буду все время разъезжать по гостям. Однако должна признать, что Кросби не такой, как Мортимер. Вряд ли я могла бы с ним жить. Эти маленькие томики тоже лучше упаковать, ему они не нужны.

И так дом Кросби оставили пустым.

Александрина мужа больше не видела, ибо он не нанес прощального визита на Портман-сквер. Ему принесли на службу записку: «Я у мамы и должна сейчас проститься. Мы уезжаем во вторник. Если захочешь писать, отправляй свои письма здешней экономке. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Искренне твоя, А. К.». Кросби на записку не ответил, но обедать вечером пошел в клуб.

– Сто лет вас не видел, – сказал Монтгомери Доббс.

– Да. Жена едет с матерью за границу, и пока она в отъезде, я буду обедать здесь.

Больше эту тему не обсуждали, и никто его о семейных делах не расспрашивал. Кросби чувствовал, что у него не осталось близких друзей, которые задавали бы вопросы о его жене. Она уехала, а он через месяц вновь поселился на Маунт-стрит, вступив в новую жизнью с пятью, а не с шестью сотнями годовых, как рассчитывал поначалу. Ибо мистер Гейзби, когда пришло время подбивать счета, показал, что больший доход для него сейчас невозможен. Графиню еле уговорили взять Александрину с жалкими четырьмястами пятьюдесятью фунтами годовых, а к тому же необходимо еще выплачивать страховки.

Впрочем, думаю, Кросби согласился бы обрести свободу и на триста фунтов годовых, так велико было его облегчение.