Читатель, возможно, помнит, какие ужасы предрекали семействам Хартлтоп и Омниум. Леди Дубелло улыбалась всякий раз, как мистер Плантагенет Паллисер с нею заговаривал. Мистер Паллисер признался себе, что политики ему мало и для полноты счастья он нуждается в любви. Лорд Дубелло последнее время хмурился, глядя на высокую фигуру герцогского наследника, и сам герцог – властелин, обычно столь могущественный в своем молчании, – сам герцог высказался. Леди Де Курси и леди Кландидлем были совершенно убеждены, что влюбленные обо всем условились. Посему я могу с полным правом утверждать, что весь свет толковал о любви – преступной любви – мистера Паллисера и леди Дубелло.

И толки всего света добрались до респектабельного сельского дома, где леди Дубелло родилась и откуда ее забрали в нынешние великолепные чертоги. Итак, о толках света узнали в Пламстеде, где по-прежнему обитал архидьякон Грантли, отец дамы; услышали о них и в Барчестере, где жили ее тетка и дед. Чьи злые языки принесли эти сплетни в тихий клерикальный город, здесь выяснять незачем. Однако следует помнить, что замок Курси стоит недалеко от Барчестера и что леди Де Курси не имела обыкновения ставить свечу свою под сосудом.

Слухи были чудовищны. Какая мать не ужаснется таким слухам про свою дщерь? И ни одну мать они не испугали бы сильнее, чем миссис Грантли. Леди Дубелло, ее дочь, быть может, целиком принадлежала суетному свету, однако миссис Грантли были суетна лишь отчасти. В остальных привычках и желаниях она следовала вещам, самим по себе хорошим: религии, благотворительности, искренней порядочности. Да, обстоятельства жизни понуждали ее служить Богу и мамоне, и посему она гордилась браком своей Гризельды. Миссис Грантли упивалась мыслью о том, что ее дитя достигло таких высот, хотя сама продолжала собственными руками раздавать книжки и катехизисы детям пламстедских батраков. Когда Гризельда стала леди Дубелло, ее мать немного опасалась, что девочка не справится со своим новым положением. Однако девочка отлично со всем справилась и вознеслась на головокружительные вершины успеха. Мать ее ликовала и в то же время страшилась: ликовала, что Гризельда велика даже меж дочерями маркизов, но трепетала при мысли, каким страшным может быть падение с такой высоты!

Однако о таком падении она никогда и не думала! Она бы сказала – да и частенько говорила архидьякону, что религиозные принципы Гризельды не поколеблются ничем внешним. Возможно, этой похвальбой она подразумевала, что пламстедские наставления так прочно направили ее дочь в нравственную колею, что никакие наставления Хартлбери не собьют ее с пути. Мысль, что дочь может убежать с любовником, никогда миссис Грантли не приходила, однако она имела в виду другие пороки, в которые порой впадают аристократические дамы, не получившие столь правильного воспитания. Поскольку сама миссис Грантли успешно служила и Богу, и мамоне, она полагала, что и дочь ее сможет наслаждаться всеми мирскими удовольствиями без опасности для будущей жизни. И тут до Пламстеда добрались слухи. Архидьякон хриплым шепотом сообщил жене, что ему посоветовали разобраться с дочерью, так как, по общему мнению, Гризельда собирается убежать от мужа.

– Ни за что не поверю! – ответила миссис Грантли.

Однако позже она сидела в гостиной и трепетала. Затем приехала ее сестра, миссис Эйрбин, жена настоятеля, и с некоторыми экивоками поведала ту же историю, которую услышала от супруги епископа, миссис Прауди.

– Эта женщина лжива, как отец лжи, – ответила миссис Грантли.

И все же она затрепетала еще больше и, занимаясь приходской работой, не могла думать ни о чем, кроме дочери. Что будет с ее, миссис Грантли, дальнейшей жизнью и чем была вся ее прошлая жизнь, если такое случится? Она не верила слуху, но трепетала, думая о нынешнем положении дочери и о том, что в кругах, где вращается теперь Гризельда, такое время от времени происходило. Ах! Может быть, им не следовало так заноситься! Затем она в одиночестве ушла на кладбище и остановилась у могилы, в которой лежала другая их дочь. Не окажется ли, что участь бедняжки счастливее?

Они с архидьяконом очень мало говорили на эту тему, но как-то без слов согласились, что надо принять какие-то меры. Он отправился в Лондон и повидался с дочерью, не посмев, впрочем, затронуть опасный вопрос. Лорд Дубелло был очень резок и неприветлив. Собственно, и архидьякон, и его жена уже давно поняли, что в доме у дочери им неуютно, и, хотя среди людей своего круга держались достаточно гордо, к зятю в гости не напрашивались. И все же архидьякон понял, что в доме на Карлтон-Гарденс не все благополучно. Лорд Дубелло был неласков с женой, и что-то не столько в словах, сколько в молчании людей как будто подтверждало слухи.

– Он бывает там чаще, чем следует, – сообщил архидьякон. – И вижу по крайней мере, что Дубелло это не нравится.

– Я ей напишу, – сказала наконец миссис Грантли. – Я по-прежнему ее мать, и я ей напишу. Может быть, она не знает, что о ней говорят.

И миссис Грантли действительно написала дочери.

Пламстед, апрель 186***

Милая Гризельда!

Порой мне кажется, будто ты уехала от нас так далеко, что у меня почти нет права интересоваться твоими повседневными делами, и я знаю, что ты не можешь обращаться ко мне за советом или за сочувствием, как если бы вышла за джентльмена нашего круга. Однако я совершенно уверена, что моя дочь не забыла свою мать и помнит о материнской любви и что она позволит мне поговорить с ней в трудную минуту, как я говорила бы с любым из моих детей, которых любила и пестовала. Молю Бога, чтобы я ошибалась, допуская, что у тебя неприятности. Коли так, ты простишь мне мое беспокойство.

До нас более чем из одного источника дошли слухи… о, Гризельда, я едва ли знаю, в каких словах упрятать и все же раскрыть то, что я должна написать. Говорят, что ты чересчур близка с мистером Паллисером, племянником графа, и что твой муж крайне недоволен. Быть может, мне лучше передать все открыто, попросив тебя не думать, будто я в это верю. Говорят, что ты якобы собираешься отдать себя под покровительство мистера Паллисера. Милая моя доченька, думаю, ты можешь понять, с какой болью я пишу эти слова, как мучительно я страдала, прежде чем позволила себе мысли, которыми они вызваны. Такое открыто говорят в Барчестере, и твой отец, который был в Лондоне и виделся с тобой, не счел возможным рассеять мои тревоги.

Я не стану говорить ни слова о житейском ущербе от какого бы то ни было разрыва с мужем. Полагаю, ты видишь последствия столь чудовищного шага не менее ясно, чем я могла бы тебе расписать. Ты разбила бы сердце отца и свела в могилу мать – но даже не это я должна подчеркнуть в первую очередь. Главное же, что ты оскорбила бы Бога худшим грехом из всех, что может совершить женщина, и покрыла бы себя позором, в котором покаяние перед Богом почти невозможно и из которого никому еще не удавалось выбраться.

Я не верю этому, моя родная, моя единственная оставшаяся в живых дочь, не верю тому, что говорят. Но как мать я не могу оставить клевету без внимания. Если ты напишешь мне, что слухи беспочвенны, я вновь буду счастлива, даже если ты упрекнешь меня за подозрительность.

Верь, что всегда, в любых обстоятельствах, я остаюсь твоей любящей матерью, как и в былые дни.

А мы теперь вернемся к мистеру Паллисеру на его квартиру в Олбени, где он в эти минуты думал о любви. Герцог предостерег его, и герцогский порученец предостерег его, и он, несмотря на всю свою гордость, уже почти трепетал. На весах лежали все его тысячи в год, а возможно, и все, от чего зависело его положение. И тем не менее, даже трепеща, он решил упорствовать. Статистика сделалась для него суха, любовь манила сладостью. Самая мысль о любви к леди Дубелло придавала жизни пряность, без которой он теперь не мог обойтись. Да, он пока испытал очень мало истинных радостей любви, учитывая, что его разговоры с леди Дубелло были не нежнее приведенных на этих страницах, однако его воображение дорисовывало упоительные картины, и теперь, когда леди Дубелло вернулась в лондонский дом, мистер Паллисер намеревался объявить ей о своей страсти при первом удобном случае. Он явно видел, что весь свет этого ждет и даже немного осуждает его за медлительность.

С начала сезона он уже один раз побывал в Карлтон-Гарденс, и дама одарила его сладчайшей улыбкой. Однако мистер Паллисер пробыл с ней наедине лишь полминуты и за эти полминуты успел только высказать предположение, что теперь она пробудет в Лондоне весь сезон.

– О да, – ответила леди Дубелло, – до июля мы не уедем.

Он тоже не мог уехать до июля – не отпускала статистика. Итак, перед ним были два, а то и три месяца, чтобы объявить о своих намерениях и подготовить будущие события своей жизни. И вот в то утро, когда он решил, что скажет леди Дубелло первое нежное слово нынче же вечером в гостиной леди Де Курси (ему было известно, что она там будет), по почте пришло письмо. Мистер Паллисер отлично знал и почерк, и что должно содержаться в письме. Герцогский порученец мистер Фодергилл писал, что на счет у его банкира положена некая сумма. Однако на этом мистер Фодергилл не остановился и присовокупил, что по указанию герцога следующая квартальная выплата будет сделана не иначе как по отдельному распоряжению самого герцога. Больше мистер Фодергилл ничего не добавил, но мистер Паллисер понял всё. Кровь похолодела в его жилах, и тем не менее он решил все равно идти сегодня к леди Де Курси.

А леди Дубелло получила свое письмо в то же утро. Она прочла его за туалетом, и у горничных не возникло не малейшего повода заподозрить, что письмо хозяйку взволновало. Хозяйка вообще редко волновалась, хотя и следила, чтобы они свои обязанности исполняли с величайшим старанием. Тем не менее письмо она прочла очень внимательно и, пока горничные трудились над ее туалетом, всерьез думала о его содержании. Леди Дубелло ни на кого не рассердилась, ни к кому не почувствовала признательности. Она не питала особой любви ни к одному из затронутых лиц. Ее душа не воскликнула: «О, мой господин и повелитель!», или «О, мой возлюбленный!», или «О, моя мать, подруга моих детских дней!». Однако она поняла, что ей пишут о деле, о котором надо задуматься, поэтому и впрямь задумалась.

– Передайте лорду Дубелло мои приветствия, – проговорила она, когда процесс обдумывания был почти завершен, – и скажите, что я буду рада, если он зайдет ко мне во время моего завтрака.

– Да, миледи, – сказала горничная и вскоре вернулась с ответом: – Милорд обязательно зайдет к миледи.

– Густав, – сказала леди Дубелло, как только опустилась на стул, – я получила от матери письмо, которое тебе лучше прочесть.

И она протянула мужу документ.

– Не знаю, чем уж я заслужила такие ее подозрения, – продолжала леди Дубелло, – но матушка живет в деревне, и, вероятно, ее обманули недобрые люди. По крайней мере, ты должен прочесть это письмо и сказать мне, как мне следует поступить.

Отсюда мы можем заключить, что шансы мистера Паллисера разбить свой житейский корабль об этот риф были крайне малы, и предречь, что он, вопреки собственной воле, будет избавлен от дядюшкиного гнева. Лорд Дубелло взял письмо и прочел его очень медленно, стоя спиной к камину. Он читал очень медленно, а жена, хотя ни разу не глянула прямо на него, заметила, что он густо побагровел, что он в смятении и не готов взъяриться. Леди Дубелло прекрасно видела, что в последние месяцы он к ней переменился, стал грубее наедине и менее заботлив в обществе, однако она ни словом не показала ему, что заметила эту перемену. Более того, она знала, чем эта перемена вызвана, и по долгом размышлении решила, что переживет его немилость. Она сказала себе, что ни словом, ни поступком не заслужила подозрений, а посему будет вести себя так, будто не ведает о подозрениях. А теперь – с материнским письмом в руках – она могла вызвать мужа на объяснение, никак не показывая, что допускала хотя бы мысль о его ревности. Для нее письмо матери стало большой подмогой. Оно оправдывало нынешнюю сцену и позволяло леди Дубелло вести бой по собственной тактике. А бежать с тем или иным мистером Паллисером, бросив все, чего достигла… нет, конечно! Она воспитана в строгих правилах! Мать, опасаясь чего-нибудь в таком роде, выказала незнание дочкиного характера.

– Итак, Густав, – сказала она наконец, – ты должен сказать, что мне на это ответить и отвечать ли вообще.

Однако муж был еще не готов давать ей наставления, поэтому развернул письмо и перечел еще раз, а жена тем временем налила себе чаю.

– Это очень серьезное дело, – сказал муж.

– Да, очень серьезное. Я не могу отнестись к такому письму от матери иначе, чем серьезно. Будь оно от кого другого, я вряд ли стала бы тебя беспокоить, если только оно не было бы от столь же близкого тебе родственника. Но поскольку оно от моей матери, ты не можешь не согласиться, что я права.

– Права! Конечно, ты права… права, что сказала мне. Ты должна говорить мне все. Черти бы их драли! – Однако он не объяснил, кого имеет в виду.

– Мне менее всего хочется тебя беспокоить, – продолжала она. – В последнее время я замечала некоторые мелочи…

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Кто? Мистер Паллисер? Ни слова.

– Не намекал на что-нибудь такое?

– Ни словом. Случись подобное, я вынуждена была бы просить, чтобы ты оградил меня от его визитов.

Лорд Дубелло вновь перечел письмо – или сделал вид, будто перечитывает.

– Твоя матушка желает добра, – сказал он.

– О да, она желает добра. Очень глупо ей было верить всякой болтовне, очень глупо, что по ее вине я причинила тебе такое беспокойство.

– Да ладно, какое беспокойство… Клянусь Богом! Гризельда, скажу прямо, другие люди тоже так говорили, и я очень страдал. Теперь ты знаешь всё.

– Я тебя огорчила?

– Нет, не ты. Не сердись на меня, когда я говорю тебе всю правду. Дураки и мерзавцы нашептывали мне клевету, которая меня смущала. Пусть нашептывают, пока дьявол их не утащит, меня это больше не тронет. Поцелуй меня, детка. – И он заключил ее в объятия. – Напиши матери доброе письмо и пригласи ее приехать к нам в мае на недельку, и она все поймет. О Господи, уже двенадцать. До свидания.

Леди Дубелло прекрасно знала, что одержала победу и что письмо матери было для нее бесценно. Однако оно сослужило свою службу, и посему леди Дубелло больше его не перечитывала. Она тихо и с удовольствием позавтракала, проглядывая французский проспект модистки, а затем, когда время для этого окончательно созрело, села за свой письменный стол и ответила матери.

Дражайшая матушка!

Я сочла за лучшее немедленно показать твое письмо лорду Дубелло. Он сказал, что люди злы и сплетни пресечь невозможно. На тебя он ничуть не рассердился, но зовет вас с папой приехать на неделю в конце следующего месяца. Приезжайте. Двадцать третьего мы даем довольно большой званый обед. Будет его королевское высочество, и, думаю, папе интересно будет с ним познакомиться. Заметила ли ты, что очень высокие шляпки выходят из моды? Мне они никогда не нравились, и я, как только узнала, что в Париже их не носят, тут же от них отказалась. Надеюсь, ничто не помешает вам приехать.

Твоя любящая дочь

Миссис Грантли, получив письмо, сразу поняла, что ее подозрения были напрасны. Ей не пришло в голову усомниться хоть в одном прочитанном слове. Она заблуждалась и была рада, что тревога оказалась беспочвенной. И все же что-то в письме ее раздражало, хотя она сама не могла бы объяснить себе причину своей досады. Она вложила в свои строки все сердце, но в словах дочери и следов сердца не обнаруживалось. В том примирении Бога и мамоны, которому миссис Грантли так успешно обучила дочь, этот орган не требовался, и если не полностью атрофировался, то усох от долгого неупотребления.

– Думаю, мы не поедем, – сказала миссис Грантли мужу.

– О, разумеется, не поедем. Если ты хочешь в Лондон, я сниму тебе комнаты. А что до его королевского высочества!.. Я очень уважаю его королевское высочество, но не имею ни малейшего желания встречаться с ним за столом у Дубелло.

И на этом для обитателей Пламстеда все уладилось.

А куда лорд Дубелло так спешно отправился из жениной комнаты в двенадцать часов дня? Не в парк, не к Таттерсоллу, не в комитет палаты общин и даже не в эркер своего клуба. Он поехал прямиком к великому ювелиру на Ладгейт-Хилл и купил поразительное зеленое ожерелье, очень редкое и примечательное, со сверкающими зелеными подвесками и тремя рядами сверкающих зеленых камней, оправленных в золото высшей пробы, – ожерелье, весом и размерами почти не уступающее кирасе. Оно было на всех выставках и стоило баснословно много. Покуда леди Дубелло еще переодевалась к вечеру, ей принесли это с поклоном от мужа в знак восстановленного доверия. Леди Дубелло, пересчитывая камешки, внутренне торжествовала и говорила себе, что удачно разыграла свои карты.

А пока она пересчитывала камешки – знак полного примирения с мужем, бедный Плантагенет Паллисер все еще трепетал в неведении. Если бы только он мог увидеть письмо миссис Грантли, и ответ леди, и подарок лорда! Но увы, ему это было не дано, и, трясясь в своей карете к дому леди Де Курси, он дрожал от любовных надежд и трепетал от страха перед разорением. До сих он сумел прийти лишь к одному выводу: если что-нибудь делать, то немедленно. Он скажет о своей любви и будет готовиться к будущему в зависимости от полученного ответа.

Комнаты леди Де Курси уже заполнились гостями. То был первый грандиозный прием сезона, и на Портман-сквер собрался весь свет. Леди Де Курси улыбалась, как будто ее муж – сущий добряк, как будто у ее старшего сына все благополучно и все у Де Курси идет лучше некуда. За ней стояла леди Маргаретта, невозмутимая снаружи и озлобленная изнутри, а чуть поодаль – леди Розина; она примирилась со светской суетой и роскошью, поскольку танцев не будет. Обе замужние дочери также присутствовали и пытались держаться сообразно несомненно высокому рождению, хотя их несколько третировали сообразно нынешним скромным обстоятельствам. Гейзби был здесь, счастливый родством с графом и тем уважением, которое распространялось на него как на графского зятя. И Кросби был здесь, хоть и обещал себе, что не будет больше плясать на цыпочках перед графиней, что совершенно порвет с этой ужасной семьей. Итак, он приехал и теперь стоял в углу, одинокий и мрачный, говоря себе, что все суета. Да, все суета для суетного и все убого для убогого сердцем.

Леди Дубелло сидела во внутренней комнатке на диване, к которому ее проводили, как только она приехала, и на котором ей предстояло оставаться до отъезда. Время от времени кто-нибудь очень знатный и высокопоставленный вставал перед ней и говорил слово-другое, а леди Дубелло отвечала ему словом-другим, однако никто не пытался завести с нею разговор. Известно было, что леди Дубелло не беседует – разве что иногда с мистером Паллисером.

Она хорошо знала, что мистер Паллисер будет здесь, чтобы с нею поговорить. Он особо об этом предупредил, предварительно осведомившись очень настоятельно, будет ли она у графини. «Скорее всего, буду», – ответила леди Дубелло. У нее не было намерения нарушать слово из-за матушкиного письма и поведения мужа. Если мистер Паллисер «забудется», она найдет, что ему сказать, как знала, что сказать мужу. Забудется! Леди Дубелло отлично видела, что он уже несколько месяцев собирается с духом, чтобы забыться.

Он действительно пришел и встал перед ней, выражая взглядом непроизносимые вещи. Впрочем, непроизносимые вещи выражались его взглядом так, что дама не обязана была их замечать. Он не вздыхал, как печь, глаза его не горели, как два солнца, он не бил себя в грудь и не рвал на себе волосы. Школа, в которой был воспитан мистер Паллисер, ставит превыше всего спокойствие и не дозволяет своим ученикам ни великого, ни смешного. Он действительно выразил взглядом непроизносимую вещь-другую, однако настолько сдержанно, что дама, измерявшая это все с большой точностью, не могла еще объявить, что мистер Паллисер «забылся».

Рядом с нею было место; в Хартлбери он раз или два садился подле нее. Сейчас, впрочем, он не мог бы этого сделать, не сев на ее платье. Леди Дубелло сумела бы заполнить и диванчик побольше, как умела бы подвинуться, приди ей такое желание. Итак, он стоял перед ней, а она ему улыбалась. И как! Холодной, как смерть, улыбкой, никому не льстящей, ничего не говорящей, ужасающей в своей ничего не значащей любезности. Ах, как я ненавижу заученные женские улыбки! Мистеру Паллисеру было очень не по себе, однако он не старался вникнуть в смысл этой улыбки, а продолжал упорствовать.

– Леди Дубелло, – очень тихо проговорил он, – я ждал нашей встречи.

– Вот как, мистер Паллисер? Да, помню, вы спрашивали, приду ли я.

– Да. Хм… леди Дубелло! – И он почти вышел за границы разрешенного школой, которая учит избегать равно великого и смешного.

Впрочем, он еще не забылся, поэтому она вновь улыбнулась.

– Леди Дубелло, в нашем мире так трудно улучить минутку для разговора.

Он рассчитывал, что она сдвинет платье, но она этого не сделала.

– О, не знаю. Не так часто хочется о чем-то долго разговаривать.

– О да, нечасто, наверное. Но когда хочется! Как я ненавижу людные комнаты! – А ведь в Хартлбери он решил, что сумеет с нею поговорить только в людной гостиной какого-нибудь лондонского особняка. – Желали ли вы когда-нибудь иного?

– О да, но должна сознаться, что люблю приемы.

Мистер Паллисер огляделся и счел, что никто за ними не наблюдает. Он наметил цель и намеревался ее достичь. В нем не было той стремительности, что позволяет некоторым мужчинам объясниться в любви и умыкнуть свою дульцинею под влиянием порыва, однако в нем была отвага, и она требовала исполнить то, к чему он пришел по долгом размышлении. Отступить сейчас он считал бы для себя позором. Он предпочел бы произнести задуманное сидя, но, раз сесть ему не позволили, готов был объясниться стоя.

– Гризельда, – начал мистер Паллисер, и следует признать, что сказано это было неплохо. Слова мягко падали ей в уши, как легкий дождик на мох, и никто другой их не слышал. – Гризельда!

– Мистер Паллисер! – проговорила леди Дубелло, и, хотя сцены она не устроила, а только раз на него глянула, он понял, что ошибался.

– Мне нельзя так к вам обращаться?

– Безусловно, нет. Могу я попросить вас глянуть, здесь ли мои люди?

Он на мгновение замер в нерешительности.

– Я имею в виду, чтобы мне подали карету.

Отдавая этот приказ, она вновь на него глянула, и он подчинился ее велению.

Когда мистер Паллисер вернулся, диванчик уже опустел, однако он слышал, как на лестнице объявили имя леди Дубелло, и увидел ее затылок, когда она величественно шествовала через толпу. Больше он за ней ухаживать не пытался, к великому разочарованию леди Де Курси, миссис Прауди и леди Кландидлем.

Тем, кого занимает участь мистера Паллисера, я хотел бы сообщить, чем закончилось это приключение, а поскольку к его делам мы в этой книге больше не вернемся, думаю, мне позволят забежать немного вперед и рассказать, что Судьба уготовала ему еще до конца того лондонского сезона. Все знают, что той весной начала выезжать леди Гленкора Маккласки. Все знают также, что она как единственный ребенок лорда Островов была завидной невестой. Да, наследное владение Скаем, Стаффом, Маллом, Арраном и Бьютом перешло вместе с титулом маркизу Олдрики, равно как и графства Кетнес и Россшир. Однако поместья в Файфе, Абердине, Перте и Кинкардиншире, составлявшие бо́льшую часть этих графств, угольные шахты в Ланарке и огромное владение в Глазго к майорату не относились и достались леди Гленкоре. Она была очень миловидна, с большими голубыми глазами и короткими льняными волосами, маленького роста, а ее веселое круглое личико, быть может, недотягивало до строгих канонов женской красоты, зато ее улыбки радовали глаз, а жар, с которым она танцевала, разговаривала и принимала участие в любых развлечениях, был поистине очарователен. Она обожала свою лошадь – обожала всей душой! И свою собачку любила почти так же сильно, как лошадь. Подруга ее юности Сабрина Скотт была ах какая прелесть! А ее кузен, маленький лорд Островов, наследник маркиза, был таким миленьким, таким душкой, что леди Гленкора всегда осыпала его поцелуями. Увы, ему исполнилось всего шесть, так что надежды объединить владения практически не оставалось.

И тем не менее леди Гленкора при всей своей очаровательности ухитрилась в первый же сезон доставить беспокойство близким и довести маркиза Олдрики почти до отчаяния. В Лондоне был в то время молодой человек, спустивший каждый шиллинг, когда-либо от кого-либо полученный, очень любящий бренди, известный в Ньюмаркете, но не пользующийся там доверием, подверженный, как говорили, всем возможным порокам, с которым собственный отец не разговаривал, – и с ним-то леди Гленкоре никогда не надоедало танцевать. Однажды утром, сверкнув глазами – а ее круглые голубые глаза умели сверкать, – она сказала своему родственнику-маркизу, что Бурго Фитцджеральда напрасно так чернят. Ах, что было делать в таких обстоятельствах маркизу-опекуну, заботящемуся о судьбе фамильной собственности?

Однако еще до конца сезона маркиз и герцог совершенно успокоились; будем надеяться, что и леди Гленкора осталась довольна. Мистер Плантагенет Паллисер дважды с ней танцевал, затем сделал предложение. Он имел разговор с маркизом, которого все в высшей степени устроило, и дело было слажено. Гленкора, без сомнения, рассказала будущему мужу, как приняла простое золотое колечко от Бурго Фитцджеральда и как его сейчас вернула, но вряд ли упомянула прядь волнистых золотых волос, которые Бурго и поныне хранит в своей шкатулке для таких сокровищ.

– Плантагенет, – сказал герцог с несвойственной ему теплотой, – в этом, как и во всем, вы показали себя таким, каким я только мог желать. Я уже сказал маркизу, что Мэтчингский приорат со всеми землями будет передан вам немедленно. Лучшая сельская усадьба, какую я знаю. Гленкора получит Хорнс в качестве свадебного подарка.

Однако больше всего мистера Паллисера обрадовало искреннее ликование мистера Фодергилла. Наследник Паллисеров исполнил свой долг, и мистер Фодергилл был неподдельно счастлив.