Белл заверила, что ее сестра будет очень рада видеть Джона Имса, если тот заглянет в Оллингтон, и Джон Имс ответил, что, конечно же, заглянет. В такой мере дело было улажено, и во время завтрака наутро после графского приема Джон смог упомянуть о своем визите как деле решенном.

– Дейл, вы непременно должны глянуть на мое хозяйство, – сказал граф.

Затем он хотел было потребовать лошадей, но сквайр ответил, что лучше прошелся бы пешком, и вскоре после завтрака они удалились.

Джон хотел на полчаса залучить Белл и побеседовать с ней, но то ли леди Джулия чересчур тщательно исполняла обязанности хозяйки, то ли (что вероятнее) Белл нарочно избегала встречи. Никакой возможности для разговора не представилось, хотя Джон проторчал в гостиной все утро.

– Теперь уж вам лучше дождаться ланча, – сказала ему леди Джулия около полудня.

Джон отказался и часа полтора прятался в доме. В это время он решал, пойти ему пешком или поехать на лошади. Если Лили подаст ему хоть какую-то надежду, он сможет вернуться торжествующе, как фельдмаршал. В таком случае лошадь будет очень кстати. Но если Лили нынче утром окончательно его отвергнет, то лошадь еще усугубит его страдания. Уж лучше брести через поля, то отдыхая, когда вздумается, то пускаясь бегом. «И она не такая, как другие девушки, – думал он. – Ее не смутят мои испачканные ботинки». Так что в конечном счете он решил идти пешком.

– Приступите к ней смело, – посоветовал ему накануне граф. – Клянусь Богом, чего вам бояться? Я считаю, кто больше просит, тот больше и получит. Ничто так не отвращает девушек, как робость.

Откуда граф почерпнул такие сведения, учитывая, что сам на этом поприще нимало не преуспел, я гадать не берусь. Однако Имс счел совет дельным и решил ему следовать. «Впрочем, от решений никакого проку не будет, – мысленно говорил он себе, шагая в сторону Оллингтона. – Когда дойдет до дела, я точно перед ней затрепещу, и она это увидит, но, думаю, для нее это ничего не изменит».

Последний раз он видел ее на лужайке Малого дома счастливой невестой Кросби. Джона привело туда нелепое желание признаться в своем безнадежном чувстве, и Лили в ответ сказала ему, что любит Кросби больше всего остального мира. Разумеется, так оно тогда и было, и все равно эти слова показались ему жестокими. И он тоже был жесток. Он сказал, что ненавидит Кросби, называл его «этот человек», объявил, что никогда не войдет в дом «этого человека». Идя прочь, он мрачно желал Кросби всяческих зол. Удивительное дело: все беды, каких он желал противнику, и впрямь на того обрушились. Кросби лишился любимой! Показал себя таким подлецом, что его имя нельзя произносить вслух! Побит, как собака! Но что в этом пользы, если его образ по-прежнему дорог сердцу Лили? «Тогда я сказал, что люблю ее, хотя не имел на это права, – мысленно решил он. – Теперь я по крайней мере имею право ей это сказать».

Дойдя до Оллингтона, Джон не пошел через деревню и дальше по улочке до главного входа в Малый дом, а свернул в церковные ворота и, миновав Большой дом, зашагал через сад. Там он встретил Хопкинса.

– Ба, да это мистер Имс! – воскликнул садовник. – Мастер Джон, если мне позволительна такая смелость!

И он протянул очень грязную руку, которую Имс, разумеется, пожал, не зная, чему обязан такой неожиданной приязнью.

– Я просто иду в Малый дом и решил пройти здесь.

– Вестимо, тем путем, этим путем, любым путем, вам всегда рады, мастер Джон. Я вам завидую. Ни в жисть никому так не завидовал. Уж коли бы я мог схватить его за шкирку, я бы уж его отделал, как собаку! Он и есть собака! Я всегда его ненавидел, мастер Джон, уж поверьте. С той минуты, как увидел, что он катает поганые крокетные шары среди рододендронов, будто у них нет бутонов на будущий год. Вот сразу было видно, что нехристь, верно ж, мастер Джон?

– Я и сам не питал к нему особой любви, Хопкинс.

– Еще бы! Да кто питал к нему любовь? Только она, бедняжка. Теперь у нее все будет куда лучше, мастер Джон. Он не был стоящим женихом, как вы. Скажите, мастер Джон, вы хорошенько его отлупили? Говорят, что да: подбили ему оба глаза и всю рожу раскровянили!

И Хопкинс, хотя годы его молодости давно миновали, принял боксерскую стойку.

Имс прошел по мостику, который, по виду, быстро приходил в негодность (никто его не ремонтировал, поскольку вскоре ему предстояло сделаться ненадобным), и некоторое время постоял на месте, где некогда простился с Лили. Он огляделся, как будто рассчитывал застать ее здесь, однако в саду никого не было, ни звука не слышалось вокруг. С каждым шагом, приближающим его к цели, Джон все сильнее ощущал безнадежность своего начинания. Она никогда его не любила – с какой стати надеяться, что она полюбит его сейчас? Он повернул бы назад, если бы не обещал другим, что будет упорен. Что ж, он исполнит обещание. Однако надежды на успех у него почти не было. В таком состоянии духа Джон медленно шагал по лужайке.

– Милая, сюда идет Джон Имс, – сказала миссис Дейл, первая увидевшая его через окно гостиной.

– Маменька, не уходи.

– Не знаю, может, лучше мне уйти.

– Нет, маменька, какой в этом прок? Он мне нравится, я нежно его люблю, но ничего из этого не выйдет. Впусти его и будь с ним очень любезна, но не уходи и не оставляй нас наедине. Разумеется, я знала, что он придет, и буду очень рада с ним повидаться.

Миссис Дейл пошла в соседнюю комнату и впустила гостя через стеклянные двери из сада.

– У нас тут ужасный беспорядок, Джон.

– Так вы правда переезжаете в Гестуик?

– Да, похоже на то, верно? Правда, скажу вам по секрету – только никому ни слова, не говорите об этом в Гестуикской усадьбе, даже Белл пока не знает, – мы почти решили разобрать все обратно и остаться здесь.

Имс был настолько полон предстоящей ему трудной задачей, что принял известие без того интереса, какого оно заслуживало.

– Разобрать все обратно, – повторил он. – Это будет очень хлопотно. А Лили дома, миссис Дейл?

– Да, она в салоне. Идемте.

Так что он прошел вслед за миссис Дейл по коридору и оказался в одной комнате с любимой.

«Здравствуйте, Джон». – «Здравствуйте, Лили». Мы все знаем, как начинаются такие встречи. Каждый хочет быть ласковым – каждый по-своему, но никто не знает, как вложить нежность в приветствие.

– Так вы гостите в усадьбе, – сказала Лили.

– Да. Ваш дядюшка и Белл приехали вчера.

– Вы слышали про Белл? – спросила миссис Дейл.

– О да. Мэри мне сказала. Я ужасно рад. Доктор Крофтс всегда мне очень нравился. Я ее не поздравил, потому что не знал, может, это еще секрет. Но Крофтс был там вчера вечером, и если это тайна, он не слишком старался ее сохранить.

– Это не секрет, – сказала миссис Дейл. – Я не люблю секреты.

Однако, говоря эти слова, она вспомнила о помолвке Кросби, про которую рассказали всем, и о том, чем это закончилось.

– Скоро свадьба? – спросил Джон.

– Да, мы думаем, скоро. Разумеется, день еще не назначен.

– Очень было забавно, – сказала Лили. – Джеймс, который по меньшей мере два года собирался с духом, чтобы сделать предложение, хотел пожениться на следующий день.

– Нет, Лили, не совсем так.

– Почти так, маменька. Он думал, все можно сделать на той же неделе. Мы так счастливы, Джон! Никого другого мне бы так не хотелось видеть своим братом. Я так рада, что вам он нравится! Надеюсь, вы всегда будете друзьями.

Джон мысленно признал, что сказано это было с нежностью.

– Я уверен, что будем… если он того захочет. То есть если мы когда-нибудь увидимся. Если он приедет в Лондон, я сделаю для него все, что могу. Правда было бы хорошо, если бы он переехал в Лондон, миссис Дейл?

– Нет, Джон, это было бы очень плохо. Отчего вы хотите отнять у меня дочь?

Миссис Дейл говорила про старшую, но от слов «отнять дочь» Джон покраснел до корней волос и на время умолк.

– Вы думаете, в Лондоне его карьера сложилась бы лучше? – спросила Лили, которая лучше остальных умела сохранять самообладание.

Она, безусловно, зря попросила мать не уходить из комнаты, и миссис Дейл скоро это почувствовала. Разговор должен был состояться, и никакие мелкие меры предосторожности вроде навязанного присутствия миссис Дейл не могли ему помешать. Все это миссис Дейл понимала и, более того, считала, что Джон вправе сказать Лили о своей любви. Может быть, он ничего не добьется, но право такое у него есть. И все же миссис Дейл не смела встать и оставить их одних. Лили просила ее не уходить, а в нынешнем фазисе их жизни любые просьбы Лили были священны. Некоторое время они продолжали разговор о Крофтсе и его свадьбе, затем, когда тема исчерпалась, перешли на их вероятный – или, как представлялось теперь, маловероятный – переезд в Гестуик.

– Маменька, все слишком далеко зашло, чтобы теперь ты говорила, мол, мы, наверное, не уедем. У тебя только вчера возникла такая мысль. Дело в том, Джон, что пришел Хопкинс и ораторствовал с исключительным красноречием. Никто не смеет перечить Хопкинсу. Мы почти рыдали от его слов.

– Он и со мной только что говорил, – сказал Джон, – когда я шел через сад Большого дома.

– И что он вам сказал? – спросила миссис Дейл.

– О, не помню… ничего особенного, – ответил Джон, прекрасно помнивший, что сказал ему садовник. Знает ли она про стычку между ним и Кросби? И если знает, что об этом думает?

Они просидели так около часа, и Джон ни на дюйм не приблизился к своей цели. Он поклялся себе, что не уйдет из Малого дома, не попросив Лили стать его женой. Ему казалось, что этим он обманул бы графа. Лорд Де Гест распахнул перед ним двери своего дома и пригласил туда всех Дейлов, принес себя в жертву на грубом алтаре званого обеда, не говоря уже о более легкой денежной жертве, – все ради того, чтобы устроить этот брак. В таких обстоятельствах Имс как честный человек не мог отступить, как бы велики ни были препятствия на его пути.

Он просидел здесь уже час, а миссис Дейл по-прежнему оставалась с дочерью. Может быть, смело встать и пригласить Лили выйти с ним в сад? При этой мысли Джон поднялся и схватил шляпу.

– Я пойду в Гестуик, – сказал он.

– Очень любезно с вашей стороны проделать такой путь, чтобы с нами повидаться.

– Я всегда любил ходить пешком, – ответил Джон. – Граф предложил мне лошадь, но в таком знакомом месте мне приятнее гулять на своих двоих.

– Выпейте вина на дорогу.

– О нет, спасибо. Я думаю пойти через поля сквайра и через белые ворота на дорогу. Тропа уже совсем высохла.

– Да, наверное, – сказала миссис Дейл.

– Лили, не согласились бы вы пройти со мной до ворот?

Миссис Дейл, услышав эти слова, взглянула на дочь почти умоляюще.

– Очень вас прошу, – продолжал Джон. – Сегодня такой замечательный день для прогулок.

Путь, который он предложил, вел через поле, в которое Лили повела Кросби, когда предложила ему разорвать помолвку. Сможет ли она когда-нибудь идти там с новым возлюбленным?

– Нет, Джон, – сказала она. – Я немножко устала и предпочла бы сегодня не выходить.

– Прогулка принесла бы тебе пользу, – заметила миссис Дейл.

– Я не хочу, чтобы мне приносили пользу. И к тому же мне придется возвращаться одной.

– Я провожу вас обратно, – сказал Джонни.

– О да, а потом мне придется снова провожать вас. Джон, я правда не хочу сегодня гулять.

Джон вновь положил шляпу.

– Лили, – начал он и умолк.

Миссис Дейл отошла к окну и повернулась спиной к дочери и ее гостю.

– Лили, я пришел нарочно, чтобы с вами поговорить. Собственно, я из Лондона приехал, чтобы вас увидеть.

– Правда, Джон?

– Да. Вы прекрасно знаете, что я имею вам сказать. Я полюбил вас еще до того, как он вас увидел, и теперь, когда его нет, я люблю вас еще сильнее. Милая Лили! – И он протянул ей руку.

– Нет, Джон, нет, – ответила она.

– Всегда ли это будет «нет»?

– На это – всегда. Как может быть иначе? Вы же не хотите, чтобы я вышла за вас, любя другого!

– Но его нет. Он женился на другой.

– Я не могу переменить себя из-за того, что переменился он. Будь вы ко мне добры, вы бы ничего не просили.

– Но вы так недобры ко мне!

– Нет-нет, я хочу быть к вам доброй! Джон, вот моя рука. Это рука друга, который вас любит и всегда будет любить. Милый Джон, я сделаю для вас что угодно… все, кроме этого.

– Мне нужно только одно, – ответил он, по-прежнему держа ее руку в своей, но отворотив лицо.

– Нет, не говорите так. Хуже ли вам, чем мне? Я не могу получить этого единственного, а я была ближе к счастью, чем когда-либо случалось вам. Я не могу получить этого единственного, но я знаю, что в жизни есть другое, и не позволяю себе убиваться.

– Вы сильнее меня, – сказал он.

– Не сильнее, просто тверже. Запаситесь моей уверенностью, и вы тоже будете сильны. Ведь правда, маменька?

– Я хотела бы, чтобы все было иначе! Если ты в силах дать Джону надежду…

– Маменька!

– Скажите мне, что я могу прийти к вам снова… через год, – взмолился он.

– Я не могу такого сказать. Я не разрешаю вам приходить ко мне снова… с этим. Помните мои слова в саду: «Я люблю его больше, чем весь остальной мир»? Все так и осталось. Я люблю его больше всего остального мира. Как же мне дать вам надежду?

– Но так не будет вечно, Лили.

– Вечно! Отчего бы в вечности, когда она наступит, ему не быть и ее, и моим? Джон, если вы понимаете, что значит любить, вы не скажете мне больше ни слова. Я говорила с вами откровеннее, чем с кем бы то ни было, даже с маменькой, так как хотела, чтобы вы поняли мои чувства. Я опозорила бы себя в собственных глазах, если бы полюбила другого после… после… Для меня все почти так, как если бы я вышла за него замуж. Помните, я его не виню. Для мужчин все иначе.

Лили не выпустила его руку, когда произносила эти слова, сидя в старом кресле и глядя в пол. Говорила она тихо, медленно, почти с трудом, и все равно слова звучали четко, так что прочно западали в память и Джону Имсу, и миссис Дейл. Тот чувствовал, что после таких слов не может ее больше добиваться. Для миссис Дейл то были ужасные слова, говорящие о вечном вдовстве и о страданиях бо́льших, чем она предвидела. Да, Лили и впрямь никогда не говорила ей столько, сколько сказала сейчас Имсу, никогда не пыталась так сильно раскрыть душу. «Я опозорила бы себя в собственных глазах, если бы полюбила другого!» То были ужасные слова, но очень понятные. Миссис Дейл с самого начала чувствовала, что Имс пришел слишком скоро, что граф и сквайр пытаются исцелить чересчур свежую рану, что ее дочери следовало дать время. А теперь Лили вынудили сказать слова, которых та сама забыть никогда не сможет.

– Я знал, что так будет, – проговорил Джон.

– Да, знали, потому что ваше сердце понимает мое сердце. И вы не будете на меня сердиться и говорить злые слова, как прежде. Мы будем думать друг о друге, Джон, и молиться друг о друге, и всегда будем друг друга любить. При встречах мы будем друг другу рады. Никто из друзей не будет мне дорог, как вы. Вы честный и верный! Когда вы женитесь, я скажу вашей избраннице, каким счастьем благословил ее Бог.

– Не будет такого.

– Будет. Я понимаю, о чем вы, но говорю, что так будет.

– До свидания, миссис Дейл, – сказал он.

– До свидания, Джон. Если бы все могло быть иначе, я всей душой желала бы вам успеха. Я любила бы вас, как сына, и люблю сейчас.

И она поцеловала его в лоб.

– И я тоже вас люблю, – сказала Лили, вновь подавая ему руку.

Джон заглянул ей в лицо, словно надеялся, что и она его поцелует, затем прижал ее руку к губам и, не добавив больше ни слова прощания, взял шляпу и вышел.

– Бедный! – воскликнула миссис Дейл.

– Они зря разрешили ему сюда прийти, – промолвила Лили. – Они не понимают. Они думают, я потеряла игрушку и заботливость требует подарить мне новую.

Вскоре после этого Лили ушла и несколько часов просидела в одиночестве, а за чаем вновь встретилась с матерью, и больше они о визите Джона Имса не говорили.

Он вышел в парадную дверь, пересек кладбище и зашагал про тропе, по которой звал прогуляться Лили. Думать о том, что произошло, он почти не начинал, покуда дом сквайра не остался позади. По пути через кладбище Джон остановился и прочитал надпись на могильном камне, как будто она его заинтересовала. Постоял мгновение перед колокольней, глядя на часы, затем вытащил из кармана свои, как будто собирался их сверить. Он неосознанно гнал мысли о последней сцене, и минут на пять-десять ему это удалось. Он сказал слово-другое о сэре Раффле Баффле и его письмах, внутренне рассмеялся, вспомнив, как Рафферти приносит начальнику ботинки. Так Джон прошел с полмили, прежде чем остановился и сказал себе, что потерпел крах в главном устремлении своей жизни.

Да, он потерпел крах, и с горькой самоукоризной признавал, что крах этот бесповоротен. Джон говорил себе, что полез к Лили в ее горе с неуместной любовью, укорял себя не только в глупости, но и в черствости. Друг-граф шутливо называл его победоносным героем и столько говорил с позиции житейской мудрости, что почти убедил его в грядущем успехе. Теперь Джон мысленно повторял, что успех был невозможен, и почти злился на графа, что тот поставил его в такое положение. Победоносный герой! Как ему вернуться в усадьбу жалким и побежденным? Все знают, зачем он шел, все узнают о его поражении. Отчего он, как дурак, взялся за такую задачу на глазах у стольких зрителей? Не оттого ли, что был уверен в успехе и думал только о триумфальном возвращении, а не о возможном позоре? Он позволил другим сделать из себя дурака и сам свалял дурака так, что теперь все надежды на счастье утрачены. Как бы немедленно сбежать в Лондон, не сказав никому ни слова? Поначалу именно эта мысль занимала его голову.

Джон пересек дорогу в конце владений сквайра, где заканчивается Оллингтонский приход и начинается Эбботс-Гест, на котором стоит дом графа. Отсюда он зашагал через рощицу по краю луга, на котором произошла стычка с быком, в лес на задах парка. О да, решение не брать лошадь оказалось верным. Ехать по большой дороге к усадебным конюшням в нынешних обстоятельствах было бы почти невозможным. Джон считал, что вообще не сможет вернуться на прежнее место в графском доме. Как ему держать себя перед двумя стариками, будто ничего не произошло? Не лучше ли пойти к матери и оттуда послать в усадьбу записку, а затем сразу уехать в Лондон? Думая так, но еще не придя ни к какому решению, он брел по лесу, а затем спустился с холма к речушке и вновь оказался на том самом мостике. Здесь он некоторое время стоял, положив широкую ладонь на вырезанные когда-то буквы, словно пряча их от глаз.

«Какой же я осел всегда и во всем!» – сказал себе Джон.

Он думал не только о последнем разочаровании, но и обо всей своей прошлой жизни. О том, что слишком долго оставался нескладным мальчишкой и потому не смог завоевать Лили до того, как она угодила в когти негодяя. И, думая об этом, Джон сказал себе, что если встретит Кросби еще раз, то поколотит его снова – исколошматит так, чтобы тот испустил дух, если можно убить человека в честной драке. И если его за это повесят, так тому и быть. Не жестоко ли, что двое – Лили и он сам – несут такое наказание за вероломство этого мерзавца? Так Джон Имс простоял на мосту с четверть часа, затем вытащил нож и срезал с перил имя Лили.

Он только-только покончил с этим занятием и смотрел на уплывающие по воде стружки, когда сзади раздались легкие шаги. Обернувшись, Джон увидел на мостике леди Джулию. Та стояла рядом и уже видела, что он сделал с перилами.

– Она вас обидела, Джон? – спросила леди Джулия.

– О, леди Джулия!

– Она вас обидела?

– Она мне отказала. Все кончено.

– Пусть она вам отказала, но, возможно, не все кончено. Мне жаль, что вы соскоблили ее имя. Намерены ли вы соскоблить его и со своего сердца?

– Нет. Хотел бы, но не смогу.

– Храните его как величайшее сокровище. С годами это станет для вас радостью, а не печалью. То, что вы любили искренне, пусть и безответно, будет для вас утешением, когда достигнете моих лет. Иметь сердце – не пустяк.

– Не знаю. Лучше бы у меня его не было.

– Ах, Джон, я понимаю ее нынешние чувства. И я все время думала, что вы идете к ней слишком рано. Однако еще может прийти время, когда она к вам переменится

– Нет, никогда. Я кое-что начал про нее понимать.

– Если вы будете постоянны в любви, то, возможно, еще ее завоюете. Помните, как она молода, как молоды вы оба. Возвращайтесь через два года и, если тогда ее завоюете, скажите мне, что я была для вас обоих добрым старым другом.

– Я никогда ее не завоюю, леди Джулия.

При этих словах слезы покатились по его щекам. Джон рыдал открыто, не стыдясь своей спутницы. Ему повезло, что она пришла к нему в его печали. Поняв, что леди Джулия увидела его слезы, Джон смог излить ей все свое горе, а когда он закончил, она тихонько отвела его в дом.