Сквайра известили, что Белл приняла предложение доктора Крофтса, и он в некотором роде выразил согласие, сказав, что, коли так, не имеет ничего возразить против доктора. Он произнес это грустно, с тем выражением сдержанной печали, которое за последнее время сделалось у него почти постоянным. Между ним и миссис Дейл произошел следующий разговор.

– Как вам хорошо известно, я хотел, чтобы сложилось иначе, – сказал он. – У меня были семейные причины желать иного. Но у меня нет никаких возражений. Доктор Крофтс как ее муж будет желанным гостем в моем доме.

Миссис Дейл, ожидавшая куда худшего, начала благодарить деверя за доброту и сказала, что тоже предпочла бы для дочери брак с кузеном.

– Однако в таких случаях решение должно полностью оставаться за девушкой, вы согласны?

– Я не имею ни слова сказать против нее, – повторил сквайр.

Тогда миссис Дейл его оставила, а дочери сообщила, что ее дядя принял известие очень, очень любезно.

– Ты была его любимицей, но теперь ею будет Лили, – закончила миссис Дейл.

– Мне это совершенно безразлично… вернее, не безразлично, и я думаю, так будет гораздо лучше. Но раз я, ослушница, уезжаю, а Лили, хорошая племянница, остается с тобой, почти жалко, что вы покинете дом, ведь правда?

Миссис Дейл была согласна с последним утверждением, но вслух этого пока не сказала.

– Ты считаешь, что Лили останется со мной?

– Да, маменька, я в этом уверена.

– Ей всегда нравился Джон Имс… и он так преуспевает.

– Все это бесполезно, маменька. Он ей нравится, очень нравится. В каком-то смысле она его любит – настолько, что, упоминая его, всегда, как мне кажется, думает про свои детские фантазии. Если бы он сделал ей предложение раньше мистера Кросби, у нее все могло бы сложиться хорошо. Но теперь она не сможет ответить ему согласием. Ей не позволит гордость, даже если позволит сердце. Ах! Очень дурно с моей стороны так говорить после всех моих прежних слов, но я почти хочу, чтобы вы отсюда не уезжали. Дядя Кристофер как будто уже и не так суров, как прежде, а поскольку это я была преступницей, а теперь меня сбудут с рук…

– Уже поздно что-нибудь менять, душа моя.

– И у нас не хватит духу предложить такое Лили, – добавила Белл.

На следующее утро сквайр послал за невесткой, как всегда, когда ему требовалось поговорить с ней по делу. Такой порядок сложился давно, и миссис Дейл это нисколько не задевало.

– Мэри, – сказал он, как только миссис Дейл села, – я сделаю для Белл ровно то, что предлагал для Лили. Разумеется, когда-то я думал обеспечить ее гораздо щедрее. Но, само собой, тогда все пошло бы в карман Бернарда, а при том, как все сложилось теперь, я не стану делать между ними различия. Обе получат по сто фунтов годовых – когда выйдут замуж, конечно. Передайте Крофтсу, чтобы он со мной поговорил.

– Мистер Дейл, он такого не ждет. Он не ждет ни пенса.

– Тем лучше для него, и уж точно намного лучше для нее. Она не станет ему менее мила, если принесет в дом некоторое подспорье.

– Мы совершенно о таком не думали – никто из нас. Предложение настолько неожиданное, что я не нахожу слов.

– Вот и не говорите ничего. Если вы хотите меня отблагодарить… но я делаю лишь то, что считаю своим долгом, и не имею права требовать ответной доброты.

– Какую доброту мы могли бы вам выказать, мистер Дейл?

– Останьтесь в доме.

Последние слова он вновь произнес так, будто сердится, будто приказывает им, будто говорит о своем и о ее долге. Голос его был строг, лицо – сурово. Он сказал, что не просит о доброте, однако, безусловно, никто и никогда не требовал доброты более безапелляционно. «Останьтесь в доме». Затем сквайр отвернулся к столу, как будто ему больше нечего сказать.

Однако миссис Дейл наконец-то начала что-то понимать в его подлинном характере и складе его ума. Он мог быть любящим и прощающим, когда давал, но, прося, умел быть только суровым. Он, собственно, вовсе не умел просить и мог только требовать.

– Мы уже столько сделали, – начала оправдываться миссис Дейл.

– Ладно, ладно. Я не собирался заводить этот разговор. Распаковать вещи легче, чем уложить. Но, впрочем… не важно. Белл сегодня отправляется со мной в Гестуикскую усадьбу. Граймс, полагаю, может забрать ее сундучок.

– О да, конечно.

– И не говорите ей пока про деньги. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили… вы понимаете. Но Крофтсу, когда его увидите, скажите зайти ко мне. Лучше, чтобы он зашел сразу, если они собираются пожениться скоро.

Легко угадать, что миссис Дейл не подчинилась указанию сквайра. Она не могла вернуться к дочерям и не рассказать, о чем беседовала с их дядей. Сто фунтов годовых, добавленные к скромному бюджету доктора, означали разницу между достатком и нуждой – скромным достатком и терпимой нуждой. Разумеется, она все рассказала, объяснив Белл, что та должна будет изображать полнейшее неведение.

– Я немедленно его поблагодарю, – ответила Белл, – и скажу, что совершенно такого не ждала, но не стану отказываться из ложной гордости.

– Пожалуйста, милая, ничего пока не говори. Я отчасти нарушила обещание, сообщив тебе это сейчас, просто я не могла не поделиться такой радостью. А у него столько на сердце! Хотя он и молчит об этом, он очень огорчен из-за тебя и Бернарда.

Потом миссис Дейл рассказала дочерям и о просьбе сквайра, и о том, в какой манере эта просьба была изложена.

– От того, как он это сказал, у меня слезы на глаза навернулись. Мне почти захотелось, чтобы мы отсюда не уезжали.

– Но, маменька, ему-то какая разница? – сказала Лили. – Наше присутствие всегда ему докучало. Мы ему не нужны. Ему хотелось, чтобы Белл жила рядом, пока он надеялся, что она выйдет за его любимца.

– Лили, не надо быть такой недоброй.

– Я не хотела сказать ничего недоброго. Отчего Бернарду не быть его любимцем? Я нежно люблю Бернарда и всегда считала лучшим в дяде Кристофере, что он так к Бернарду привязан. Да, я знала, что из его затеи ничего не выйдет. Разумеется, знала, так как понимала про… кое-кого еще. Конечно, Бернард его любимец.

– Он и вас обеих по-своему любит, – сказала миссис Дейл.

– Но любит ли он тебя? Вот в чем вопрос, – ответила Лили. – Мы бы простили ему что угодно по отношению к нам, мирились бы с любыми словами, сказанными нам, потому что он смотрит на нас как на детей. Сто фунтов для Белл не сделают этот дом покойным для тебя, если дядя по-прежнему будет тобой помыкать. Если сосед ведет себя по-соседски, то близкое соседство очень приятно. Однако дядя Кристофер вел себя не по-соседски. Он хотел быть нам более чем дядей при условии, что будет тебе меньше чем братом. Мы с Белл считали, что на таких условиях нам его любовь не нужна

– Я почти чувствую, что мы были не правы, – проговорила миссис Дейл, – но, признаться, я никогда не думала, что все это так для него важно.

После отъезда Белл миссис Дейл и Лили уже не могли с прежней энергией вернуться к занятию последних недель. Когда они только начали укладывать вещи, в этой работе было ожидание чего-то нового, интересного – теперь она сделалась утомительной, скучной и тягостной. Собственно, оставались уже только мелочи, за которые нельзя было браться прежде дня отъезда. Сквайр сказал, что разобрать вещи легче, чем сложить, и миссис Дейл, бродя между ящиков и корзин, уже подумывала, так ли неприятно будет снова расставить все по местам. Она не говорила об этом Лили, а Лили, что бы ни думала про себя, не предлагала матери отказаться от задуманного.

– Думаю, больше всех без нас будет страдать Хопкинс, – сказала она. – Ему некого станет бранить.

В то самое мгновение у окна гостиной показался Хопкинс и дал понять, что хотел бы с ними побеседовать.

– Придется ему обойти кругом, – сказала Лили. – Окно открывать еще холодно. Мне всегда нравится заманить его в дом, потому что он немного боится столов и стульев, а может, его пугают ковры. На садовых дорожках он такой ужасный тиран, а в оранжерее и вовсе готов попирать нас ногами!

Хопкинс, войдя в гостиную, повел себя именно так, как предсказывала Лили. Он говорил и держался неуверенно, а к столу и стульям проявлял все почтение, какого они могли бы желать.

– Так вы все-таки уезжаете, мэм, – выдавил он, глядя под ноги миссис Дейл.

Поскольку миссис Дейл сразу не ответила, то заговорила Лили:

– Да, Хопкинс, мы уедем на днях. Надеюсь, мы иногда будем видеть вас в Гестуике.

– Пф! – фыркнул Хопкинс. – Так вы правда съезжаете! Не думал я, мисс, что до такого дойдет, правда не думал. И неправильно это, хотя, конечно, не мое дело о таком говорить.

– Людям надо иногда переезжать, – сказала миссис Дейл, прибегая к тому же доводу, которым Имс оправдывал перед миссис Ропер свое желание оставить ее пансион.

– Ну, мэм, не мне что-нибудь об этом говорить. Но я скажу, что живу в имении сквайра всю жизнь, я ж здесь родился, как вы знаете, миссис Дейл, и из всего плохого, что здесь перевидал, это худшее.

– О, Хопкинс!

– Худшее, мэм, худшее из всего! Сквайра это убьет! Тут никаких сомнений быть не может. Вгонит старика в гроб.

– Чепуха, Хопкинс, – возразила Лили.

– Хорошо, мисс, я болтаю только чепуху, да только вы сами увидите. Вот мистер Бернард, он уезжает, и по всему видать, имение ничуть его не заботит. Говорят, он едет в Индию. А мисс Белл выходит замуж, что, само собой, правильно, отчего бы ей не выйти замуж? И отчего бы не выйти замуж вам, мисс Лили?

– Может быть, когда-нибудь и выйду.

– Не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, мисс Лили. Я скажу, что тот, кто ему всыпал, мне по душе.

Эти слова, вырвавшиеся у Хопкинса в минуту волнения, остались совершенно загадочными для Лили, а миссис Дейл, услышав их, вздрогнула, но ничего объяснять дочери не стала.

– Но уж что будет, то будет, мисс Лили, – продолжал Хопкинс, – и вы в руках Провидения, как и все прочие.

– Совершенно верно, Хопкинс.

– Но вашей-то мамаше зачем съезжать? Она ни за кого замуж не собирается. Вот дом, вот она, вот сквайр, для чего ей съезжать-то? Столько отъездов сразу никак не к добру. Просто все поломать, будто кому-то от того станет лучше. Я сам никуда не уезжал и слышать про это не могу.

– Хопкинс, все уже устроено, и, боюсь, поздно что-либо менять, – сказала миссис Дейл.

– Устроено… что ж. Скажите, миссис Дейл, нешто, по-вашему, он будет жить один-одинешенек в доме, где ему и слова-то сердитого сказать некому, кроме меня и Динглса, потому что Джоллиф хуже, чем никто, он и сам злой как собака. Вестимо, он этого не снесет. Ежели вы уедете, миссис Дейл, мистер Бернард станет сквайром меньше чем через год. Тогда ж он вернется из Индии?

– Я не думаю, Хопкинс, что мой деверь так это воспримет.

– Ах, мэм, вы его не знаете, не знаете, как я. Я его знаю, как старые яблони, которые обихаживаю сорок лет. Их старые стволы частью высохли, и люди говорят, они не стоят земли, на которой растут, но я-то знаю, где течет сок, а когда появляются завязи, знаю, где яблоки будут слаще всего. Старое дерево ничего не стоит убить, но пока в них есть жизнь, я буду их обихаживать.

– Я надеюсь, что мой деверь проживет еще долго, – сказала миссис Дейл.

– Тогда не уезжайте от него, мэм, в жалкий гестуикский дом. Уж я знаю, что они жалкие для таких, как Дейлы. Не мое дело, конечно, так говорить, мэм. Я только зашел спросить, что вы хотите взять из оранжереи.

– О, ничего, Хопкинс, спасибо, – ответила миссис Дейл.

– Он сказал мне выбрать для вас лучшее, и я точно это сделаю. – И Хопкинс, говоря, движением головы показал, что имеет в виду сквайра.

– У нас не будет места для растений, – сказала Лили.

– Я выберу совсем немного, только чтобы чуточку вас порадовать. Боюсь, там будет очень невесело. И доктор… у него и сада-то нет, но есть место за домом, куда что-нибудь посадить.

– Но мы не хотим обкрадывать старый добрый дом, – сказала Лили.

– Кому это теперь важно? Сквайр будет так убиваться, что запустит сюда овец или велит перепахать сад. Вот увидите. А что до Малого дома, ему, если вы съедете, все одно конец. Не станет сквайр сдавать Малый дом чужим. Сквайр не таковский.

– Ах! – воскликнула миссис Дейл, как только Хопкинс ушел.

– В чем дело, маменька? Он милейший старикашка, но не могут же его слова правда тебя расстроить.

– Так трудно разобраться, что правильно, а что нет. Я не хочу быть эгоисткой, но мне кажется, я повела себя эгоистичнее некуда.

– Нет, маменька, ничего эгоистичного в том не было. К тому же это мы все решили, а не ты.

– Поверишь ли, но перемена старого уклада вызывает у меня те самые чувства, о которых говорил Хопкинс. Я думала, что рада буду отсюда сбежать, а теперь, когда пришло время, отъезд меня страшит.

– Ты хочешь сказать, что жалеешь о нашем решении?

Миссис Дейл ответила не сразу, боясь произнести слова, которые нельзя будет взять назад. Однако наконец она сказала:

– Да, Лили, кажется, жалею. Думаю, лучше бы мы не решили уезжать.

– Значит, давай отменим это решение, – сказала Лили.

Обед в Гестуикской усадьбе прошел не то чтобы очень весело, хотя граф и расстарался для гостей, как мог. Однако нелегко было устроить веселье в этом доме, так непохожем на обиталище другого графа в замке Курси. Леди Де Курси по крайней мере умела принять и развлечь полный дом гостей, хотя обыкновение устраивать такие приемы и сеяло раздоры в ее семье. Леди Джулия этого не умела, зато леди Джулии не приходилось отчитываться за расходы на дополнительных слуг, леди Джулию не спрашивали два раза в неделю, кто, черт побери, будет оплачивать счет от виноторговца. Что касается самих лорда Де Геста и леди Джулии, они, думаю, остались всем очень довольны, но я вынужден признать, что на взгляд случайного гостя у них было скучно. Те, кто собрался в тот день за графским столом, едва ли могли особенно веселиться в обществе друг друга. Сквайр был скорее нелюдим и не привык забавлять большую компанию. Он сидел рядом с леди Джулией и время от времени отпускал ей несколько слов о положении дел в стране. Миссис Имс до смерти боялась всех присутствующих и особенно графа, рядом с которым сидела и которого постоянно называла «милорд» таким тоном, будто пугается звука собственного голоса. Присутствовали мистер и миссис Бойс; пастор сидел по левую руку от леди Джулии, его жена – по левую руку от графа. Миссис Бойс всячески показывала, что чувствует себя как дома, и говорила, возможно, больше всех остальных, чем до крайности утомила графа – тот на следующее утро сказал Джону Имсу, что она была хуже быка. Пастор ел, но между молитвой перед едой и благодарственной молитвой после еды не произнес почти ни слова. Человек медлительный, обстоятельный, благоразумный, он хорошо знал себя и свои возможности. «Исключительно вкусная тушеная говядина, – сказал он по пути домой, – почему мы не можем тушить говядину так же?» – «Потому что мы не платим кухарке шестьдесят фунтов в год», – ответила миссис Бойс. «За шестнадцать фунтов в год можно тушить говядину не хуже, чем за шестьдесят, надо только приглядывать за кухаркой», – сказал он. Сам граф обладал жизнерадостным нравом, благодаря чему бывал приятным собеседником для одного гостя. Джон Имс считал его первым весельчаком в округе – стариком, умеющим шутить и дурачиться почти как мальчишка. Однако жизнерадостность, которой он блистал перед Джоном Имсом, совершенно не помогала развлекать мать и сестру Джона Имса вместе со сквайром, оллингтонским пастором и женой оллингтонского пастора. Доктор Крофтс (его тоже позвали и усадили на законное место рядом с Белл Дейл) был, без сомнения, счастлив, и молодая дама, надо надеяться, тоже, но они не добавляли веселья обществу в целом. Джона Имса, сидевшего между сестрой и пастором, его позиция ничуть не радовала. Он сидел напротив жениха с невестой, видел счастье доктора и страдал оттого, что Лили за столом нет.

Обед, как все такие обеды в Гестуикской усадьбе, был, безусловно, очень скучен. Есть дома, где обычная жизнь протекает отнюдь не скучно и не печально, а, как правило, даже весело, но где не умеют устраивать приемы. Я бы сказал, что таким людям не след собирать много гостей. Обычно они хорошо это о себе знают и не меньше своих знакомых страшатся людных застолий у себя дома. Они понимают, что обрекают друзей на томительный вечер, а себя – на долгие часы почти нестерпимых мук. И все равно они дают званые обеды. Зачем длинный стол, зачем все лишние бокалы, ножи и вилки, если никогда их не подавать? Такой довод и порождает все страдания – он и другие ему родственные. В данном случае, без сомнения, хозяев необходимо отчасти извинить. Сквайра и его племянницу пригласили по особому поводу; их общество было бы вполне приятным. Присутствие доктора тоже вреда бы не причинило. Включить в число гостей миссис Имс и ее дочь было очень любезно. Ошибка заключалась в том, что позвали пастора и его жену. Никакого резона в их присутствии не было, если не считать необходимости довести количество гостей до предписанных обычаем десяти человек. Мистер и миссис Бойс дополнили общество до нужного числа и разрушили всю атмосферу приема. Леди Джулия поняла, что не следовало их звать, как только отправила пригласительную записку.

Ничто из сказанного в тот вечер не существенно для нашей истории. Собственно, вообще ничего существенного никем сказано не было. Граф желал свести сквайра и молодого Имса, но люди редко сходятся в обстановке такого уныния. Хотя они тянули портвейн почти что бок о бок, в мыслях и чувствах их разделяло огромное расстояние. Когда за миссис Имс приехала коляска из Гестуика, а за мистером и миссис Бойс – пасторский фаэтон, все почувствовали невероятное облегчение, однако оставшиеся были уже так измучены, что разговор нисколько не оживился. Сквайр зевнул, потом граф зевнул, и все разошлись по спальням.