Первой Джона Имса приветствовала в усадьбе леди Джулия.

– Мой дорогой мистер Имс, – сказала она, – не могу выразить, как все мы счастливы вас видеть.

После этого она всегда называла его Джоном и обходилась с ним чрезвычайно ласково. Несомненно, чувства эти были отчасти вызваны историей с быком, и, так же несомненно, леди Джулия была благосклонна к человеку, которого надеялась увидеть женихом Лили Дейл. Однако я склонен думать, больше всего ее расположило к Джону то, что он поколотил Кросби. Дамы – особенно благоразумные старые дамы вроде леди Джулии Де Гест – обычно держатся пацифистских теорий и порицают всякое насилие. Леди Джулия осудила бы любого, кто посоветовал бы Имсу напасть на Кросби. И тем не менее доблесть по-прежнему любезна женскому сердцу, и женщина, какой бы старой и благоразумной она ни была, понимает и ценит справедливость, достигаемую взбучкой. Леди Джулия, случись ей вести такой разговор, безусловно, сказала бы Имсу, что ударить мистера Кросби было дурным поступком, но сделанного не воротишь, и леди Джулия очень привязалась к Джону Имсу.

– Если хотите пойти наверх, Викерс проводит вас в вашу комнату, а если решите выйти, то найдете моего брата неподалеку от дома; я его видела меньше получаса назад.

Однако Джон предпочел остаться в кресле у камина и побеседовать с хозяйкой, так что ни он, ни она не двинулись с места.

– Теперь вы личный секретарь, и как вам это нравится?

– Работа мне нравится, вот только начальник не по душе, леди Джулия. Впрочем, мне не следует так говорить, он ведь близкий друг вашего брата.

– Близкий друг Теодора! Раффл Баффл! – Леди Джулия подобралась и сделала строгое лицо – ей совсем не понравилось утверждение, что у графа Де Геста могут быть подобные друзья.

– По крайней мере, так он мне говорит четыре раза на дню. И он очень хочет приехать сюда в сентябре.

– Это он тоже вам сказал?

– Да. Вы и не поверите, какой он болван! И голос у него, словно у надтреснутого колокола; я в жизни не слышал голоса неприятнее. И еще надо все время быть начеку, чтобы он не заставил тебя сделать что-нибудь… не… не совсем джентльменское. Ну, понимаете… то, что должен делать курьер.

– Вам не следует слишком бояться за свое достоинство.

– Я и не боюсь. Если бы лорд Де Гест попросил меня принести его ботинки, я бы сбегал за ними в Гестуик и обратно без тени смущения – потому что он мне друг. У него есть право давать мне поручения. Но я не стану делать такого для сэра Раффла Баффла.

– Принести ему ботинки!

– Это приходилось делать Фитцговарду, и ему такое не нравилось.

– Этот Фитцговард не племянник ли герцогини Сент-Бенгей?

– Племянник, или кузен, или что-то в таком роде.

– Какой ужасный человек! – воскликнула леди Джулия.

И так ее милость и Джон Имс сошлись очень тесно.

За обедом в усадьбе в тот день не было никого, кроме графа, его сестры и единственного их гостя. Граф с большой теплотой хлопнул молодого человека по спине и приветствовал его порцией добродушных, пусть и не слишком остроумных шуток.

– Поколотили кого-нибудь в последнее время, Джон?

– Да, считайте, никого, – ответил Джонни.

– Прихватили ночной колпак, чтобы спать на лесной поляне?

– Нет, но прихватил толстую палку для быка.

– Ах, теперь это не шутка, – ответил граф. – Нам пришлось его продать, и это чуть не разбило мне сердце. Мы не знаем, что на него нашло, но после того случая с ним стало не совладать – он завалил Дарвелла на сенном дворе! Плохая вышла история, очень плохая! Идите переоденьтесь. Помните, каким вы тогда вышли к обеду? Никогда не забуду, как Крофтс на вас смотрел. Идите-идите, у вас всего двадцать минут, а вам, лондонцам, всегда нужен час.

– Джон теперь личный секретарь, так что заслуживает особого обхождения, – заметила леди Джулия.

– Ах ты боже мой, а я и забыл! Ну же, мистер Личный Секретарь, не трудитесь сегодня завязывать галстук с лондонским щегольством, кроме нас, тут никого не будет. Приберегите это для завтрашнего дня.

Затем Джона препоручили лакею, и ровно через двадцать минут он вновь был в гостиной.

Как только леди Джулия оставила мужчин одних, граф начал излагать свой план будущей кампании.

– Я вам скажу, о чем договорился, – объявил он. – Завтра здесь будет сквайр со старшей племянницей, сестрой вашей мисс Лили то есть.

– С Белл?

– Да, с Белл, если ее так зовут. Очень красивая барышня, может, даже и самая красивая из двух.

– Это вопрос вкуса.

– Конечно, Джонни. Держитесь своего выбора. Они пробудут здесь дня три-четыре. Леди Джулия приглашала миссис Дейл и Лили. Вы позволите мне называть ее Лили?

– О! Хотел бы я иметь власть давать вам такое разрешение!

– Эту битву вам предстоит выиграть. Однако мать и младшая сестра не приедут. Леди Джулия говорит, оно и правильно, мол, она и не могла приехать, когда узнала, что здесь будете вы. Я не совсем это понимаю. В мое время девицы охотно приезжали туда, где увидятся со своими обожателями, и никто о них из-за этого хуже не думал.

– Дело в другом, – сказал Имс.

– Вот и леди Джулия так говорит, а она в таких вопросах всегда оказывается права. И она говорит, у вас будет больше надежды на успех, если вы пойдете туда, чем если бы вы были с Лили в одном доме. Если бы я ухаживал за девицей, я бы предпочел, чтобы она была поближе – в том же доме. На мой взгляд, ничего лучше не придумать. Мы могли бы устроить танцы и все такое. Но сами понимаете, я не могу силком ее сюда затащить.

– Конечно.

– И леди Джулия считает, так и лучше. Вам надо будет туда пойти и по возможности склонить мать на свою сторону. Я думаю, дело в том… не сердитесь на меня за мои слова.

– Не рассержусь, будьте покойны.

– Думаю, она все еще любит этого Кросби. Думаю, она не может очень сильно его любить после того, как он с нею обошелся, но ей трудно будет признать, что вы нравитесь ей больше, чем нравился он. Разумеется, именно это вы хотите услышать.

– Я хочу услышать, что она согласна быть моей женой… когда-нибудь.

– А когда она согласится стать вашей женой когда-нибудь, вы начнете настаивать, чтобы свадьба была поскорее, а, сэр? Я считаю, вы приведете ее в чувство. Бедная девушка! Зачем ей убиваться, когда достойный человек только и мечтает составить ее счастье?

И так граф говорил с Имсом, пока тот не уверился, что все преграды с его пути исчезают.

«Может ли быть, – спрашивал он себя, укладываясь в постель, – что через две недели Лили Дейл будет моей невестой?» Потом вспомнил день, когда Кросби с двумя девушками зашел к его матери. Тогда он поклялся себе, что всегда будет считать Кросби врагом. С тех пор многое изменилось. Он больше не злился на Кросби. Счет был улажен на перроне Паддингтонского вокзала. Джон чувствовал, что, если Лили примет его предложение, он почти что сможет обменяться с Кросби рукопожатиями. Этот эпизод в его жизни и в жизни Лили останется болезненным, однако он научится думать о прошлом без сожалений, если только Лили согласится признать, что добрая судьба подарила ей лучшего жениха из двух. «Боюсь, она не заставит себя его забыть», – сказал Джон графу. «Она будет только счастлива его забыть, – отвечал граф, – если вы убедите ее попытаться. Конечно, поначалу это очень больно – все вокруг знают, как с ней поступили, но не дело ей, бедняжке, страдать вечно. Беритесь за дело уверенно, и я не сомневаюсь, что вы своего добьетесь. Все на вашей стороне – сквайр, ее мать и прочие». Как Джон мог не надеяться, слыша такие слова? Сидя в уютной спальне у камина, он сказал себе, что все будет так, как обещал граф. Однако на следующее утро, дрожа после ванны, он уже не ощущал прежней уверенности. «Конечно, я к ней поеду, – сказал он себе, – и все скажу прямо. Но я знаю, что она ответит. Она скажет, что не может его забыть». И в те минуты его чувства к Кросби были не такими дружескими, как накануне вечером.

В первый день Джон в Малый дом не поехал. Решили, что лучше ему сперва встретиться с Белл и сквайром в Гестуикской усадьбе, поэтому визит к миссис Дейл он отложил на следующее утро.

– Поезжайте когда хотите, – сказал граф. – Можете брать гнедую лошадку в любое время.

– Я схожу навестить матушку, но гнедого пока брать не буду. Если вы разрешите взять его завтра утром, я съезжу в Оллингтон.

И Джон отправился в Гестуик пешком.

Ему был знаком каждый ярд пути, он с раннего детства помнил каждые ворота, каждый перелаз, каждую обочину. Шагая по привычным местам, он не мог не вернуться к мыслям, наполнявшим его в те времена. Как я уже говорил где-то на этих страницах, никто столько не думает во время прогулок, сколько юноша. Джону рано объяснили, что мир будет очень к нему суров, что ему не на что рассчитывать, кроме как на собственные усилия, и что усилия эти не облегчит ему природный ум. Не знаю, говорил ли кто-нибудь Джонни, что он дурак, но отчасти по скромности, отчасти потому, что рос с матерью, чья вечная неуверенность в себе не могла не сказаться на сыне, он привык считать себя глупее других. Возможно, он и впрямь поумнел позже большинства сверстников. Солнышко не баловало его в пору созревания. До того как он попал в налоговое ведомство, ему представлялись – вернее, не представлялись – очень жалкие возможности. Он думал устроиться помощником учителя в коммерческое училище – должность не сказать что блестящая, – но, на свое счастье, провалил экзамен по арифметике. Подвернулся было случай пойти на кожевенный склад господ Шеврета и Велюра, но они требовали плату за обучение, а денег таких у матери не было. Она чуть ли не на коленях слезно упрашивала сельского стряпчего, давнего знакомого семьи, взять мальчика к себе и сделать из него клерка, но тот узнал, что мастера Джонни Имса считают тупицей, и не снизошел к просьбам вдовы. В те дни, нескладный, никчемный и бесталанный, он, не имея других развлечений, бродил по аллеям Гестуика, слагая в честь Лили Дейл бесчисленные стихи, которых ни одной живой душе не показывал, и считал себя чуть ли не обузой. Никто не брал его на работу. Миссис Имс прилагала все усилия, чтобы его пристроить, но ее суета рождала у Джона убеждение, что мать хочет поскорее от него избавиться. Час за часом он мысленно выстраивал воздушные замки, мечтая о невиданных успехах, в центре которых всегда царила Лили Дейл. Он мог месяцами сочинять одну и ту же воображаемую историю, почти довольствуясь этим вымышленным счастьем. Если бы не это, чем бы ему оставалось утешаться в жизни? Некоторые семнадцатилетние юноши находят счастье в учебе, могут зарыться в книгу и свободно ощущать себя среди творений чужого ума. Именно они позже становятся людьми образованными. Джон Имс был не таким. Он никогда не отличался усидчивостью. Одолеть роман было для него в ту пору делом долгим, стихов он читал мало, тщательно укладывая в памяти все прочитанное. Однако он, хотя на сторонний взгляд выглядел совершенно неромантичным, придумывал собственную романтическую историю и бродил по гестуикским лесам с мыслями, о которых не ведали даже те, кто знал его лучше всего. Обо всем этом Джон думал сейчас, окольным путем шагая к старому дому – очень окольным путем, ибо он прошел назад через лес по тропке, ведущей от городка к ручью, через который был перекинут пешеходный мостик с перилами. Джон встал на середине мостика, на месте, столь ему памятном, и отчистил несколько дюймов замшелых от влаги перил. Здесь все еще сохранилось грубо вырезанное ножом имя ЛИЛИ. Джон вырезал его в ту пору, когда был еще почти ребенком. «Интересно, придет ли она сюда, чтобы я ей это показал», – подумал он и, достав нож, подправил буквы, а потом перегнулся через перила и стал глядеть на бегущую воду. Как все в мире переменилось для него к лучшему! И все же насколько пустыми будут его успехи, если Лили ему откажет! Как благоволила к нему судьба! В те дни, когда он вырезал на перилах девичье имя, его считали обузой и он сам о себе так думал. Теперь ему многие завидуют, многие его уважают, ему покровительствует друг, высоко стоящий в глазах общества. В те давние времена, приближаясь к Гестуикской усадьбе – всегда, впрочем, держась от нее на почтительном расстоянии, чтобы сварливый старый лорд не заметил его и не выбранил, – Джон и помыслить не мог, что будет со сварливым старым лордом на дружеской ноге и выскажет тому больше сокровенных мыслей, чем кому бы то ни было прежде. Теперь сварливый старый лорд говорит, что подарит ему деньги независимо от согласия Лили стать его женой. «Собственно, все уже сделано, – объявил сварливый лорд, вытаскивая из кармана бумаги, – и вы начнете получать дивиденды, как только придет срок их выплаты». Когда Джон принялся отнекиваться – обстоятельства не оставляли ему иного пути, – граф довольно грубо велел ему придержать язык и добавил, что по возвращении в Лондон ему придется приносить сэру Раффлу ботинки. Так что разговор перешел на сэра Раффла, которого они оба с большим удовольствием высмеяли. «Если он проберется сюда в сентябре, мастер Джонни, да и в любом другом месяце, можете нахлобучить на меня дурацкий колпак. Не помнит, ну надо же! Просто диво, как человек может выставлять себя таким низким дураком!» Опираясь на перила мостика, Имс думал обо всем этом – вспоминал каждое слово и вспоминал другие слова, сказанные много лет назад и уверившие его, что он ничего в жизни не добьется. Близкие, словно сговорившись, предрекали, что он даже прокормить себя едва ли сумеет. Теперь межи его прошли по прекрасным местам, и он в числе тех, кого все готовы ласкать. И что во всем этом проку, если Лили не согласится разделить его счастье? Когда он вырезал ее имя на перилах, его любовь к Лили была недосягаемой мечтой. Теперь она стала реальностью, которая может оказаться очень мучительной. Коли так, коли таким будет итог его сватовства, не окажутся ли прежние дни воздушных замков лучше нынешних – лучше дней его успеха?

До матушкиного дома он добрался к часу дня и застал и ее, и сестру напуганными и смущенными.

– Конечно, ты знаешь, – сказала его мать, как только они обнялись, – что мы сегодня вечером обедаем в усадьбе?

Джон ничего об этом не знал – ни граф, ни леди Джулия ни слова ему не сказали.

– Конечно, мы пойдем, – продолжала миссис Имс, – и мы чрезвычайно признательны. Только, Джон, я много лет не бывала в таких домах и очень волнуюсь. Я там один раз обедала вскоре после того, как мы с твоим отцом поженились, но с тех пор я там не бывала.

– Я не графа боюсь, а леди Джулии, – сказала Мэри Имс.

– Она добрейшая женщина в мире, – ответил Джонни.

– А все говорят, она такая сварливая!

– Так говорят те, кто ее не знает. Если бы меня спросили, у кого в мире самое доброе сердце, я бы указал на леди Джулию Де Гест, вот правда.

– Ах, но тебя они любят, – проговорила восхищенная мать. – Ты спас его сиятельству жизнь – по милости Провидения.

– Матушка, все это чепуха. Спроси доктора Крофтса. Он знает обоих не хуже моего.

– Доктор Крофтс женится на Белл Дейл, – сообщила Мэри, и разговор свернул в сторону как от совершенств леди Джулии, так и от пугающего величия графа.

– Крофтс женится на Белл! – воскликнул Имс, почти в отчаянии думая, что доктору повезло добиться согласия сразу, когда сам он ухаживает с постоянством Иакова.

– Да, – сказала Мэри. – Говорят, она отказала своему кузену Бернарду и потому сквайр отбирает у них дом. Ты же знаешь, они переезжают в Гестуик.

– Да, знаю. Но я не верю, что сквайр отбирает у них дом.

– Для чего бы им иначе переезжать? Для чего оставлять такое чудесное место?

– За которое они ничего не платят! – подхватила миссис Имс.

– Я не знаю, отчего они переезжают, но не верю, что сквайр их выставил, во всяком случае по этой причине.

Сквайр обещал поддержать Джона в его ухаживании, и потому Джон обязан был выгораживать сквайра.

– Он очень суров, – сказала миссис Имс, – и, говорят, после истории с бедняжкой Лили на них сердится больше обычного. Насколько я знаю, все случилось не по вине Лили.

– Бедная Лили! – воскликнула Мэри. – Мне так ее жалко. На ее месте мне было бы стыдно людям на глаза показаться, честное слово.

– А чего ей стыдиться? – сердито возразил Джон. – Что она такого сделала? На глаза показаться стыдно, скажешь тоже! Не понимаю, отчего женщины так друг к другу злы.

– Никакой злости тут нет, и нехорошо тебе так говорить, – принялась оправдываться Мэри. – Но девушке очень неприятно, что ее бросили. Весь свет знает, что она была с ним помолвлена.

– И весь свет знает…

Джон не закончил фразу и не сказал: весь свет знает, что Кросби хорошенько отлупили за его низость. Не следовало ему упоминать о своем подвиге даже при матери и сестре. Все и впрямь об этом знали, по крайней мере все, кому было до того дело; все, кроме самой Лили Дейл. Никто еще не сообщил Лили Дейл о происшествии на Паддингтонском вокзале, так что Джону и его близким следовало молчать.

– Ну конечно, ты ее защищаешь, – проговорила Мэри. – И я не хотела сказать о ней ничего недоброго. Правда-правда. Конечно, это несчастье.

– Думаю, самое большое счастье для нее – не выйти за треклятого мерзавца…

– О Джон! – воскликнула миссис Имс.

– Извини, матушка. Но назвать такого человека треклятым мерзавцем – не преступление. – И он нарочно подчеркнул неподобающее слово, надеясь тем усилить его значение и доказать уместность. – Впрочем, не будем больше о нем. Мне ненавистно самое его имя. Я возненавидел его с первой минуты и по лицу понял, что он подлец. И я ничуть не верю, что сквайр на них сердится. Собственно, я знаю, что все как раз наоборот. Так Белл выходит за доктора Крофтса!

– Это уже совершенно точно известно, – сказала Мэри. – И, говорят, Бернард Дейл уезжает со своим полком за границу.

Потом Джон обсудил с матерью обязанности личного секретаря и свое намерение съехать от миссис Ропер.

– Полагаю, теперь ее пансион недостаточно для тебя хорош, – сказала его мать.

– Сказать по правде, матушка, он никогда не был особенно хорош. Там есть такие люди… Только не думай, будто я задираю нос. Я не хочу жить лучше, чем мы жили у миссис Ропер, только она берет очень неприятных жильцов. Там есть такие мистер и миссис Лупекс.

И он немного рассказал о жизни на Бертон-Кресент, почти, впрочем, не упоминая Амелию Ропер. Амелия Ропер не заявилась в Гестуик, чего он когда-то боялся, а значит, матери об этом эпизоде его жизни знать незачем.

Когда он вернулся в усадьбу, оказалось, что мистер Дейл с племянницей уже там. Они сидели с леди Джулией в утренней гостиной, а лорд Де Гест стоял у камина и с ними разговаривал. Имс тут же ужасно оробел, как будто все присутствующие знают, что его вызвали из Лондона нарочно ради объяснения с Лили. Собственно, так оно и было. Белл, хотя ей никто прямо такого не говорил, знала об этом не хуже других.

– Вот и принц матадоров, – сказал граф.

– Нет, милорд, принц вы, а я лишь ваш первый приближенный. – Хотя Джону и удалось произнести это весело, вид у него был смущенный, и, подавая сквайру руку, он лишь с усилием заставил себя смотреть тому в лицо.

– Очень рад вас видеть, Джон, – промолвил сквайр, – очень рад.

– И я тоже, – добавила Белл. – И я, и маменька были очень рады услышать, что вас повысили на службе.

– Надеюсь, миссис Дейл в добром здравии, – выдавил Джон, – и Лили.

Имя прозвучало, но с таким явным усилием, что все в комнате это почувствовали и замерли, пока Белл подбирала слова для ответа.

– Моя сестра, как вы знаете, тяжело болела… скарлатиной. Однако она замечательно быстро поправляется и уже почти здорова. Если вы к ним заглянете, она будет очень вам рада.

– Да, я, конечно, к ним зайду, – сказал Джон.

– А теперь показать вам вашу спальню, мисс Дейл? – спросила леди Джулия.

Итак, лед был сломан, и присутствующие разошлись.