Джон Имс успешно заключил сделку с сэром Раффлом Баффлом. Он согласился занять место личного секретаря при условии, что получит двухнедельный отпуск в конце апреля. Устроив это все, он сердечно расстался с мистером Милом, который и впрямь горевал о его уходе, распил по прощальной кружке портера с товарищами в канцелярии, выслушал много пожеланий совладать с ботинками старого Фуффела, отпустил последнюю колкость в адрес мистера Ласки, спешившего по коридору с огромной книгой входящей корреспонденции в руках, и занял удобное кресло, которое освободил Фитцговард.

– Никому не говорите, – сказал Фитц, – но я скоро совсем уйду. Родитель не позволит мне оставаться здесь, кроме как личным секретарем.

– Молодец ваш родитель, – ответил Имс.

– Не знаю, не знаю. Разумеется, у него есть кое-какие связи. Мой кузен должен на следующих выборах пройти в парламент от Сент-Бенгея, и тогда мне найдется местечко получше.

– Еще бы! Будь мой кузен депутатом от Сент-Бенгея, я бы не задержался нигде восточнее Уайтхолла.

– Я не хочу сказать, что место плохое. Кабинет отличный, только утомительно таскаться каждый день в Сити. И неприятно, что тебя вызванивают колокольчиком, будто слугу. Не то чтобы я хотел омрачить вашу радость.

– Мне это место отлично подойдет, – сказал Имс. – Я не привередлив.

На том они и расстались. Имс получил уютный кабинет и опасность, что его попросят принести сэру Раффлу ботинки, а Фитцговард занял освободившийся стол в канцелярии до поры, когда его родственник пройдет в парламент от округа Сент-Бенгей.

Однако Имс, хотя пил портер, и поддразнивал Фитца, и уколол Ласки, уселся в новое кресло не без серьезных раздумий. Он знал, что в прежней его лондонской карьере гордиться нечем. Он водил компанию с людьми, которых не уважал, губил время в праздности и порою хуже, чем в праздности, позволил женщине, к которой никогда не питал искренних чувств, выманить у него глупые обещания, и обещания эти по-прежнему висели у него над головой. Сидя перед разложенными на столе записками сэра Раффла, Джон почти с ужасом думал про обитателей Бертон-Кресента. Его знакомству с Крэделлом скоро должно было исполниться три года, и Джон содрогался при мысли, что избрал себе в друзья столь жалкое существо. Он не мог извинить себя тем, чем извиняем его мы. Не мог сказать, что обстоятельства вынудили его завести друга раньше, чем он понял, какими качествами должен обладать друг. Три года они жили бок о бок, и только сейчас у Джона открылись глаза. Крэделл был на три года его старше. «Я не брошу его, – сказал себе Джон, – но он жалкая личность». Еще он думал о Лупексах, о мисс Спрус, о миссис Ропер и пытался вообразить, как вела бы себя Лили Дейл, оказавшись меж такими людьми. Нет, она бы никогда меж ними не оказалась. С тем же успехом он мог бы угостить ее джином в кабаке, что и пригласить в гостиную миссис Ропер. Если судьба уготовила ему счастье назвать Лили своей, он должен совершенно переменить образ жизни.

По правде сказать, он сбрасывал свое мальчишество, как змея – кожу, начинал ощущать себя взрослым и мало-помалу осознавал, что нужно всерьез задуматься о будущем образе жизни. Ни тени подобных мыслей не посещало его, когда он поселился в Лондоне. Мне представляется, что отцы и матери нынешнего поколения очень плохо понимают молодых людей, о которых так тревожатся. Они приписывают им столько невозможного и отказываются признавать в них столько хорошего. Они ждут от мальчишек рассудительности взрослых мужчин – рассудительности, которая приходит по размышлении, но не верят, что одна лишь сила мысли со временем наставит их на истинный путь. Молодые люди обычно много думают – гораздо больше, чем старые, – но плод их мысли еще не созрел. И так мало делается для развлечения юношей, когда те в девятнадцать-двадцать лет оказываются в Лондоне без родительского присмотра! Неужели хоть одна мать действительно ждет, что ее сын будет вечер за вечером просиживать в убогой комнатушке, пить дрянной чай и читать высоконравственные книги? Однако, по всему, матери именно этого и ждут – те самые матери, что говорят про безумие молодых! О матери, что год за годом отправляете сыновей в опасный мир и так заботливо снабжаете их добрыми советами, фланелевыми рубашками, молитвенником и зубным порошком, неужто не приходит вам в голову, что надо озаботиться их досугом, танцами, приемами, радостями женского общества? Если вы не доставите своим сыновьям развлечений, они, безусловно, сами их себе доставят – развлечения совершенно иного рода. Будь я матерью, отправляющей сына в мир, я в первую очередь думал бы о том, в какой дом, полный милых девушек, могу добыть ему приглашение, чтобы он флиртовал в хорошем обществе.

Бедный Джон Имс силою обстоятельств оказался вынужден флиртовать в очень дурном обществе и теперь полностью это осознал. До отъезда в Гестуикскую усадьбу оставалось всего два дня, и, позволив себе передышку перед тем, как написать стопку записок от имени сэра Раффла, он решил известить миссис Ропер, что по возвращении в Лондон больше у нее не появится. Он разобьет оковы, и, если за это придется заплатить, он заплатит, насколько сумеет. Джон мысленно признавал, что дурно вел себя с Амелией, обвиняя себя, быть может, сильнее, нежели на самом деле заслуживал, но по крайней мере ему было ясно, что с этим следует разобраться до того, как делать предложение Лили Дейл.

Как раз когда он пришел к этому решению, зазвонил колокольчик, всегда стоявший у сэра Раффла на столе, – Имса требовали к великому человеку.

– Хм, – сказал сэр Раффл, откидываясь в кресле и потягиваясь после утомительных трудов. – Хм, дайте-ка глянуть! Послезавтра вы уезжаете.

– Да, сэр Раффл.

– Хм, это некстати, очень некстати. Однако в таких случаях я никогда не думаю о себе. Никогда не думал и вряд ли когда-либо буду думать. Так вы едете к моему старому другу Де Гесту?

Имс всегда злился, когда сэр Раффл заговаривал о своей дружбе с графом, и потому не поддержал разговор.

– Я еду в Гестуик, – сказал он.

– О да, в Гестуикскую усадьбу? Не помню, бывал ли я там. Может, и бывал, да запамятовал.

– Я не слышал, чтобы лорд Де Гест о таком упоминал.

– Да, конечно! С чего бы его памяти быть лучше моей? Скажите ему, как я рад возобновить наше давнее приятельство. Я сам охотно заглянул бы к нему на денек-другой в скучное время года – скажем, в сентябре или октябре. Занятное совпадение, что мы оба принимаем в вас участие, не правда ли?

– Я непременно ему передам.

– Уж не забудьте. Он один из самых независимых наших аристократов, и я очень его уважаю. Дайте-ка вспомнить, я же звонил в колокольчик? Что мне было нужно? Мне кажется, я звонил в колокольчик.

– Да, звонили.

– Ах да, конечно. Я ухожу, и мне нужны… скажите, пожалуйста, Рафферти, чтобы принес мои… ботинки.

Джон позвонил в колокольчик – не в настольный, а в другой.

– И завтра меня здесь не будет, – продолжал сэр Раффл. – Я буду рад, если вы отправите мои письма, и если будет что-нибудь из казначейства… если напишет канцлер, перешлите письмо с курьером немедленно.

– Вот Рафферти, – сказал Джон, твердо решивший не марать губы упоминанием обуви сэра Раффла.

– Ах да, Рафферти, принесите мои ботинки.

– У вас есть еще что-нибудь ко мне?

– Нет, больше ничего. Разумеется, вы оставите все бумаги в полном порядке.

– О да. – И Джон Имс удалился, дабы не присутствовать при общении сэра Раффла с его ботинками.

«Он не подойдет, – заключил про себя сэр Раффл. – Недостаточно расторопен. На этом месте нужен человек посообразительнее. Непонятно, отчего граф так с ним возится».

Вскоре после эпизода с ботинками Имс покинул свой кабинет и отправился домой на Бертон-Кресент. Он чувствовал, что одержал победу над сэром Раффлом, однако победа эта далась легко. Теперь ему предстояла другая битва, в которой, как он подозревал, победить будет куда труднее. Амелия Ропер была врагом куда более грозным, чем главный уполномоченный. У Джона имелась в колчане мощная стрела, к которой он мог прибегнуть, если потребуется нанести противнице смертельную рану. Всю последнюю неделю Амелия в отместку неверному возлюбленному напропалую кокетничала с Крэделлом. Джон не намеревался без крайней нужды ее этим упрекать, но ему необходимо было выйти из схватки победителем, и он готов был пустить в ход то оружие, какими снабдили его судьба и превратности войны.

Миссис Ропер Джон застал в гостиной и тут же приступил к делу.

– Миссис Ропер, – сказал он, – завтра я уезжаю из города.

– Да, мистер Имс, мы знаем, вы едете в великолепный дом графа Де Геста.

– Не могу сказать, что дом так уж великолепен, но я уезжаю на две недели в деревню. Когда я вернусь…

– Когда вы вернетесь, мистер Имс, надеюсь, вы найдете вашу комнату куда более удобной. Знаю, она не совсем такая, какая приличествует джентльмену вроде вас, и уже некоторое время думала…

– Миссис Ропер, я не собираюсь сюда возвращаться. Надо ж иногда менять квартиру, и я был верен вам очень долгое время.

– Куда вы переезжаете, мистер Имс?

– Пока не решил. Это будет зависеть от того… от того, что скажут мои знакомые в деревне. Не думайте, будто я поссорился с вами, миссис Ропер.

– Это все Лупексы виноваты, – в отчаянии проговорила несчастная хозяйка.

– Нет, миссис Ропер, никто не виноват.

– Да, это они, и я не стану вас упрекать, мистер Имс. Из-за них этот дом не годится для порядочного молодого джентльмена вроде вас. Я все время это чувствовала, но трудно приходится одинокой женщине вроде меня, вы согласны, мистер Имс?

– Миссис Ропер, Лупексы здесь совершенно ни при чем.

– Причем-причем, я все понимаю. Но что я могла сделать, мистер Имс? Последние полгода я каждую неделю говорила им, чтобы они съехали, но чем чаще я предупреждаю, тем меньше они хотят съезжать. Если я не вызову полицию и не устрою в доме скандал…

– Я вовсе не жаловался на Лупексов, миссис Ропер.

– Вы не стали бы съезжать без причины, мистер Имс. Вы ведь не женитесь скоропалительно?

– Насколько мне известно, нет.

– Мне можете сказать, правда можете. Я никому не передам, ни одной живой душе. Насчет Амелии это была не моя вина. Честное слово, не моя.

– Кто говорит, будто здесь была чья-либо вина?

– Я вижу своими глазами, мистер Имс. Конечно, не дело мне было вмешиваться. И если она вам нравилась, я бы сказала, что жена из нее выйдет не хуже другой, да и по части экономии она лучше большинства девушек. Вы должны понять материнские чувства. Если бы что-нибудь могло из этого выйти, не следовало мне вам мешать, ведь правда.

– Ничего из этого выйти не могло.

– Я так ей и сказала еще несколько месяцев назад. Ни слова не скажу вам в упрек, но молодым людям следует быть очень осмотрительными, очень.

Джонни не стал намекать безутешной матери, что девицам тоже пристало быть очень осмотрительными, но подумал он именно так.

– Много раз я жалела, что она вообще сюда приехала, уж поверьте. Что мать может поделать? Не могла же я выставить ее за дверь. – И миссис Ропер, поднеся к глазам фартук, зарыдала.

– Мне очень жаль, если я кого-нибудь огорчил, – сказал Джонни.

– Это не ваша вина, – продолжала несчастная; из нее вместе с неудержимыми слезами изливались ее природные чувства. – И не моя. Но я видела, к чему ее поведение приведет. Я знала, что вам такая не нужна.

– Поверьте, миссис Ропер, я всегда очень уважал и ее, и вас.

– Но вы бы на ней не женились. Я с самого начала это знала, упрашивала ее от вас отстать, почти на коленях молила, но она не слушала. Она никогда меня не слушает. Всегда была своевольная. Мне спокойнее было, когда она жила отдельно. Хотя по дому она хорошо управляется, мистер Имс, и уж какая работящая… а впрочем, что толку об этом говорить.

– Мне кажется, никакой беды не случилось.

– Случилась беда, и большая. Мой дом перестал быть респектабельным. Хуже всего, конечно, Лупексы. Мисс Спрус прожила у меня девять лет – сколько я держу пансион, а сегодня утром сказала, что уедет в деревню. Все одно к одному. Я понимаю. Я вижу. Мой дом уже не респектабельный, и ваша матушка, если бы знала все, справедливо на меня сердилась бы. Я очень хотела держать приличный пансион, мистер Имс, очень хотела.

– Мисс Спрус передумает.

– Вы и не знаете, через что я прошла. Никто из них не платит, не платит регулярно, только она и вы. Мисс Спрус всегда была как Английский банк.

– Боюсь, миссис Ропер, я тоже не платил вам вполне исправно.

– Платили, платили. Я не огорчаюсь, что мне задолжали фунт или два, если знаю, что когда-нибудь все получу. Мясник – а он жильцов знает не хуже моего – подождет, коли уверен, что деньги будут. Но он не будет ждать из-за таких, как Лупексы, от которых ничего не дождешься. И вот Крэделл… не поверите, но он должен мне двадцать восемь фунтов!

– Двадцать восемь фунтов!

– Да, мистер Имс, двадцать восемь фунтов! Он болван. Все его деньги уходят Лупексам, я знаю. Он не говорит о том, чтобы расплатиться и съехать. У меня останутся только он и Лупексы, а тогда придут бейлифы и все здесь продадут с молотка.

И она, бросившись в старое, набитое конским волосом кресло, дала волю женскому горю.

– Наверное, я пойду к себе готовиться к обеду, – сказал Имс.

– Вам обязательно съезжать, как вернетесь? – спросила миссис Ропер.

– Боюсь, что да. Я хотел сказать, что сегодня предупреждаю вас за месяц. Само собой, этот месяц я оплачу.

– Я не хочу злоупотреблять вашей добротой, правда, не хочу. Но я надеюсь, вы оставите вещи. Забрать их сможете, когда захотите. Если Чампенд узнает, что и вы, и мисс Спрус съехали, он тут же потребует с меня весь долг.

Чампендом звали мясника. Однако на эту жалобную просьбу Имс не ответил. Останутся ли здесь его старые ботинки еще на неделю-две, зависело от предстоящего разговора с Амелией.

Когда он вошел в гостиную, там не было никого, кроме мисс Спрус.

– Чудесная сегодня погода, мисс Спрус, – сказал Имс.

– Да, мистер Имс, для Лондона погода чудесная, но вы не думаете, что в деревне воздух лучше?

– Я предпочитаю город, – ответил Джонни, желая, если возможно, помочь миссис Ропер.

– Вы человек молодой, мистер Имс, а я всего лишь старая женщина, и это большая разница, – сказала мисс Спрус.

– Не такая и большая, – возразил Джонни, стараясь проявить вежливость. – Вам не больше моего нравится скучать.

– Мне нравится респектабельность, мистер Имс. Я всегда была респектабельной, мистер Имс.

Все это старушка произнесла почти шепотом, с тревогой глянув на дверь – не открыта ли она для чужих ушей.

– Я уверен, что миссис Ропер очень респектабельна.

– Да, мистер Имс, она-то респектабельна, а вот некоторые здесь… тсс! – И старая дама приложила палец к губам.

Дверь открылась, и в комнату вплыла миссис Лупекс.

– Добрый день, мисс Спрус. Всегда-то вы первая. Уж наверняка чтобы единолично заполучить себе кого-нибудь из молодых людей. Какие новости в городе, мистер Имс? На своем новом месте вы наверняка все первым узнаете.

– У сэра Раффла Баффла новые ботинки. Точно не уверен, но сужу по тому, как долго он их надевал.

– Ах, теперь вы надо мной смеетесь. Джентльмены всегда так себя ведут, когда немного возвысятся в мире. Вы считаете, с женщинами не о чем разговаривать, разве что отпустить шутку-другую.

– Я охотнее буду разговаривать с вами, миссис Лупекс, чем с сэром Раффлом Баффлом.

– Говорите что угодно, но мы, женщины, знаем, чего стоят такие комплименты – верно, мисс Спрус? Женщина, прожившая в браке пять лет, как я… или, вернее, уже почти шесть… не ждет от молодых людей особого внимания. И хотя замуж я вышла молодой – молодой годами, я много повидала и многое испытала, так что сердце мое не молодо.

Это было сказано почти шепотом, но мисс Спрус все слышала и укрепилась в своем мнении, что Бертон-Кресент уже не респектабельное место.

– Не знаю, какой вы были тогда, миссис Лупекс, – ответил Имс, – но вы и сейчас молоды.

– Мистер Имс, я бы продала остатки моей молодости дешево – очень дешево, будь я только уверена…

– Уверены в чем, миссис Лупекс?

– В чувствах человека, которого люблю. Это единственное, что нужно женщине для счастья.

– А разве Лупекс не…

– Лупекс! Но о таком лучше молчать. Мне не следовало открывать своих чувств. Вот ваш друг мистер Крэделл. Знаете, я порой гадаю, что вы в нем нашли, если так к нему привязаны.

Мисс Спрус все видела, все слышала и окончательно решила переехать в две комнатки в Даличе.

До обеда Имс и Амелия не обменялись почти ни словом. Амелия по-прежнему обхаживала Крэделла, и Джонни видел, что стрела, если она потребуется, будет и впрямь убийственной. Миссис Ропер уже сидела на своем месте за обеденным столом, и Джон видел на ее лице следы слез. Бедная женщина! Мало в жизни положений тяжелее того, что выпало на ее долю! Постоянно требовать с других денег, которые те заплатить не могут, выслушивать требования денег, которые она не в силах заплатить, мечтать о респектабельности, но признаваться себе, что эта роскошь ей не по карману, мириться с непорядочными жильцами ради дохода, но не получать этого дохода и чувствовать, что она своими руками себя разоряет! Как много в мире таких миссис Ропер, которые год за годом опускаются все ниже и теряют все, и никто не ведает, куда они деваются! Вроде бы их иногда видишь на углах улиц в потрепанном чепце и ветхом платье, с лохмотьями старой шали на плечах, еще как будто хранящих слабые воспоминания о былой респектабельности. Они беспокойно озираются, словно выискивая на улице жильцов. Где им добыть кусочек насущного хлеба и чашку жидкого чая – чашку жидкого чая с капелькой джина, если Провидение над ними сжалится! Положение такое миссис Ропер видела вполне явственно и теперь страшилась, что из-за Лупексов до него дойдет. Сейчас она молча резала мясо, обреченно кладя одинаковые куски и хорошим жильцам, которые ее покидали, и плохим жильцам, которые у нее оставались. Что пользы оказывать предпочтение одним и ущемлять других? Пусть едят баранину и те, кто за нее заплатит, и те, кто не заплатит. Недолго ей осталось резать мясо в этом доме, если Чампенд осуществит свои сегодняшние угрозы.

Читатель, возможно, помнит комнатку рядом со столовой. Ранее описывался разговор между Амелией и ее возлюбленным. Все такие разговоры в пансионе миссис Ропер происходили в этой комнатке. В доме, где обитают лица разного пола, необходимо отдельное помещение для бесед. Если мужчина живет вдвоем с женой, он может разговаривать с ней где угодно. Дочери и сыновья, даже выросшие, вряд ли нуждаются в особом помещении для бесед, разве что дочери уже на выданье и обладают независимым нравом. Однако, когда семейство делается чуть сложнее – появляется еще один молодой человек, или приезжает тетушка, или в привычный распорядок вторгаются взрослые дети от первого брака, такое помещение становится незаменимым. Ни одна хозяйка не помыслит взять жильцов, не предоставив им такой комнаты. У миссис Ропер она была очень маленькая и обшарпанная, но цели своей вполне соответствовала. Располагалась она рядом со столовой напротив черной лестницы. Туда после обеда и призвали Амелию. Она сидела между миссис Лупекс и мисс Спрус, готовая нападать на первую, потому что та остается, и на вторую, потому что та съезжает, когда служанка вызвала ее наружу:

– Мисс Мели, мисс Мели… тсс! Тсс!

Амелия, обернувшись, увидела, что ее манит большая красная рука.

– Он внизу, – сказала Джемайма, как только молодая хозяйка к ней присоединилась, – и хочет с вами поговорить.

– Который? – шепотом спросила Амелия.

– Ой, да конечно же мистер Имс. Не вздумайте разговаривать ни о чем с другим, мисс Мели, уж пожалуйста. Он слова доброго не стоит, право, не стоит.

Амелия мгновение медлила на лестничной площадке, просчитывая, соглашаться ли на разговор. Целей у нее было две, или, вернее, цель ее была по своей природе двоякая. Разумеется, она хотела довести Джона Имса до отчаяния, но при этом не упустить Крэделла – на случай, если отчаяние Имса не даст скорого результата. С критикой Джемаймы она была в целом согласна, но не настолько, чтобы считать Крэделла совсем уж никудышным. Хорошо бы заполучить Имса, но на худой конец сойдет и Крэделл. Бедная девушка! К этому решению она пришла не без внутренних мук. У нее было сердце, и в той мере, в какой это сердце могло любить, она любила Джона Имса. Однако мир обходился с нею жестоко, бил ее и трепал безжалостно, а сейчас грозил отнять и последние радости. Девушка в таком положении просто не может слушать свое сердце. Амелия почти решила не видеться с Имсом, рассчитывая отказом еще увеличить его отчаяние и памятуя, что Крэделл тоже в доме, а значит, узнает про их встречу.

– Он ждет, мисс Мели. Отчего вы не идете? – И Джемайма потянула молодую хозяйку за руку.

– Я иду, – ответила Амелия и величественной поступью сошла для разговора.

– Вот она, мистер Имс, – объявила Джемайма.

И Джонни оказался наедине со своей милой.

– Вы послали за мной, мистер Имс, – сказала она, чуть тряхнув головой и не глядя на него. – Я была занята наверху, но сочла невежливым не сойти к вам, когда вы так просите.

– Да, мисс Ропер, я действительно хотел вас видеть.

– Ах! – воскликнула она, и Джонни понял, что возглас относится к его обращению – официальному, а не по имени, как всегда.

– Я перед обедом виделся с вашей матушкой и сказал, что послезавтра уезжаю.

– Мы все про это знаем – к графу, разумеется! – И она вновь тряхнула головой.

– И еще я предупредил ее, что решил не возвращаться на Бертон-Кресент.

– Что? Вы совсем оставляете наш дом?

– Да. Надо иногда менять жилье, знаете ли.

– И где вы поселитесь, Джон?

– Пока еще не знаю.

– Скажите мне правду, Джон, вы женитесь? И вы… женитесь… на той девице… объедках мистера Кросби? Я требую немедленного ответа. Вы на ней женитесь?

Джон твердо сказал себе, что никакие ее слова его не разозлят, однако при словах про объедки мистера Кросби чуть не взорвался.

– Я не собираюсь говорить ни о ком, кроме нас с вами, – сказал он.

– Со мной такие уловки не пройдут, сэр. Вы не можете обходиться с любой девушкой, как вам вздумается… о, Джон! – И она глянула на него так, будто не знает, броситься к нему и покрыть его лицо поцелуями или броситься к нему и вцепиться ему в волосы.

– Я знаю, что вел себя не совсем правильно, – начал он.

– О, Джон! – И она тряхнула головой. – Так ты хочешь сказать, что все-таки на ней женишься?

– Ничего такого я сказать не хочу. Я всего лишь говорю, что съезжаю отсюда.

– Джон Имс, понимаете ли вы, что вас ждет? Ответьте мне на вопрос: давали ли вы мне обещание, четкое обещание, снова и снова?

– Не знаю насчет четкого обещания…

– Что ж! Я считала вас джентльменом, который не отступится от своего слова. Я и впрямь так думала. Я думала, вы не поставите молодую даму в положение, когда та вынуждена будет показывать личные письма в доказательство, что добивается своего законного права! Не знаете! После всего, что между нами было! Джон Имс!

И вновь ему показалось, что сейчас она на него бросится.

– Я сказал, что вел себя не совсем правильно. Что еще я могу сказать?

– Что еще вы можете сказать? О, Джон! Задать мне такой вопрос! Будь вы порядочным мужчиной, вы бы знали, что еще сказать. Но все вы, личные секретари, лжецы, как один. Впрочем, я презираю вас! Да, я вас презираю!

– Раз вы меня презираете, мы вполне можем пожать друг другу руки и расстаться прямо сейчас. Никому не нравится, когда его презирают, но иногда тут ничего не попишешь.

И он протянул ей руку.

– И это будет конец всему? – спросила она, беря его ладонь.

– Да, наверное. Вы назвали меня презренным.

– Вы не должны ловить бедную девушку на резком слове, когда она так страдает. Если бы вы только подумали… подумали, чего я ждала!

Тут Амелия заплакала и глянула на Джонни так, будто сейчас упадет в его объятия.

– Лучше сказать правду, вы не согласны? – проговорил он.

– Но это не должно быть правдой.

– И все же это правда. Я не мог бы так поступить. Я погубил бы себя и вас, и мы никогда бы не были счастливы.

– Я была бы счастлива… очень счастлива.

Сейчас слезы бедной девушки были непритворными, слова – искренними. На минуту или две ее сердце – ее подлинное сердце – возобладало над расчетом.

– Это невозможно, Амелия. Ты простишься со мной?

– Прощай, – выговорила она, приникая к нему.

– Надеюсь, ты будешь счастлива, – сказал Джон и, обняв Амелию за талию, поцеловал ее, чего ему, безусловно, делать не следовало.

Покончив с разговором, он вышел из дома и зашагал через площади – Уоберн-сквер, Рассел-сквер, Бедфорд-сквер – к центру Лондона. Сердце его пело. Он выпутался из этой неприятности и теперь готов был сказать Лили о своей любви.