– Маменька, прочти это письмо.

С такими словами обратилась к миссис Дейл старшая дочь, когда они вдвоем сидели в гостиной Малого дома. Миссис Дейл взяла письмо и очень внимательно его прочла, затем вложила обратно в конверт и вернула Белл.

– Во всяком случае, оно хорошо написано и, думаю, правдиво.

– Мне думается, тут говорится чуть больше правды. Как ты сказала, оно хорошо написано. Он всегда хорошо пишет, когда старается. И все же…

– Да, голубушка?

– В этих словах больше головы, чем сердца.

– Коли так, он будет меньше страдать, то есть если твое решение твердо.

– Оно твердо, и едва ли он будет страдать сильно. Думаю, он не взял бы на себя труд это все писать, если бы не хотел того, о чем просит.

– Я совершенно уверена, что он хочет этого всем сердцем и очень огорчится.

– Так же, как если бы любой другой план не устроился к его удовольствию, вот и все.

Письмо, конечно, было от Бернарда и содержало самые веские доводы в пользу его сватовства. Такие доводы Бернарду легче было привести письменно, чем устно. Он хорошо справлялся со всем, что мог тщательно обдумать, но не обладал той страстью, которая дарит красноречие в стремлении достигнуть желаемого. Письмо было длинным и очень убедительным, а недостаток любовного пыла с лихвой восполнялся обилием приятной лести. Бернард писал Белл, насколько благотворен для обоих семейств будет их союз, уверял, что преграды лишь разожгли его чувства, упоминал, не хвастаясь, о своей образцовой жизни как лучшей гарантии достойного поведения, объяснял, что в случае их помолвки тетушке с Лили не придется уезжать из Малого дома, затем говорил о своей любви как о всепоглощающей страсти. Будь послание адресовано третьему лицу, у которого Бернард испрашивал одобрения на этот брак, оно и впрямь было бы составлено как нельзя лучше, однако ничто в нем не могло тронуть сердце такой девушки, как Белл Дейл.

– Ответь ему ласково, – сказала миссис Дейл.

– Я буду ласкова, насколько сумею. Я бы предпочла, чтобы письмо написала ты.

– Боюсь, это не годится. Любые мои слова только побудят его настаивать дальше.

Миссис Дейл хорошо знала – уже не один месяц, – что у Бернарда нет никакой надежды. Она не сомневалась (хотя они ни разу между собой этого не обсуждали), что доктору Крофтсу, если тот вновь сделает ее дочери предложение, та не откажет. Из них двоих доктор Крофтс был ей более по сердцу, однако расположение она питала к обоим и не могла не помнить, что с житейской точки зрения один жених очень беден, а другой идеален во всех отношениях. Миссис Дейл не могла сказать этого дочери, более того, знала, что никакие ее слова на дочь не повлияют, и все же не могла избавиться от некоторых сожалений.

– Маменька, я знаю, чего желаешь ты, – сказала Белл.

– Ангел мой, я желаю одного – чтобы ты была счастлива. Да сохранит тебя Бог от участи Лили. Когда я прошу тебя написать кузену ласково, я просто хочу сказать, что, на мой взгляд, его честность заслуживает доброго ответа.

– Я отвечу настолько ласково, насколько смогу, но ты знаешь, что говорит дама в пьесе – как трудно исторгнуть жало из слова «нет».

И Белл ушла прогуляться в одиночестве, затем вернулась и написала письмо. Оно было очень твердым и решительным. Что до словесных ухищрений, которые могли бы «из жалящего, злого слова „нет“ исторгнуть жало», их, боюсь, не было вовсе. «Лучше всего сразу объяснить ему, что я тоже твердо стою на своем», – сказала она себе и в таком расположении ума написала письмо. «Пожалуйста, не позволяй себе думать, будто я говорю это не по-дружески, – добавила она в постскриптуме. – Я знаю твою доброту и сознаю великую ценность того, что отвергаю, однако в таком деле мой долг – сказать тебе простую правду».

Сквайр и миссис Дейл между собой решили, что переезд состоится не раньше первого мая. Когда мистеру Дейлу сообщили, что, по мнению доктора Крофтса, Лили опасно переезжать в марте, он принялся со всем красноречием отговаривать невестку от ее затеи. Он сказал, что никогда не считал дом собственным; там искони жил кто-нибудь из родных, и ни один оллингтонский сквайр не брал за него ренты.

– В этом нет никакого одолжения, ни малейшего, – сказал он, но голос его звучал, как всегда, сурово и резко.

– Это одолжение, великое одолжение и великая щедрость, – ответила миссис Дейл. – И гордость никогда не запрещала мне в нем жить. Но вы не откажетесь нас отпустить, если я скажу, что, на наш взгляд, в Гестуике мы будем счастливее. В этом доме Лили пережила тяжелейший удар, а Белл чувствует, что идет наперекор вашим желаниям, доброта которых ей известна.

– Незачем больше об этом говорить. Если вы останетесь, все еще может уладиться.

Однако миссис Дейл знала, что «все» никогда не уладится, и стояла на своем. По правде говоря, она не посмела бы сказать девочкам, что сдалась на уговоры сквайра. В те самые дни сквайр уговаривался с графом о приданом Лили, и ему было горько, что собственные родные противятся ему, когда он к ним так великодушен. Впрочем, в споре о доме он ничего не сказал ни о Лили, ни о надеждах на ее будущее.

Переезжать должны были первого мая; одна неделя апреля уже миновала. После приведенного выше разговора с миссис Дейл сквайр об этом больше не заговаривал. Ее отказ обидел его и раздосадовал. Он сделал для родственниц все, чего требовал долг, и даже куда больше, а они говорят, что съезжают от него, так как не хотят быть ему обязанными. На самом деле сквайр их не понимал, а они не понимали сквайра. Он держался с ними в строгой, а порой и деспотичной манере, не чувствуя, что его положение дает ему привилегии доброго и близкого друга, но не дает власти отца или мужа. О предполагаемом браке Бернарда он говорил так, будто Белл обязана считаться с его желаниями, и позволил себе сделать внушение миссис Дейл, чего девушки не сумели ему простить.

Однако их самих грядущий переезд тоже не радовал. Близился назначенный срок, и хотя они не находили в себе сил отступиться от своих слов, им почти казалось, что они обходятся со сквайром чуть ли не жестоко. Когда решение принималось, он был с ними суров и строг. С тех пор его смягчило несчастье Лили, а также мысли о грядущем одиночестве после того, как дамы покинут Оллингтон. Ему было больно, что они так с ним поступают, когда он проявляет о них такую заботу. Они тоже это чувствовали, хоть и не ведали, как много он хочет для них сделать. Когда они у камина задумывали свой отъезд, их сердца ожесточились против сквайра и они решили отстоять свою независимость. Теперь, когда пришло время действовать, они уже не испытывали прежней обиды, и это окрашивало их хлопоты некоторой печалью; тем не менее они продолжали начатое.

Кто не знает, как мучительны приготовления к переезду – какое бесконечное число предметов требуется упаковать, как неудобно существовать в разгроме, насколько бедными и убогими кажутся вытащенные пожитки? Нынешние люди, знающие жизнь и располагающие деньгами, научились избегать этой катастрофы и препоручают хлопоты специально нанятым людям. Посуду оставляют в буфетах, книги – на полках, вино – в погребце, занавески – на карнизах, и семья на две недели отправляется в Брайтон. К ее возвращению посуда уже расставлена в новых буфетах, книги – на новых полках, вино – в новом погребце, занавески повешены на новые карнизы, и все устроено в лучшем виде. Однако миссис Дейл и ее дочери не ведали о таком методе переезда. Правда, они попросили деревенского плотника сложить кое-что в сколоченные им ящики, но больше ни от кого, кроме горничной и кухарки, помощи не ждали. Каждой вещи предстояло пройти через руки матери или дочерей, и они так боялись непомерности предстоящей работы, что взялись за нее гораздо раньше, чем требовалось, и вскоре поняли, что им предстоит по меньшей мере неделя тоскливой и несуразной жизни среди коробок, ящиков и разобранной мебели.

Поначалу миссис Дейл и Белл постановили, что Лили ни к чему прикасаться не разрешат. Она слабенькая после болезни, ее надо холить и беречь. Однако эдикт этот вскоре рассыпался. Лили трудилась даже больше матери и сестры. По правде сказать, она почти совсем оправилась от болезни и не позволяла, чтобы с ней обходились как с немощной. Она чувствовала, что лишь постоянная работа спасет ее от мыслей о прошлом, и считала, что чем тяжелее будет эта работа, тем для нее лучше. Вынимая из шкафов книги, складывая постельное белье, вытаскивая из старых тайников давно забытые мелкие предметы домашнего обихода, Лили была весела, как в прежние времена. Она болтала за работой, стоя с раскрасневшимся лицом и смеющимися глазами среди пыльных развалин, так что мать по временам думала, будто с нею все хорошо. Но за подъемом наступал спад, и казалось, с нею все плохо. Она не могла спокойно сидеть у камина, занимаясь мелкими полезными делами, и тихонько беседовать на разумные темы. Пока не могла. Тем не менее на душе у нее было спокойно. Лили обещала себе, что одолеет тоску, так же как во время болезни обещала, что несчастье ее не убьет, и теперь шла к этой цели. Она мысленно решила, что жизнь не кончена из-за того, что сладкие надежды развеялись. Кросби нанес ей глубокую и крайне мучительную рану, однако сама пострадавшая отличалась крепким здоровьем и чистой кровью. Врач, сведущий в таких недугах и длительное время наблюдавший за ее симптомами, объявил бы, что исцеление весьма вероятно. Мать, которая наблюдала за Лили с пристальной заботливостью врача, хоть и чувствовала порой сомнения, с каждым днем укреплялась в надежде, что ее дитя еще сможет вспоминать историю своей любви, не терзаясь неизбывной болью.

Чтобы никто с ней о случившемся не говорил – одно лишь это условие поставила Лили близким, не выражая его словами, но некоторым образом показывая, что такова ее воля. Дядюшке, как читатель, возможно, помнит, она все же сказала несколько слов, и тот неукоснительно им подчинился. Лили вернулась в свой мирок довольно скоро после известия о неверности жениха – сперва пошла в церковь, затем вновь стала общаться с жителями деревни, намереваясь вести себя так, будто не раздавлена бедой. Соседи все понимали, выслушивали ее и отвечали, не навязывая разговора по душам.

– Благослови тебя Бог, – сказала почтмейстерша миссис Крамп, известная на всю округу своей сварливостью, – как ни гляну на тебя, мисс Лили, всякий раз думаю, что ты первая красавица в наших краях.

– А вы – первая ворчунья, – со смехом ответила Лили, протягивая ей руку.

– Да, я такая, – признала миссис Крамп.

Затем Лили села и принялась расспрашивать старуху про ее хвори. Так было и с миссис Хирн. После уже упомянутого первого разговора она обходилась с Лили очень ласково, но о ее несчастье больше не упоминала. Когда Лили во второй раз зашла к миссис Бойс – смело, без сестры, – та начала было вновь ей сочувствовать: «Моя дорогая Лили, мы все так горюем…» Эти слова миссис Бойс произнести успела, однако Лили, чуть покраснев, резко повернулась к одной из девочек Бойс, порвав тем соболезнования миссис Бойс в мелкие клочья.

– Минни, – сказала она громко, с почти девичьей экзальтацией, – знаешь, что Тартар вчера выкинул? Я в жизни столько не смеялась.

И она поведала комическую историю про очень уродливого дядюшкиного терьера. После этого даже миссис Бойс не решалась вслух ей соболезновать. Миссис Дейл и Белл обе понимали, что таково правило – правило даже и для них. Наедине с матерью или сестрой Лили иногда заговаривала о больном – начинала чуть ли не с одного сдержанно-печального словечка и не умолкала, пока не изольет душу, – однако сами они никогда эту тему не затрагивали. Сейчас, когда они трудились не покладая рук, Лили как будто распространила запрет и на себя.

Сейчас она стояла на верхней ступеньке приставной лестницы и передавала вниз стеклянную посуду из буфета.

– Маменька, – сказала Лили, – ты уверена, что все это наше? Мне кажется, тут часть того, что принадлежит дому.

– Про вон ту вазочку я точно уверена, потому что она досталась мне от матери.

– Ах, что будет, если я ее разобью? Когда у меня в руках оказывается что-нибудь настолько драгоценное, мне хочется его бросить и разбить. Ну вот, твоя вазочка чуть не упала, но тут, маменька, виновата ты.

– Ты сама упадешь, если не будешь осторожнее. Держись за что-нибудь.

– Ах, Белл, тут чернильница, которую ты оплакивала три года.

– Ничего я не оплакивала, но кто мог ее туда поставить?

– Лови! – крикнула Лили, бросая чернильницу на груду ковров.

Тут в коридоре послышались шаги, и через открытую дверь в комнату вошел сквайр.

– Вы складываете вещи, – сказал он.

– Да, – отвечала миссис Дейл почти виновато. – Раз уж дело нужно сделать, лучше управиться с ним побыстрее.

– Мне это очень горько, – проговорил сквайр. – Однако я пришел поговорить о другом. Я принес вам записку от леди Джулии Де Гест, а сам я получил записку от графа. Они зовут нас всех пожить у них неделю после Пасхи.

И миссис Дейл, и девушки, услышав про неожиданное приглашение, застыли как в столбняке и на время утратили дар речи. Прожить неделю в Гестуикской усадьбе! Всей семьей! До сих пор общение между усадьбой и Малым домом ограничивалось редкими утренними визитами. Миссис Дейл никогда там не обедала, а в последнее время препоручила дочерям и визиты. Белл как-то обедала у Де Гестов с дядей Кристофером, а Лили – с дядей Орландо. Оба случая были довольно давно, и Белл с Лили, о ту пору еще девочки, восприняли обеды у графа с детским благоговением. Теперь, собираясь перебраться в скромный гестуикский домик, они заранее решили, что с визитами в усадьбу покончено. Миссис Имс не делала визиты Де Гестам, а они спускались на уровень миссис Имс. «Может быть, нам будут присылать дичь, что куда лучше», – заметила Лили. И вдруг именно теперь, когда они переходят на низшую общественную ступень, их зовут в усадьбу на неделю! Прогостить неделю у леди Джулии! Если бы королева отрядила лорда-камергера пригласить их в Виндзорский замок, они и то не могли бы изумиться сильнее. Белл, которая перед появлением дяди сидела на свернутом ковре, опустилась на прежнее место. Лили по-прежнему стояла на лестнице, а миссис Дейл все так же придерживала рукой ее платье. Сквайр выложил свое известие очень скоропалительно, однако в его характере было, принеся такую новость, объявить ее с порога.

– Всех нас! – повторила миссис Дейл. – Всех – это сколько?

Тут она, не отходя от лесенки, развернула и прочитала записку леди Джулии.

– Маменька, дай посмотреть, – попросила Лили, и записку передали ей.

Если бы миссис Дейл задумалась, она, наверное, на время придержала бы послание леди Джулии у себя, однако все произошло так стремительно, что она не успела собраться с мыслями.

Моя дорогая миссис Дейл! [гласила записка]

Я вкладываю это в письмо моего брата мистеру Дейлу. Мы очень просим Вас и Ваших девочек приехать на неделю начиная с семнадцатого числа сего месяца. Учитывая наше близкое родство, нам следовало бы видеться чаще, нежели это происходило в прежние годы, и, разумеется, вина целиком лежит на нас. Однако никогда не поздно исправиться; надеюсь, Вы примете мое покаяние в истинном духе приязни, с которой я его приношу, и выкажете свою доброту, приехав к нам погостить. Я приложу все усилия, чтобы Вашим девочкам, которых я обеих очень люблю, было у нас хорошо.

Должна сообщить, что в эту же неделю у нас будет гостить Джон Имс. Мой брат очень к нему расположен и считает его лучшим молодым человеком нашего времени. Должна сознаться, что и я числю его своим героем.

Искренне Ваша

Лили, стоя на лестнице, прочла записку очень внимательно. Сквайр тем временем стоял внизу, разговаривая с невесткой и племянницей. Никто не видел лица Лили, поскольку она отвернулась к окну и не оборотилась к остальным, когда заговорила.

– Маменька, мы точно не можем поехать. Я имею в виду, мы все.

– Почему? – спросил сквайр.

– Всей семьей! – воскликнула миссис Дейл.

– Именно этого они и хотят, – напомнил сквайр.

– Я была бы счастлива остаться на неделю одна, если маменька и Белл поедут, – сказала Лили.

– Так совершенно не годится, – возразил сквайр. – Леди Джулия особенно хочет видеть именно тебя.

Увы, они совершали ошибку за ошибкой. Упоминание Джона Имса в записке леди Джулии открыло Лили глаза на тайный умысел – открыло так, что теперь все объединенные силы Де Гестов и Дейлов не затащили бы ее в усадьбу.

– Мы решительно не можем поехать всей семьей, а вот Белл поедет с удовольствием, – объявила Лили.

– Вовсе нет, – вспыхнула Белл.

– Не надо отвергать добрые намерения, – сказал сквайр, поворачиваясь к Белл, – леди Джулия хочет сделать как лучше. Но, милая, – и сквайр вновь повернулся к Лили, обращаясь к ней, как всегда в те дни, с почти мучительной для нее нежностью, – но, милая, отчего тебе не поехать? Сейчас, когда ты поправляешься, перемена обстановки будет тебе очень полезна. Мэри, скажите девочкам, что они должны поехать.

Миссис Дейл молча перечла записку. Лили спустилась с лестницы, сразу подошла к дяде и за руку развернула его к окну, чтобы они оба стояли спиной к остальным.

– Дядюшка, не сердитесь на меня. Я не могу поехать, – сказала она и подняла лицо, чтобы поцеловать дядю.

Сквайр наклонился и поцеловал Лили, не выпуская ее руки. Он смотрел в ее глаза и прочел там все. Теперь он ясно понял, отчего она не может ехать, или, вернее, отчего думает, будто не может ехать.

– Точно не можешь, милая? – спросил он.

– Да, дядюшка. Они очень, очень добры, но я не могу поехать. Я сейчас такая, что мне нельзя никуда ездить.

– Но тебе нужно это преодолеть. Нужно стараться.

– Я стараюсь, и я справлюсь, но я не могу справиться в одночасье. В любом случае туда я поехать не могу. Обязательно передайте леди Джулии мою самую сердечную благодарность, и пусть она не считает меня букой. Может быть, поедет Белл.

Что проку, если поедет Белл, и что проку от того, что сам он совершит утомительный для себя визит, коли единственная цель визита достигнута не будет? Граф и его сестра задумали все нарочно, чтобы свести Лили с Имсом. По всему, Лили твердо вознамерилась противиться их замыслу, а раз так, лучше от этой затеи отказаться. Сквайр очень досадовал, однако не сердился на Лили. Последнее время все во всем поступали ему наперекор, и он настолько привык к неудачам, что почти не ждал успеха. В случае с новым женихом для Лили он действовал не по собственному почину. К нему обратился сосед-граф, и он откликнулся на просьбу со всей щедростью, взялся за дело пылко, искренне желая, чтобы все получилось, однако, как было и с его собственными планами, сразу натолкнулся на отпор.

– Я оставлю вас поговорить об этом между собой, – сказал он, – но вам, Мэри, лучше повидаться со мной, прежде чем отправлять ответ. Если вы заглянете ко мне, Ральф сегодня вечером отвезет обе записки.

С этими словами он вышел и отправился назад в свой одинокий дом.

– Лили, голубушка, – сказала миссис Дейл, как только хлопнула парадная дверь, – леди Джулия проявляет заботу о тебе, самую искреннюю заботу.

– Знаю, маменька. Ты должна поехать к леди Джулии и сказать ей, что я это знаю. Передать ей мою самую теплую благодарность. Я действительно теперь ее люблю. Но…

– Может быть, ты все-таки поедешь, Лили? – умоляюще спросила миссис Дейл.

– Нет, маменька, я точно не поеду.

И она убежала в спальню, и в следующий час ни мать, ни сестра не смели к ней заходить.