Жизнь мистера Кросби вошла в семейную колею, и он подумывал, что шумиха, поднятая отчасти его поступком с мисс Дейл, отчасти тем, что его побили, мало-помалу затихает. Былого положения в свете он, впрочем, не вернул, да и не надеялся вернуть, но в клуб заходил без смущения, а на службе держался с всегдашней уверенной властностью. Он говорил друзьям, что леди Александрина будет рада их видеть, и эти слова немного ласкали ему слух. После обеда он в домашних туфлях сидел с газетой в собственном кресле и чувствовал себя вполне уютно – по крайней мере, говорил жене, что ему уютно.

И все же Кросби вынужден был признать, что жизнь его очень скучна. Он мог без помех посещать клуб, но никто из тамошних завсегдатаев не приглашал его с ними пообедать. Все считали, что он будет обедать дома, и в итоге он обедал дома. Они с Александриной пробыли в Лондоне три недели и за это время несколько раз побывали на обедах в честь молодоженов, по большей части у друзей семейства Де Курси. Все остальные вечера он проводил дома и еще ни разу со дня свадьбы не обедал порознь с женой. Кросби говорил себе, что сознательно живет как примерный семьянин, но все равно чувствовал, что ничего другого ему не остается. Никто не звал его в театр. Никто не упрашивал заглянуть вечерком. Мужчины не предлагали ему сыграть роббер. Обычно он заходил в «Себрайтс» после службы и с полчаса слонялся по комнате, разговаривая то с одним, то с другим. Ему неизменно отвечали вежливо. Однако он знал, что все переменилось, и мудро решил приноравливаться к новым обстоятельствам.

Леди Александрина тоже изнывала от скуки и порой немного ворчала. Она упрекала мужа, что безвылазно сидит дома, а когда тот предложил прогуляться вместе, ответила, что не видит смысла в хождении по улицам.

– Не понимаю, как в таком случае ты хочешь гулять, – заметил он.

Александрина не ответила, что любит ездить верхом и что кататься очень хорошо в парке, но выразила это взглядом, и муж ее понял. «Я буду делать для нее, что могу, – сказал он себе, – но разорять себя не стану».

– Амелия заедет за мной в карете, – сказала она в другой раз.

– О, замечательно.

– Ничего замечательного. Амелия вечно заходит в магазины и торгуется с приказчиками. Но это лучше, чем все время сидеть дома.

Они завтракали в половине десятого; вернее, так считалось, но на самом деле за стол садились почти в десять, потому что Александрине трудно было вставать. Ровно в половине одиннадцатого Кросби уходил на службу, домой обычно возвращался к шести и почти весь час до обеда посвящал туалету. Во всяком случае, бросив несколько слов жене, он уходил в свою гардеробную, перебирал вещи, подравнивал ногти, проглядывал все попадавшиеся на глаза бумаги и убивал время. Обед он требовал подавать ровно в семь и сердился, когда его заставляли ждать. После обеда он выпивал один стакан вина в обществе жены и другой в одиночестве, глядя в камин и думая о том, что наделал. Затем поднимался в гостиную и выпивал сперва чашку кофе, затем чашку чая. Прочитывал газету, раскрывал книгу, пряча за ней зевки и делая вид, будто погружен в чтение. Жена никак не выражала свою любовь: не садилась к нему на колени, не ласкала его, не говорила нежных слов, никогда не показывала, что счастлива быть с ним рядом. Они оба считали, что любят друг друга, но между ними не было ни любви, ни сочувствия, ни тепла. Сама атмосфера сквозила холодом – таким пронизывающим холодом, что никакой камин не мог бы ее согреть.

Что изменилось бы, если бы напротив него вместо Александрины сидела Лили Дейл? Кросби часто говорил себе, что с той и с другой жизнь была бы одинакова, что он отказался от холостяцких привычек и должен теперь учиться быть семьянином. Однако, как бы ни внушал он себе эту мысль, думалось ему другое: что Лили озарила бы весь дом, что, приведи он ее к своему очагу, солнце сияло бы ему каждое утро и каждый вечер. И тем не менее он старался исполнять свой долг и помнил, что у него остается служба. С одиннадцати утра до пяти вечера он занимал положение, которое вынуждало людей обращаться к нему почтительно. В этом смысле его жене приходилось хуже: она не могла уходить на службу.

– Да, – сказала она как-то Амелии, – все прекрасно, а что дом сырой, я почти привыкла, но мне так скучно одной.

– Все жены работающих мужей сидят дома одни.

– О, я не жалуюсь. Я знала, на что шла. Наверное, когда все съедутся в Лондон, будет не так скучно.

– Я не заметила, чтобы начало сезона после Рождества для нас что-нибудь особо меняло, – сказала Амелия, – но, без сомнения, в мае Лондон куда веселее. К следующему году ты обвыкнешься, к тому же, быть может, у тебя будет ребенок.

– Пфа! – фыркнула леди Александрина. – Я не хочу ребенка и не думаю, что он у меня будет.

– С ним ты всегда сможешь себя занять.

Леди Александрина, хоть и не обладала деятельным темпераментом, вынуждена была признать, что совершила ошибку. Она решила выйти за Кросби, поскольку он принадлежал к модному свету, теперь ей говорили, что лондонский сезон ничего для нее не изменит – лондонский сезон, который прежде манил ее приемами, даже если она не получала от них особого удовольствия. Она решила выйти за Кросби, поскольку думала, что замужняя дама свободнее вращается в обществе и распоряжается собой, нежели девица, вынужденная слушаться мать или другую особу, чьим заботам ее поручили. Теперь ей сказали, что она должна дождаться ребенка, прежде чем у нее появится хоть какое-то занятие. В замке Курси порою бывало скучновато, но даже там было лучше.

Когда Кросби в тот день вернулся домой, жена сообщила, что в следующее воскресенье они обедают у Гейзби. Он возмущенно затряс головой, зная, впрочем, что не вправе жаловаться – после возвращения из свадебного путешествия его возили в Сент-Джонс-Вуд только один раз. Впрочем, у него оставалась причина выразить недовольство.

– Отчего именно в воскресенье, скажи на милость?

– Оттого, что Амелия пригласила меня в воскресенье. Если тебя зовут в воскресенье, ты не можешь сказать, что придешь в понедельник.

– По воскресеньям у них так скучно. А в каком часу?

– Она сказала, в половину шестого.

– Силы небесные! Что мы будем делать там весь вечер?

– Очень нелюбезно, Адольфус, говорить так о моих родственниках.

– Полно тебе, милая, как будто я не помню, что ты сама так сто раз говорила. Ты куда сильнее меня жаловалась, что не хочешь туда ехать. Ты же знаешь, я люблю твою сестру, да и Гейзби по-своему отличный малый, только за три-четыре часа он очень уж надоедает.

– Там не будет много скучнее, чем… – И леди Александрина прикусила язык.

– Дома можно хотя бы почитать, – ответил Кросби.

– Невозможно читать все время. В любом случае я обещала, что ты приедешь. Если решишь не ехать, ты должен написать им и объяснить причину.

Разумеется, в воскресенье они оба поехали в Сент-Джонс-Вуд и были у ненавистной ему двери ровно в половине шестого. В свое время, собираясь жениться на леди Александрине, Кросби первым делом решил рассориться с Гейзби. Он постарается совсем их не видеть. Не с этой ветвью семьи он хотел породниться. Однако вышло так, что он как будто породнился лишь с этой ветвью семьи. Он вечно слышал про Гейзби, жену и мужа. Амелия и Александрина постоянно были вместе. Теперь его тащили сюда на воскресный обед, он знал, что его будут таскать сюда часто и никакой надежды избежать этого нет. Он уже задолжал Мортимеру Гейзби крупную сумму, а вдобавок стряпчий прибрал к рукам все его денежные дела – прибрал так, что обратно их не выцарапаешь. Дом на Принсесс-Кресент был полностью обставлен, и Кросби знал, что счета оплачены, но не им – с торговцами рассчитывался Мортимер Гейзби.

– Иди к маме и тете, Де Курси, – велел стряпчий сыну, задержавшемуся после обеда, и Кросби остался со свояком наедине.

Именно этого времени в сент-джонс-вудском чистилище Кросби страшился более всего. Со свояченицей он разговаривать мог, памятуя, что она графская дочь. Однако с Гейзби у него не было ничего общего. И он чувствовал, что Гейзби, некогда смотревший на него снизу вверх, совершенно растерял былое почтение. Тогда Кросби принадлежал к модному свету, но это осталось в прошлом. Теперь в глазах стряпчего он был всего лишь секретарем на государственной службе и его должником. Они женились на сестрах, и процветающий стряпчий не видел причин робеть перед государственным служащим – не слишком процветающим. Все это они оба отлично понимали.

– Ужасные новости из Курси, – объявил стряпчий, как только мальчик вышел.

– Что такое?

– Порлок женился. На той женщине.

– Не может быть.

– Совершенно точно. Старая леди вынуждена была мне сказать. Она без ума от горя. Однако, на мой взгляд, это еще не худшее. Весь свет знает, что Порлок совершенно скатился. Однако он намерен вчинить отцу иск по поводу задержки в выплате содержания и грозит обнародовать все в суде, если не получит деньги.

– А ему что-то положено?

– Да. Тысячи две фунтов. Полагаю, мне придется их найти. Но я, честное слово, не знаю, откуда их взять. Так или иначе, я выплатил за вас больше тысячи четырехсот фунтов.

– Тысячи четырехсот фунтов!

– Да. Это страховка, мебель и счет от нашей конторы за составление брачного договора. Он еще не оплачен, но это, по сути, ничего не меняет. Женитьба – дело дорогостоящее, я вам доложу.

– Но у вас есть обеспечение.

– О да, у меня есть обеспечение. Однако нужны живые деньги. Наша контора уже столько авансировала под собственность Курси, что не хочет вдаваться в новые траты, а значит, мне придется брать из своих. Им всем придется уехать за границу, вот чем это кончится. Между графом и Джорджем разыгралась ужасная сцена. Джордж вышел из себя и сказал отцу, что в женитьбе Порлока тот виноват сам. Кончилось тем, что Джорджа с женой выставили из дома.

– У него есть собственные деньги.

– Да, но он не хочет их тратить. Он приедет сюда и будет набиваться к нам. Я не собираюсь его к себе пускать и вам не советую. Если он въедет, вы его потом не выгоните.

– Мне он в высшей степени неприятен.

– Да, он дурной человек. И Джон тоже. Порлок был лучше других, но довел себя до самого плачевного состояния. Славную кашу они все вместе заварили, а?

И ради этой семьи Кросби бросил Лили Дейл! У него было одно простое желание – стать графским зятем. Ради этого потребовалось совершить подлость. Идя к своей цели, он покрыл себя всяческой грязью и позором. Он женился, зная, что не любит будущую жену. Он почти ежечасно думал о девушке, которую и правда любил, но которой нанес такую обиду, что ни при каких обстоятельствах ему не позволят с ней заговорить. Этот стряпчий сидит напротив него и говорит о тысячах фунтов с той гадкой деланой участливостью, какую умеют напускать на себя подобные люди, когда отлично знают, что делают; этот стряпчий заключил такой же брак. Однако он понимал, на что идет, и получил все, что хотел. Но что получил Кросби?

– Дурная семейка, – с горечью проговорил он.

– Мужчины – да, – непринужденно ответил Гейзби.

Кросби только хмыкнул. Гейзби отлично понял, что, по мнению свояка, женщины тоже не сахар, однако не обиделся, хотя это нелестное мнение относилось отчасти и к его жене.

– Графиня старается, как может, – сказал Гейзби. – Однако ей приходится туго, очень туго. При мне он обзывал ее словами, от которых покраснел бы грузчик. Впрочем, скоро он умрет, и у нее все будет хорошо. На нее записаны три тысячи фунтов годовых.

Скоро он умрет, и у нее все будет хорошо! Этап семейной жизни. Раздумывая об этих словах, Кросби вспомнил, как Лили в полях клялась делать для него все. Он помнил ее поцелуи, касание пальцев, тихий, звенящий смехом голосок, шелковистость ее платья, когда она к нему прижималась. И еще он подумал, не лучше ли и ему умереть, чтобы у Александрины все было хорошо. Они с матерью замечательно проживут в Баден-Бадене на такие огромные деньги!

Оллингтонский сквайр, и миссис Дейл, и леди Джулия Де Гест огорчались, что Кросби не наказан – что его не постигло возмездие за великий грех! Как же мало они о нем знали! Если бы его осудили на год каторжных работ, кара не была бы тяжелее. По крайней мере он был бы избавлен от леди Александрины.

– Джордж и его жена едут в город; не могли бы мы их пригласить к нам на недельку? – спросила его жена, когда они ехали в коляске домой.

– Нет! – заорал Кросби. – Ничего такого мы не сделаем!

Больше они об этом – и ни о чем другом – до самого дома не говорили. У Александрины разболелась голова, и она сразу ушла к себе. Кросби рухнул в кресло перед догорающим камином в гостиной и решил, что порвет со всем семейством Де Курси. Жена обязана ему покоряться. И она ему покорится – или пусть уходит и живет своей жизнью, а он будет жить своей. Его доход – тысяча двести в год. Разве плохо будет оставить себе шестьсот и вернуться к холостяцким привычкам? Да, его не будут ценить и уважать, как прежде, но по крайней мере он сможет позволить себе роскошь обеда в клубе. Все вечера будут принадлежать ему, и он будет проводить их, как захочет. Люди не так уж редко разъезжаются с женами – у него было несколько таких знакомых, и не сказать, чтобы они страдали. Тут он вспомнил, как уродлива была сегодня вечером Александрина в огромной золоченой диадеме с фальшивыми камнями, с красным насморочным носом. Определенно с замужеством она стала одеваться ужасно безвкусно. И она точно очень нехороша собой. Так он сказал себе и отправился спать. Я склонен думать, что постигшая его кара была и впрямь достаточно сурова.

На следующее утро жена по-прежнему жаловалась на мигрень, так что Кросби позавтракал в одиночестве. После того как он наотрез отказался пригласить ее брата, они почти не разговаривали.

– У меня голова раскалывается. Если ты не возражаешь, пусть Сара принесет мне чай и поджаренный хлеб.

Кросби совершенно не возражал и позавтракал в одиночестве в куда лучшем настроении, чем обычно.

Он ясно видел, что хоть какое-то довольство возможно для него только на службе. Некоторым трудно жить без каждодневных радостей, и Кросби принадлежал к их числу. Жизнь стала бы для него невыносима, не будь в ней приятных страниц. Работу свою он всегда любил и теперь намеревался полюбить ее еще больше. Однако для этого ему требовалась полная самостоятельность. Считалось, что секретарь должен лишь получать указания уполномоченных и следить, чтобы они исполнялись; именно этим и ограничивался его предшественник. Однако Кросби желал большего. Он намеревался совершенно подчинить себе правление. Он льстился мыслью, что знает и свою работу, и работу уполномоченных лучше их самих, а значит, сможет ими управлять. Возможно, ему бы это и удалось, если бы не стычка на Паддингтонском вокзале, но, как мы знаем, первый петух на дворе должен быть первым всегда. Если он раз позволил вывалять себя в грязи и приобрел жалкий вид, ни один другой петух не будет его уважать. Мистер Оптимист и мистер Баттеруэлл, отлично знавшие, что Кросби разделали под орех, не могли подчиниться секретарю, с которым такое произошло.

– Да, кстати, Кросби, мне надо вам кое-что сказать, – объявил Баттеруэлл, заходя к нему почти сразу, как тот явился на службу после одинокого завтрака.

И он, обернувшись, закрыл дверь, которая прежде стояла незапертой.

Кросби, почти не думая, тотчас понял, о чем пойдет речь.

– Знаете ли вы… – начал Баттеруэлл.

– Давайте сядем, – сказал Кросби, опускаясь на свое место.

Если предстоит бой, он сумеет дать отпор, покажет себя лучше, чем на перроне. Баттеруэлл сел, чувствуя, что тем уменьшил свою власть. Надо было вызвать Кросби к себе. Человеку, когда он хочет сделать другому выговор, собственная атмосфера всегда на руку.

– Я не хочу придираться, – начал Баттеруэлл.

– Надеюсь, для этого нет причин, – сказал Кросби.

– Нет, нет. Я не говорю, что есть. Но мы в правлении думаем…

– Не продолжайте, Баттеруэлл. Если меня ждет что-то неприятное, я предпочту услышать это от правления. Так мне будет проще, честное слово.

– Любой разговор в правлении будет официальным.

– Ничего не имею против. Лучше уж официальный, чем неофициальный.

– Дело просто вот в чем: мы думаем, что вы слишком много на себя берете. Без сомнения, это проистекает из вашего желания сделать работу хорошо.

– И если я ее не сделаю, то кто сделает? – спросил Кросби.

– Правление вполне в силах справиться со всем, что ему надлежит. Послушайте, Кросби, мы с вами знакомы много лет, и не хотелось бы, чтобы мы ссорились. Я пришел к вам поговорить так, потому что для вас будет нехорошо, если какие-нибудь вопросы поднимут официальным порядком. Оптимиста нелегко рассердить, но вчера он был положительно вне себя. Вам стоит без обиды принять мои слова к сведению и немного умерить пыл.

Однако Кросби был не настроен молча принимать к сведению чьи-либо слова. Каждая частица его существа болела, и он рвался осыпать ударами все и вся.

– Я старался исполнить свой долг как можно лучше, мистер Баттеруэлл, – сказал он, – и уверен, что исполнял его хорошо. Я убежден, что знаю мое дело не хуже любого, кто станет меня учить. Если я делал больше, чем входит в мои обязанности, то лишь потому, что некоторые не выполняют своих.

Лицо его, когда он говорил, потемнело, и уполномоченный видел, что секретарь в ярости.

– Что ж, – произнес Баттеруэлл, вставая. – В таком случае я могу лишь поговорить с председателем, и он выскажет вам в правлении, что думает. На мой взгляд, вы глупите. Что до меня, я лишь хотел вам помочь.

И мистер Баттеруэлл вышел.

В тот же день Кросби пригласили в правление как обычно, между двумя и тремя часами. Это происходило каждый день, и Кросби час или два сидел с двумя из трех уполномоченных после того, как они подкрепят себя галетами и стаканом хереса. Сегодня дела разбирали всегдашним чередом, но Кросби чувствовал, что между ним и уполномоченными что-то изменилось. Они присутствовали в полном числе. Председатель отдавал распоряжения напыщенным тоном, чего не делал в хорошем расположении духа. Майор по большей части молчал, но взгляд его горел злорадным ехидством. Мистер Баттеруэлл был исключительно учтив и непривычно оживлен. Как только с рутинными делами покончили, мистер Оптимист поерзал в кресле, встал, затем снова сел. Глянул поверх очков на лежащую перед ним кипу бумаг, выбрал одну, снял очки, откинулся в кресле и начал свою маленькую речь.

– Мистер Кросби, – сказал он, – мы все очень признательны… чрезвычайно признательны за ваше служебное рвение.

– Спасибо, сэр, – ответил Кросби. – Я люблю свое дело.

– Именно, именно. Мы все это чувствуем. Однако мы думаем… если я скажу, что вы слишком много на себя берете, я, возможно, несколько преувеличу то, что мы думаем.

– Не преувеличивайте то, что думаете, мистер Оптимист.

Глаза Кросби, когда он это произнес, блеснули мимолетным торжеством, и глаза майора Фиаско тоже.

– О, разумеется, – ответил Оптимист. – В случае такого замечательного государственного служащего, как вы, лучше будет скорее преуменьшить любой упрек. Однако вы, разумеется, меня поняли?

– Боюсь, что не совсем, сэр. Если я не слишком много на себя беру, что я сделал такого, чего делать не следовало?

– Вы неоднократно давали указания по вопросам, по которым прежде должны были получить нашу резолюцию. Вот, например. – И он предъявил выбранную бумагу.

В данном случае секретарь определенно превысил свои формальные полномочия, поэтому не мог возразить, что сделал как лучше.

– Если вы хотите, чтобы я руководствовался только прямыми указаниями, я так и буду поступать, но мне кажется, вам это будет неудобно.

– Так будет гораздо лучше, – сказал Оптимист.

– Очень хорошо, – ответил Кросби, – так и будет.

И он тут же решил, что будет всячески портить кровь трем джентльменам в этой комнате. У него было для того довольно средств, но он знал, что ровно в той же мере будет портить кровь самому себе.

Все в его жизни было неладно, ничто не сулило ему удовлетворения. По пути со службы Кросби заглянул в «Себрайтс», но не нашел сил разговаривать о мелких событиях дня. Он пошел домой. Жена, хотя не лежала в постели, по-прежнему жаловалась на головную боль.

– Я весь день не выходила из дому, – сказала она, – и от этого мигрень разыгралась еще пуще.

– Я не знаю, как тебе выходить из дому, если ты не хочешь гулять пешком, – ответил он.

И больше они до самого обеда не обменялись ни словом.

Знай это все оллингтонский сквайр, думаю, он остался бы доволен тем, как наказан Кросби.