Мистер Кросби и его жена отправились в свадебное путешествие четырнадцатого февраля, а в Лондон вернулись под конец марта. Ничего особо примечательного для нашей истории за эти шесть недель не произошло, если не считать примечательными дни молодоженов у моря. Касательно этих дней могу сказать лишь, что Кросби был очень рад их окончанию. Отдыхать – тяжелый труд, но отдыхать, не имея ни малейшего занятия, – труд вдвойне тяжелый. Под конец марта они въехали в новый дом; будем надеяться, что леди Александрина не нашла его слишком холодным.

За это время Лили окончательно оправилась от болезни. Рецидива не произошло, никаких новых поводов тревожиться за ее здоровье не возникло. И тем не менее доктор Крофтс сказал, что, по его мнению, переезжать в новый дом на Благовещенье еще не стоит. Март – плохой месяц для выздоравливающих. Итак, к некоторому огорчению миссис Дейл, нетерпению Белл и гневным протестам самой Лили, у сквайра попросили разрешения остаться на апрель. Как сквайр принял эту просьбу и в чем согласился с доводами врача, будет рассказано в следующей главе-двух.

Тем временем Джон Имс продолжал свою лондонскую карьеру без особых радостей для себя или для дамы, провозгласившей себя царицей его сердца. Мисс Амелия Ропер кипела гневом, и обстановка на Бертон-Кресент опасно накалилась. Амелия заигрывала с мистером Крэделлом на глазах не только у Джона Имса, но и у миссис Лупекс. Джон Имс, дурачок, злился. Он больше всего на свете желал избавиться от Амелии и ее притязаний – настолько, что в иные минуты воображал различные драматические выходы. Он завербуется в армию. Он уедет в Австралию. Он пустит себе пулю в висок. Он «объяснится» с Амелией, назовет ее гадиной и скажет, что она ему ненавистна. Он примчится в Оллингтон и в отчаянии бросится к ногам Лили. Амелия отравляла ему жизнь. Тем не менее, когда она кокетничала с Крэделлом, Джонни злился и даже имел глупость заговорить на эту тему с другом.

– Разумеется, мне все равно, – начал он, – только мне кажется, ты выставляешь себя дураком.

– Я думал, ты хочешь от нее избавиться.

– Она для меня ничто, только знаешь ли…

– Что? – спросил Крэделл.

– Если бы я начал амурничать с той замужней женщиной, тебе бы это не понравилось. Вот и все. Ты намерен на ней жениться?

– Что?! На Амелии?

– Да, на Амелии.

– Ну уж нет.

– Тогда на твоем месте я бы от нее отстал. Она просто тебя морочит.

Совет Имса, возможно, был хорош, и действия Амелии он, вероятно, оценивал правильно, однако в том, что касается собственных интересов, он вел себя очень неразумно. Мисс Ропер, без сомнения, хотела возбудить в нем ревность и преуспела в этом, несмотря на то что он ее терпеть не мог и любил другую. У него не было желания любезничать с мисс Ропер. При всем своем искусстве она не сумела добиться от него и одного нежного слова в неделю. И все равно, когда она любезничала с другим, он досадовал. Не следует ли отсюда заключить, что Джон Имс все еще оставался глупым юнцом?

Лупексы по-прежнему обитали в доме на Бертон-Кресент, хотя их неоднократно просили съехать. Сколько бы миссис Ропер ни повторяла, что готова пожертвовать деньгами, которые задолжали ей беспокойные квартиранты, ей, естественно, было безумно жаль этих денег. Каждое требование съехать сопровождалось требованием заплатить; обычно в ответ мистер Лупекс отдавал небольшую часть суммы, и так продолжалось неделю за неделей. Уже наступил апрель, а мистер и миссис Лупекс по-прежнему жили у нее.

Имс не получал известий из Оллингтона со времени рождественского визита и последующего обмена письмами с лордом Де Гестом. Мать писала, что из Гестуикской усадьбы часто присылают дичь; отсюда Джонни мог заключить, что граф его не забыл. Однако о Лили он не знал ничего, за исключением слуха, что дамы из Малого дома переезжают в Гестуик – об этом говорила уже вся округа. Поначалу Джонни счел известие благоприятным; Лили, вырванная из оллингтонского великолепия, быть может, станет для него доступнее. Однако мало-помалу он разуверился в этой мечте и сказал себе, что его друг из усадьбы раздумал устраивать их брак. С Рождества прошло уже три месяца, пять месяцев – с тех пор, как Кросби разорвал помолвку. Уж конечно, такого негодяя за пять месяцев должны были забыть! Джонни ясно видел, что все надежды растаяли и лучше ему уехать в Австралию. Да, он уедет в Австралию, но прежде отлупит Крэделла за посягательства на Амелию Ропер. Таков был строй его мыслей в первую неделю апреля.

И тут пришло письмо от графа, совершенно переменившее чувства Джонни. Об Австралии он теперь думал как о пустой фантазии и даже на Крэделла уже почти не злился. Граф не только не забыл молодого друга, но и нашел для того союзника в этом деле куда более влиятельного. Сквайр одобрил брак Лили с Имсом.

Графское письмо гласило:

Гестуикская усадьба, 7 апреля 18***

Мой дорогой Джон!

Я сказал Вам написать мне снова, а Вы не написали. На днях я виделся с Вашей матушкой, а иначе мог бы подумать, что Вы умерли. Молодой человек обязательно должен писать, если ему сказали.

Упрек этот очень расстроил Имса, который не писал покровителю лишь из нежелания тому докучать. «Клянусь Богом, я буду писать ему каждую неделю, пока мои письма не набьют ему оскомину», – сказал себе Джонни, когда прочел вышеприведенное наставление о долге молодых людей.

А теперь я должен изложить Вам длинную историю. Я предпочел бы рассказать ее устно, но жестоко было бы томить Вас ожиданием. На днях я случайно встретил мистера Дейла, и он сказал, что был бы очень рад, если бы некая юная дама ответила согласием некоему моему молодому другу. Я спросил, что он думает за ней дать, и сквайр объявил, что готов выплачивать ей по сто фунтов, пока жив, и отписать четыре тысячи фунтов по завещанию. Я сказал, что готов сделать для молодого человека то же самое, но, поскольку двухсот фунтов в год вместе с Вашим жалованьем будет маловато, я увеличу свою долю до ста пятидесяти. Скоро Вас повысят, и на пятьсот фунтов в год Вы как-нибудь протянете, тем более что Вам не потребуется страховать свою жизнь. Я бы на Вашем месте для начала поселился где-нибудь возле Блумсбери-сквер – мне сказали, дома там отдают почти даром. В конце концов, что Вам до модного света? Осенью Вы сможете привозить жену сюда и немного охотиться. Я уверен, она не позволит Вам спать в лесу на земле.

Однако заполучить даму Вам предстоит самому. Как Вы понимаете, ей никто ничего не говорил, а если говорили, я об этом не знаю. Сквайр на Вашей стороне, вот и всё. Удастся ли Вам выбраться сюда на Пасху? Передайте старому Баффлу, с поклоном от меня, что Вы мне нужны. Если хотите, я ему напишу. Мы когда-то были знакомы, хотя не могу сказать, что он мне очень симпатичен. Очевидно, Вы не сможете заполучить мисс Лили, не видя ее, разве что решите ей написать, а, по мне, это была бы плохая затея. Лучше приезжайте ухаживать за нею по старинке. Нет надобности говорить, что леди Джулия будет счастлива Вас видеть. После случая на вокзале Вы – ее фаворит. Она восхищается этим Вашим подвигом даже больше, чем историей с быком.

Итак, дорогой мой, теперь Вы знаете все, и я очень обижусь, если не получу от Вас скорого ответа.

Ваш искренний друг

Имс прочитал это письмо за рабочим столом. От изумления и радости он почти не понимал, где находится и что должен делать. Неужели дядюшка Лили не только одобрил этот брак, но и пообещал племяннице целое состояние? В первые минуты Джонни казалось, что все помехи на пути к счастью устранены и ничто не отделяет его от блаженства, о котором он доселе не смел и мечтать. Затем он подумал о щедрости графа и едва не разрыдался. Он чувствовал, что не в силах принудить свой разум мыслить, а руку – писать. Не знал, вправе ли принять такую денежную щедрость от кого бы то ни было из живущих, и почти уверил себя, что должен отклонить графское предложение. Что до денег сквайра, тут у него сомнений не было. Все, что девушке дают в приданое, мужчина принять может.

Он решил, что, безусловно, ответит графу, притом немедленно. Не уйдет со службы, пока не напишет письмо. У друга не будет повода для новых упреков такого рода. Тут он снова вспомнил, как несправедлив был укор, как будто сейчас это имело хоть какое-нибудь значение. Однако наконец его мысли обратились к главному вопросу. Выйдет ли за него Лили? Осуществление всего целиком зависело от ее чувств, и, когда Джонни об этом вспомнил, сердце у него упало. И терзался он не только обычными сомнениями молодого влюбленного – страхом и трепетом, происходящими из робости зеленого юнца, но и мыслью, что история с Кросби станет неодолимой преградой. Он едва ли понимал по-настоящему, как страдала Лили, но предполагал, что такие раны могут не затянуться и за пять месяцев. Дозволит ли она ему исцелить ее раны? И тут робость вместе с сознанием собственного ничтожества придавили его к земле. Что он может дать такой девушке, как Лилиан Дейл?

Боюсь, корона не много получила в тот день за жалованье, которое выплачивало Джону Имсу. Впрочем, в прошлом он настолько оправдывал это жалованье, что все в ведомстве подоходного налога прочили ему скорое повышение, к большой зависти Крэделла, Фишера и других его нынешних товарищей. Причем место, которое сулили Джону, у клерков считалось земным раем. Он, утверждали слухи, станет личным секретарем первого уполномоченного. Это значило, что его переведут из канцелярии – большой комнаты без ковра, где он сидел за одним столом с другим клерком, чувствуя, что они унизительно пристегнуты друг к другу, – так, наверное, ощущают себя гончие в смычке. Человек двенадцать-четырнадцать сидели в этой комнате как сельди в бочке. В час дня им приносили большие оловянные чайники, что придавало помещению вид отнюдь не аристократический. Старший в комнате, некий мистер Мил, был клерк старой школы, скучный, медлительный и неприметный. Он жил по дальнюю сторону Ислингтона и за пределами конторы ни с кем из младших собратьев не общался, а те считали, что он задает канцелярии дурной тон. Вдобавок здешние клерки частенько получали нахлобучки – весьма чувствительные нахлобучки – от главного письмоводителя по фамилии Ласки; он занимал куда более высокое положение, чем описанный ранее джентльмен, хоть и был моложе его годами. Он, шаркая войлочными туфлями, быстрыми шажками входил из своего кабинета по соседству и с таким видом, будто государственная служба сейчас рухнет, разражался гневными речами, от которых кое-кого начинало трясти. Волосы у него всегда были зачесаны строго назад, глаза всегда широко открыты, а в руках он обычно держал толстую книгу регистрации писем, заложенную пальцем на определенном месте. Книга была почти что слишком для него тяжела, и он шваркал ее на стол тому или другому молодому человеку со звуком, который от частого повторения сделался для всех ненавистен.

Из-за каких-то старых обид он и мистер Мил друг с другом не разговаривали, поэтому уличенный в ошибке молодой человек всякий раз адресовал мистера Ласки к его недругу.

– Я ничего об этом не знаю, – говорил Мил, не поднимая глаз.

– Я обязательно пожалуюсь правлению, – отвечал мистер Ласки и, забрав толстую книгу, шаркал к двери.

Иногда он и впрямь жаловался правлению. Тогда его, мистера Мила и двух-трех провинившихся клерков вызывали к начальству. Обычно дело заканчивалось ничем. Провинившимся клеркам делали предупреждение. Один уполномоченный говорил наедине с мистером Милом, другой – наедине с мистером Ласки. Затем, отпустив обоих, они перебрасывались привычными шуточками, что Ласки опять неласков, а Мил, как всегда, мил. Однако так было в прежние счастливые дни до сэра Раффла Баффла.

Поначалу все было даже забавно, но в последнее время Джон Имс от этого устал. Его раздражал мистер Ласки и большая книга, посредством которой мистер Ласки вечно пытался уличить его в каком-нибудь служебном грехе, и ему уже не смешно было стравливать Мила и Ласки. Впервые услышав от второго секретаря правления, что сэр Раффл думает взять его личным секретарем, и вспомнив уютный кабинетик, застланный ковром, с кожаным креслом и отдельным умывальником, а также о том, что должность даст ему прибавку в сто фунтов и откроет путь к дальнейшему повышению, Джонни возликовал. Однако были и некоторые минусы. Нынешний личный секретарь, служивший еще у прежнего главного уполномоченного, отказался от этого рая, потому что голос сэра Раффла сделался для него невыносим. По его словам, сэр Раффл требовал от личного секретаря рабского подобострастия, и Джон сомневался, что сможет исполнять эту должность.

– И с какой стати ему выбрать меня? – спросил он второго секретаря.

– Мы это обсуждали, и, мне думается, он предпочитает вас остальным кандидатам.

– Он очень сурово выговорил мне за историю на вокзале.

– Думаю, с тех пор он узнал о вас кое-что еще. Если не ошибаюсь, ему написал ваш друг, лорд Де Гест.

– Вот оно что! – воскликнул Джонни, начиная понимать, что значит иметь в друзьях графа. С начала их знакомства он старательно избегал упоминать лорда Де Геста в разговорах на службе, однако ему ежедневно давали понять, что об их близости помнят и придают ей немалое значение.

– Но он такой грубиян, – сказал Джонни.

– Ничего страшного, – ответил его друг второй секретарь. – Собака лает – ветер носит, а лишняя сотня в год еще никому не помешала.

Имс в то время не ждал от жизни ничего хорошего и склонялся к мысли отказаться от места, буде его предложат. Тогда он еще не получил графского письма, теперь же оно лежало перед ним в выдвинутом центральном ящике стола, где Джон, откинувшись на стуле, по-прежнему его видел, а потому вся картина представала ему в новом свете. Уж конечно, мужу Лилиан Дейл пристало иметь отдельный кабинет с ковром и креслом, а дополнительная сотня сразу поднимет его доход до суммы, упомянутой графом. Однако дадут ли ему отпуск на Пасху? Если он согласится стать личным секретарем сэра Раффла, то поставит это условием.

Тут дверь отворилась, и в комнату очень быстрыми семенящими шажками прошаркал мистер Ласки. Он остановился прямо напротив Джонова стола и грохнул перед ним книгу регистрации писем еще до того, как Джон успел задвинуть ящик с бесценным письмом.

– Что у вас в ящике, мистер Имс?

– Личное письмо, мистер Ласки.

– А, личное письмо! – повторил мистер Ласки, совершенно уверенный, что в ящике у молодого клерка роман; однако сказать так он не решился. – Мистер Имс, я пол-утра искал письмо в адмиралтейство, а вы поместили его на букву «С»!

Сторонний наблюдатель, слыша тон мистера Ласки, уверился бы, что эта чудовищная оплошность поставила под удар все ведомство подоходного налога.

– Сомерсет-хауз, – попытался оправдаться Джонни.

– Пфа! Сомерсет-хауз! Половина лондонских ведомств…

– Вам лучше спросить мистера Мила, – сказал Имс. – Это было сделано по его особому указанию.

Мистер Ласки глянул на мистера Мила. Мистер Мил упорно смотрел в стол.

– Мистер Мил знает про учет все, – продолжал Джонни. – Он у нас в ведомстве главный дока во всем, что касается учета.

– Нет, мистер Имс, – сказал мистер Мил, который симпатизировал Джону Имсу и всем сердцем ненавидел мистера Ласки. – Но я считаю, что в целом учет в канцелярии ведется очень хорошо. Просто некоторые не умеют искать письма.

– Мистер Имс, – начал мистер Ласки, по-прежнему гневно указуя перстом на преступную «С». Речь его предназначалась для всей канцелярии и должна была совершенно уничтожить старого мистера Мила, – если вы до сих пор не знаете, что слово «адмиралтейство» начинается на «А», а не на «С», то вам многое еще предстоит усвоить такого, что вы должны были выучить еще до прихода на службу. Сомерсет-хауз не ведомство. – Тут он повернулся ко всей канцелярии и повторил последние слова, как будто желал, чтобы все клерки зарубили их себе на носу. – Это не ведомство. Казначейство – ведомство, и министерство внутренних дел – ведомство, министерство по делам Индии – ведомство…

– Нет, мистер Ласки, – возразил молодой клерк из другого конца комнаты.

– Вы отлично понимаете, о чем я. Министерство по делам Индии – ведомство.

– Министерство главнее ведомства, сэр.

– Не важно. Но как можно пробыть на службе три месяца – я уж не говорю три года – и считать Сомерсет-хаус ведомством, моему пониманию недоступно. Если вам дали неверные указания…

– Нам об этом сообщат, – ответил Имс. – Мистер Мил составит памятную записку.

– Ничего подобного я делать не стану, – сказал мистер Мил.

– Если вам дали неверные указания… – повторил мистер Ласки, косясь на мистера Мила, но тут дверь отворилась, и курьер вызвал Джонни к по-настоящему большому начальству:

– Мистера Имса просят к сэру Раффлу.

Джонни тут же вскочил, оставив мистера Ласки с его толстой книгой перед своим столом. Мы не можем задержаться и узнать, как дальше бушевала война в канцелярии, поскольку должны последовать за нашим героем к сэру Раффлу Баффлу.

– А, Имс… да, – сказал сэр Раффл, поднимая глаза от стола. – Подождите полминутки, хорошо?

И он продолжил заниматься бумагами, словно боялся, что любое промедление будет губительно для страны в целом.

– А, Имс… э… да, – повторил он, резким движением отодвигая документ, на котором что-то писал. – Мне сказали, вы хорошо знаете работу нашего ведомства.

– Отчасти, сэр, – ответил Имс.

– Отчасти. Что ж, чтобы служить у меня, вам надо будет узнать ее целиком. И заниматься ею со всем рвением. Вы знаете, что Фитцговард от меня уходит?

– Слышал, сэр.

– Отличный молодой человек, хотя, возможно, не… но не будем об этом. Труды оказались для него тяжеловаты, и он возвращается в канцелярию. Как я понял, лорд Де Гест – ваш друг?

– Да, безусловно. Он очень ко мне добр.

– Что ж. Я знаком с графом много лет… очень много лет. И когда-то мы были довольно близки. Быть может, он упоминал меня в разговорах с вами?

– Да, сэр Раффл.

– Мы когда-то были близки, но, знаете, время идет… Он деревенская мышь, я – городская. Ха-ха-ха! Можете передать ему эти мои слова. На меня он не обидится.

– Конечно, нисколько, – сказал Имс.

– Обязательно передайте, когда его увидите. Я всегда уважал графа, очень уважал и, можно сказать, любил. И теперь, Имс, как вы смотрите на то, чтобы занять место Фитцговарда? Работа тяжелая, скажу честно. Работа, без сомнения, будет очень тяжелой. Я значительно глубже вникаю в дела, нежели мои предшественники; прямо говорю вам, что меня отправили сюда, поскольку нужен был человек, который этим займется.

Голос сэра Раффла с каждым словом становился все более резким и скрипучим. Имс начал думать, что Фитцговард поступил мудро.

– Я намерен исполнять свой долг и того же жду от моего личного секретаря. Однако, мистер Имс, я никогда человека не забываю. Хорош он или плох, я его не забываю. Полагаю, вас не смущают поздние часы?

– Приходить на службу поздно? Я ничуть не против.

– Задерживаться допоздна. До шести или семи часов, если потребуется. Подналечь плечом, если телега увязнет. Я так делаю всю жизнь. Они знали, кого назначают на эту должность. Меня всегда отправляли на самые тяжелые участки. Будь на гражданской службе почасовая оплата, я получал бы больше всех. Если вы займете свободное кресло в соседнем кабинете, вы поймете, что это не шутки. Я считаю, что по справедливости должен вас предупредить.

– Я могу работать не хуже любого другого, – ответил Имс.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо. Держитесь этого правила, и я вас не забуду. Мне приятно будет иметь подле себя друга моего старого приятеля графа Де Геста. Передайте ему эти мои слова. А теперь можете сразу и приступать. Фитцговард здесь. Идите к нему, а ровно через четверть часа загляните ко мне вместе. Я очень пунктуален, очень, поэтому и вы должны быть пунктуальны.

– Сэр Раффл, мне надо попросить вас об одном одолжении, – сказал Джонни.

– О каком?

– Мне очень нужен отпуск на Пасху, две или три недели. Я хотел бы уехать примерно через десять дней.

– Трехнедельный отпуск на Пасху, как раз когда откроется парламент! Для личного секретаря такое невозможно.

– Но это очень важно, сэр Раффл.

– Исключено, Имс. Исключено.

– Это почти вопрос жизни и смерти.

– Жизни и смерти. И что же вы такое собрались делать? – При всем своем величии и общенациональном значении сэр Раффл был очень любопытен к жизни мелких людишек.

– Не могу точно вам сказать, потому что сам не знаю твердо.

– Тогда не городите чепухи. Я не могу отпустить личного секретаря в такое время года. Просто не могу. Служба такого не допускает. Вы не имеете права уезжать в это время. Личные секретари всегда берут отпуск осенью.

– Я хотел бы взять отпуск осенью, но…

– Исключено, мистер Имс.

Джон Имс рассудил, что пришло время дать выстрел из большого орудия. Ему этого очень не хотелось, но, как он сказал себе, иногда необходимо пускать в ход тяжелую артиллерию.

– Сегодня утром я получил письмо от лорда Де Геста, и он очень настаивает, чтобы я был у него на Пасху. Это по делу. Он сказал, что в случае затруднений сам вам напишет.

– Напишет мне, – повторил сэр Раффл, очень не любивший, когда кто-нибудь, пусть даже граф, позволял себе с ним вольничать.

– Разумеется, я не стану его об этом просить. Но, сэр Раффл, если бы я остался там, – и Джонни кивнул в сторону канцелярии, – то мог бы взять отпуск в апреле. А поскольку дело чрезвычайно важно и для меня, и для графа…

– Что же это может быть такое? – спросил сэр Раффл.

– Дело чрезвычайно личное, – ответил Джон Имс.

Сэр Раффл понял, что с ним торгуются, и скроил очень недовольную мину. Молодой человек согласен стать его личным секретарем только на определенных условиях!

– Что ж, идите сейчас к Фитцговарду. Я не могу терять весь день на разговоры.

– Но мне можно будет уехать на Пасху?

– Не знаю. Будет видно. Но хватит стоять и разговаривать.

Джон Имс ушел к Фитцговарду и выслушал его поздравления.

– Надеюсь, тебе понравится, когда тебя дергают звонком, как слугу, потому что он вечно трезвонит в колокольчик. И орет так, будто ты глухой. Тебе придется отказаться от всех приглашений на обед, потому что, хотя делать особо нечего, он в жизни тебя не отпустит. Думаю, его никто не приглашает обедать, вот он и торчит тут до семи. И тебе придется писать всяческое вранье про больших людей. А еще иногда, если он отсылает Рафферти по своим личным делам, он будет просить тебя принести его ботинки.

Рафферти был курьером главного уполномоченного.

Следует, правда, помнить, что то был отчет из уст уходящего недовольного секретаря. «Ни у кого не требуют приносить ботинки, – сказал себе Джон Имс, – если он не покажет, что с ним такое пройдет». И он мысленно принял твердое решение касательно обуви сэра Раффла.