Четырнадцатого февраля в Лондоне стояла такая же зимняя стужа, как в Оллингтоне, может быть, даже более тоскливая в своей серой зябкости. Тем не менее леди Александрина, выходя из кареты и вступая под своды церкви Святого Иакова в одиннадцать часов утра, сияла всем великолепием, какое мог придать ей подвенечный наряд.

В конце концов решили, что венчаться они будут в Лондоне. По многим причинам устроить свадьбу в замке Курси было бы куда удобнее. Все члены семейства Де Курси собрались в родовом гнезде и могли бы присутствовать на церемонии без хлопот и расходов. К тому же замок был согрет жизнью, а многолюдные проводы невесты с участием арендаторов и слуг придали бы бракосочетанию аристократически-патриархальный флер, по крайней мере в глазах Кросби. И даже леди Де Курси вынуждена была признать, что дом на Портман-сквер очень холодный, а значит, холодной будет и свадьба – никакой надежды на блистательное светское событие, о котором «Морнинг пост» расскажет в самых восторженных выражениях. Однако в замке Курси на свадьбе присутствовал бы граф, а в Лондон он ради такой цели точно бы не поехал.

Граф в те дни вел себя ужасно, и Александрина, чьи беседы с будущим мужем сделались более доверительными, говорила о нем как о людоеде, от которого невозможно скрыться совсем, но следует по возможности ускользать с помощью мелких хитростей, обращая себе на пользу удачные стечения обстоятельств. Кросби несколько раз пытался намекнуть, что не боится людоеда, поскольку в будущем может держаться вдали от его зловещих владений.

– Он не приедет ко мне в наш новый дом, – сказал он своей нареченной с некоторой даже нежностью.

Однако такому взгляду леди Александрина воспротивилась. Упомянутый людоед не только ее отец, но и благородный пэр, и она не может согласиться ни с чем, что поставит под угрозу их будущие отношения с графом и с аристократическим кругом в целом. Ее отец, безусловно, людоед, страшный для всех, кто окажется рядом, но разве не лучше быть рядом с графом-людоедом, чем вдали от графов вообще? Таким образом, она дала Кросби понять, что людоеда придется терпеть.

И тем не менее великим делом было избежать его присутствия на свадьбе. Он говорил бы ужасные вещи – настолько ужасные, что неизвестно, стерпел ли бы такое жених. С тех пор как граф узнал о происшествии на вокзале, он то и дело по поводу и без повода злорадно упоминал, как поколотили его будущего зятя. Леди Де Курси взяла сторону Кросби, говорила, что партия для ее дочери хорошая, и посмела как-то сказать при муже, что Кросби человек светский. Теперь граф с мерзкой ухмылкой осведомлялся, много ли светского лоска добавило жениху приключение на Паддингтонском вокзале. Кросби, которому этого не пересказывали, предпочел бы свадьбу в деревне. Однако графиня и леди Александрина такого допустить не могли.

Граф наложил запрет на любые траты, и графиня по необходимости истолковала это как запрет на лишние траты.

– Никто еще не измыслил, как выдать девушку замуж совсем без расходов, – сказала она старшей дочери.

– Я бы правда постаралась издержать как можно меньше, – ответила леди Амелия. – Понимаете, мама, тут есть обстоятельства, из-за которых лучше не привлекать к свадьбе особого внимания. История с той девушкой… и потом драка на вокзале. Я правда считаю, все нужно сделать как можно тише.

Благоразумие леди Амелии было неоспоримо, и мать его признавала. Однако нарочито тихая свадьба самой этой нарочитостью даст столько же пищи для пересудов, что и торжество на широкую ногу.

– Зато обойдется куда дешевле, – сказала Амелия.

Итак, постановили, что свадьба будет очень тихой.

На это Кросби охотно согласился, хоть и остался недоволен тем, как графиня изложила ему свои взгляды.

– Адольфус, нет надобности говорить вам, как довольна я этим браком. Моя дорогая девочка считает, что будет с вами счастлива, а чего еще мне желать? Я сказала и ей, и Амелии, что не честолюбива, и позволила обеим поступать, как им угодно.

– Надеюсь, они себе угодили, – сказал Кросби.

– Я в этом не сомневаюсь, но тем не менее… не знаю, сумела ли я выразиться понятно?

– Вполне, леди Де Курси. Если бы Александрина выходила за старшего сына маркиза, ваш кортеж, следующий в церковь, был бы длиннее, чем это необходимо в моем случае.

– Вы так странно выражаетесь, Адольфус.

– Мы с вами друг друга поняли, и это главное. Уверяю вас, что мне вообще не нужен кортеж. Меня бы вполне устроило, если бы мы с Александриной вошли под руку, как пастушок с пастушкой, а роль посаженого отца исполнил причетник.

Мы можем сказать, что он куда охотнее остался бы свободным человеком, но о таком избавлении мечтать было поздно.

И леди Амелия, и мистер Гейзби давно поняли, что Кросби жестоко раскаивается в своем решении. Гейзби осторожно заметил жене, что его благородная свояченица готовит себе ужасную жизнь.

– Он привыкнет и успокоится, – ответила леди Амелия, думая, возможно, о собственном опыте.

– Не уверен, дорогая. Что-то в его глазах мне подсказывает, что он может быть очень жесток к женщине.

– Все зашло так далеко, что уже ничего не изменить, – ответила леди Амелия.

– Да, наверное.

– И я хорошо знаю сестру; она и слушать о таком не станет. Я правда думаю, что все у них будет хорошо, когда они друг к другу притрутся.

Мистер Гейзби, у которого тоже был собственный опыт, не очень-то на такое надеялся. Семейная жизнь его устраивала, поскольку он женился по расчету; расчет этот оказался верен, и Гейзби готов был принять сухой остаток. Так он успешно поступал всю жизнь. В доме его жена царила безраздельно, и он не оспаривал ее власть. Однако никакие ее усилия – захоти она такие усилия приложить – не заставили бы его тратить больше двух третей дохода. И тут она тоже его власть не оспаривала, уподобляясь в этом мужу. Но можно ли ожидать, что мистер Кросби и леди Александрина будут столь же мудры и гибки?

– Во всяком случае, теперь уже ничего не изменишь, – сказала леди Амелия, ставя точку в разговоре.

И все же в последний момент свадьбу попытались сделать пышной. Кто не знает, как задуманный скромный ужин у недавно поженившейся пары (жареный морской язык и баранья нога) превращается в потуги на банкет с несколькими переменами блюд – бульон, картофельные шарики к рыбе (успевшие, увы, остыть), ярко-алое желе и нежно-розовое мороженое, которые в последних судорогах честолюбия заказывают из ближайшей кухмистерской?

– Мы не можем обойтись только кухаркой и Сарой.

Так начался разговор, и муж возразил:

– Если Фиппс и Даудни готовы ужинать бараниной, я буду им очень рад, а если нет, пусть сидят дома. И можешь заодно позвать сестру Фиппса, просто чтобы тебе было с кем уйти в гостиную.

– Я предпочла бы уйти одна, потому что смогу почитать.

(Или вздремнуть, добавим мы.)

Однако муж сказал, что ей будет одиноко, и сестру Фиппса пригласили. Затем обед усложнился до упомянутых дорогих желе, заказанных в последних судорогах. И муж, и жена чувствовали, что куда лучше было бы обойтись бараньей ногой. Если бы картофельные шарики не разносил специально нанятый официант, а простую баранину с горячей картошкой подала мисс Фиппс горничная Сара, мисс Фиппс не улыбалась бы так деревянно на обращенные к ней слова молодого Даудни. Всем было бы куда веселее. «Еще баранины, Фиппс?» Какие приятные звуки! Но все мы знаем, что такое невозможно. Мой молодой друг думал скромно посидеть с друзьями, но ужин вышел из повиновения и затребовал картофельных шариков и фигурных желе из кухмистерской. То же произошло и со свадьбой Кросби.

Невеста должна приехать в правильно украшенной карете, и форейторам надо вручить свадебные подарки. Так одно прибавлялось к другому, и замысел рос – не до внушительного размаха и не до грандиозного, оправдывающего усилия пустить пыль в глаза. Хорошо приготовленные крокеты-риссоль, поданные горячими, вкусны. На роскошной свадьбе, где все продумали и обо всем позаботились, очень приятно побывать. Упаси нас Бог остаться без таких свадеб! Но судорожные потуги, совершаемые вопреки благоразумию и с внутренним сознанием провала, – их точно надо избегать и на свадьбах, и на ужинах, и во всех прочих житейских делах.

Были подружки невесты, и был завтрак. И Маргаретта, и Розина приехали для такого случая в Лондон, а также их кузина, мисс Грешем, чей отец жил в том же графстве. Мистер Грешем был женат на сестре лорда Де Курси, так что затребовали и его – на роль посаженого отца, поскольку графа (как сообщила короткая газетная заметка) удерживал в замке Курси его старый наследственный враг, подагра. Добыли и четвертую подружку невесты, так что получилась свадебная свита, хоть и не такая большая, как принято в свете. Перед церковью стояли всего три или четыре кареты, но даже три или четыре – это уже что-то. Из-за холода на яркие шелка дам мучительно было смотреть. Девушка должна быть очень юной, чтобы хорошо выглядеть в легком платье морозным утром, а подружки на свадьбе леди Александрины не отличались юностью. У леди Розины покраснел нос. Леди Маргаретта очень озябла и явно очень злилась. Мисс Грешем была скучной и вялой, а Досточтимая мисс О’Флайерти, четвертая подружка, дулась, поскольку обнаружила, что ее пригласили участвовать в столь жалкой церемонии.

Однако бракосочетание совершилось, и Кросби мужественно его перенес. С ним были Монтгомери Доббс и Фаулер Пратт, и, надо надеяться, это дало ему некоторую надежду, что не все окончательно от него отвернулись, что он не вручил себя в полную власть Де Курси связанным по рукам и ногам. Именно это чувство его угнетало, а также другое, родственное первому, – что если он взбунтуется против Де Курси, то останется совершенно одинок.

– Да, я пойду, – сказал Фаулер Пратт Монтгомери Доббсу. – Я стараюсь по возможности не бросать друзей. Кросби повел себя как мерзавец и как дурак; он знает, что я так думаю. Но не вижу причин из-за этого от него отворачиваться. Он меня позвал, и я пойду.

– И я тоже, – сказал Монтгомери Доббс. Он считал, что не ошибется, поступая так же, как Фаулер Пратт, к тому же помнил, что Кросби как-никак женится на графской дочери.

После венчания был завтрак, на котором с величавой грацией председательствовала графиня. В церковь она не поехала, рассудив, без сомнения, что лучше исполнит роль радушной хозяйки, если ей не продует поясницу. На другом конце стола сидел мистер Грешем, муж ее золовки, которому поручили произнести необходимый тост и необходимую речь. Досточтимый Джон присутствовал на завтраке и говорил всяческие гадости о сестре и зяте, поскольку ему не позволили занять второе председательское место. Однако Александрина заявила, что не доверит брату говорить речь. Досточтимый Джордж прийти отказался, потому что герцогиня не позвала его жену.

– Пусть Мария неумна и все прочее, – сказал Джордж, – но она моя жена. И у нее есть то, чего нет у них. Любишь меня, люби и мою собаку, знаете ли.

И он остался в Курси – очень благоразумно, я считаю.

Александрина хотела уехать до завтрака, и Кросби не отказался бы сбежать как можно раньше, однако графиня сказала дочери, что если та не останется на завтрак, то завтрака не будет вовсе, да и свадьбы по существу – одно лишь венчание. Большому приему отъезд молодоженов не помешал бы, однако графиня чувствовала, что их маленькое торжество не будет выглядеть настоящим, если не предъявить гостям закланного тельца. Итак, Кросби и леди Александрина Кросби выслушали речь мистера Грешема, в которой тот предрекал молодой чете счастье и благополучие, на земле почти невозможные. Его молодой друг Кросби, с которым он имел честь сегодня познакомиться, известен как подающий большие надежды столп государства. Изберет ли он парламентскую карьеру или останется на службе, его в любом случае ждут слава и процветание. Что до любезной племянницы, которая ныне вступает на прекраснейшую и достойнейшую женскую стезю, она не могла сделать лучшего выбора. Она предпочла богатству талант (так сказал мистер Грешем) и обретет достойную награду. В том, что она будет вознаграждена по заслугам, хочет того или нет, мистер Грешем был, несомненно, прав. Затем Кросби произнес ответную речь – куда лучше, чем девять из десяти мужчин в его положении, – и на этом все завершилось. Больше никому говорить не дали, и через полчаса почтовая карета уже везла молодых на вокзал. Медовый месяц им предстояло провести в Фолкстоне. Поначалу они думали заехать туда по пути в Париж, но от Парижа, как и от заграницы вообще, мало-помалу отказались.

– Я совершенно не хочу во Францию, мы там столько раз бывали, – заметила Александрина.

Она хотела в Неаполь, но Кросби сразу объявил, что это исключено. Он должен с первого дня их совместной жизни беречь каждый шиллинг. На это родственники невесты возражать не стали. Леди Амелия объяснила сестре, что на медовый месяц надо потратить не больше, чем если бы они уже зажили своим домом. Без некоторых существенных расходов, конечно, не обойтись. С новобрачной должна быть хорошо одетая горничная. Номер в фолкстонском отеле необходимо снять большой и на втором этаже. На все время там для Александрины надо нанять карету, однако на том, что не видно стороннему взгляду, надлежит всячески экономить. Избави нас Бог от бедности тех, кто при скудных средствах хочет казаться богачами! Вот уж воистину гробы повапленные!

С помощью небольшой взятки Кросби заполучил для себя и жены все купе. Устроив Александрину на сиденье и укутав ее для тепла, он сел напротив и вспомнил, что еще ни разу не был с нею наедине. Они часто вместе танцевали и между фигурами на короткое время оставались рядом. Он любезничал с нею в переполненных гостиных и раз в замке Курси улучил минутку сказать, что хочет на ней жениться, хоть и помолвлен с Лилиан Дейл. Однако они никогда не гуляли часами, как он с Лили. Он не беседовал с нею о правительстве, политике и книгах, она никогда не говорила с ним о поэзии, религии, о своих маленьких обязанностях и радостях. Кросби был знаком с леди Александриной шесть или семь лет, но не узнал ее так, как узнал Лили за два месяца. Да и узнает ли он ее так хоть когда-нибудь?

И теперь, когда она стала его женой, о чем с нею говорить? Они должны быть друг для друга всем, одним телом и одной душой по гроб жизни. Но с чего начать? Соединил ли их священник своим благословением так, что от Кросби теперь ничего не требуется? Напротив сидит жена, плоть от его плоти, и что он ей скажет? Устроившись на сиденье и накрыв себе колени краем меховой полости, которой укутал Александрину поверх ее шалей, он подумал, насколько легче было бы говорить с Лили. И Лили сразу откликнулась бы всем сердцем и всей душой на любую пришедшую ему в голову мысль. В этом она и впрямь была бы его женой – женой, мгновенно входящей в умственную сферу мужа. Заговори он о службе, Лили охотно поддержала бы разговор, но Александрина еще ни разу не спрашивала его про служебную жизнь. Будь у него заранее составлен план на завтрашнее счастье, Лили тут же подхватила бы обсуждение, но Александрину такие пустяки не занимали.

– Тебе удобно? – спросил он наконец.

– О да, вполне, спасибо тебе. Кстати, где моя туалетная шкатулка?

Этот вопрос был задан с некоторым жаром.

– Она под тобой. Можешь использовать ее как скамеечку для ног.

– О нет, так она может поцарапаться. Я боялась, что Ханна ее потеряет.

Наступило молчание, и Кросби вновь задумался, что сказать жене.

Мы все знаем старый совет, как вести себя в таких обстоятельствах, и кому естественнее всего воспользоваться этим советом, если не свежеиспеченному мужу? Итак, он взял жену за руку и притянул себе.

– Не помни́ мою шляпку, – сказала Александрина, поскольку вагон тряхнуло, когда он ее целовал.

Не думаю, чтобы он снова поцеловал новобрачную, прежде чем благополучно выгрузил в Фолкстоне и ее самое, и ее шляпку. Сколько раз он целовал бы Лили и с каким счастливым лицом она укоряла бы его за смятый головной убор, который к концу путешествия имел бы такой плачевный, но такой очаровательно мятый вид! Однако Александрина настолько пеклась о шляпке, что не хотела даже притвориться счастливой.

Так что Кросби сидел молча, пока поезд не въехал в туннель.

– Ненавижу туннели, – сказала Александрина.

Он подумал было вновь притянуть ее к себе, ошибочно полагая, что туннель дает такую возможность. Вся поездка была бы одной долгой возможностью, желай он того, но его жена ненавидела туннели, и Кросби отдернул руку. Пальчики Лили ждали бы его касания. Кросби не мог прогнать эту мысль.

В саквояже у него лежал свежий номер «Таймс», Александрина взяла с собой роман. Оскорбится ли она, если он достанет газету? Мили тянулись очень медленно, до Фолкстона оставался еще час. Кросби мечтал о «Таймс», но решил, что не будет читать, если жена не начнет первой. Александрина тоже помнила про свою книгу, но была от природы терпеливее его и думала, что в таком путешествии читать, наверное, неприлично. Поэтому она сидела спокойно, устремив взгляд на багажную сетку над головой мужа.

Наконец он не выдержал и заговорил, намереваясь быть очень нежным и серьезным.

– Александрина, – начал Кросби, и будь ее ухо настроено на его интонации, она бы сразу поняла, как он серьезен и нежен. – Александрина, мы с тобой сегодня совершили очень важный шаг.

– О да, – ответила она.

– Я уверен, мы сумеем сделать друг друга счастливыми.

– Да, надеюсь.

– Все получится, если мы будем серьезно об этом думать и помнить, в чем состоит наш долг.

– Да, наверное. Я только надеюсь, что дом не окажется уж слишком холодным. Он совсем новый, а я так легко простужаюсь. Амелия говорит, там будет очень холодно, но она с самого начала была против этого места.

– С домом все будет хорошо, – сказал Кросби, и даже нечуткая Александрина различила нотку недовольства в голосе своего повелителя.

– Я только повторила тебе слова Амелии, – ответила она.

Будь его женой Лили и заговори он с ней об их будущей жизни и взаимных обязанностях, с каким жаром она поддержала бы разговор! Она встала бы перед ним на колени в купе и, глядя ему в лицо, поклялась стараться изо всех сил… изо всех сил, сколько их у нее есть. И с какой искренней внутренней решимостью намеревалась бы она исполнить клятву! Об этом Кросби думал сейчас, хотя и знал, что думать об этом нельзя. Через пятнадцать минут он все же достал газету, и Александрина, глядя на него, вытащила свой роман.

Он достал газету, но не мог сосредоточиться на политике. Не совершил ли он чудовищную ошибку? Что даст ему в жизни это пустое существо, которое сидит сейчас напротив него? Не ужасно ли он наказан? И не по заслугам ли? Да, наказание было и впрямь ужасное. И не потому лишь, что он женился на женщине, неспособной понять высокие обязанности супружеской жизни, но и потому, что сам он умел оценить женщину, их понимающую. Он был бы счастлив с Лили Дейл, отсюда мы можем заключить, что он будет очень несчастлив с леди Александриной. Женясь на таких, как леди Александрина Де Курси, некоторые приобретают ровно ту вещь, какая им нужна. Так было с Мортимером Гейзби, когда тот женился на ее сестре. Мисс Гризельда Грантли, ныне леди Дубелло, хотя была похолоднее и поумнее леди Александрины, принадлежала к той же категории, однако, женившись на ней, лорд Дубелло приобрел вещь, которая подходила ему как нельзя лучше – если только жестокий свет позволит ему эту вещь сохранить. Именно здесь Кросби ошибся сильнее всего – он увидел и оценил лучшее, но избрал для себя худшее. За неделю в замке Курси, сразу после второго визита в Оллингтон, он сознательно решил, что худой путь подходит ему лучше доброго. Теперь путь этот лежал перед ним, и не было иного выбора, кроме как ему следовать.

В Фолкстоне было очень холодно, и леди Александрина дрожала, садясь в экипаж, который прислали за ней на станцию, – наемный, но выглядящий почти как личный.

– В гостиной отеля будет жаркий камин, – сказал Кросби.

– О, надеюсь, – ответила Александрина. – И хорошо бы в спальне тоже.

Молодой муж почувствовал себя обиженным, хотя и не мог бы точно сказать почему. Он почувствовал себя обиженным и лишь с трудом исполнил все те мелкие церемонии, отсутствие которых бросилось бы в глаза окружающим. Однако он эти церемонии исполнил, помог жене снять все ее плащи и шали, ласково поговорил с Ханной и был особенно бережен с жениной туалетной шкатулкой.

– Когда ты хотела бы пообедать? – спросил он, готовясь оставить жену в спальне с Ханной.

– Когда тебе угодно, но я хотела бы чаю и хлеба с маслом прямо сейчас.

Кросби пошел в гостиную, заказал чаю и хлеба с маслом, заказал заодно обед и остался стоять спиной к камину, размышляя о будущем.

Он давно решил, что преуспеет в жизни. Думается, будь дело только в намерениях, все бы так решали. Однако большинство, я думаю, таких решений не принимает, и очень многие заранее убеждены, что ничего не достигнут. А вот Кросби вознамерился добиться успеха и значительно продвинулся на пути к цели. Он сделал себе имя и завоевал некоторую известность. Впрочем, теперь он вынужден был признать, что все эти достижения обратились в ничто. Кросби посмотрел правде в глаза и сказал себе, что о светской карьере придется забыть, но у него еще остается служба. Он по-прежнему может подчинить себе мистера Оптимиста и превратить Баттеруэлла в подобострастного раба. Это будет отныне его жизнь, и этой линии он станет держаться. Что до жены и дома – от них он будет ждать завтрака и, возможно, обеда. Дома у него будет покойное кресло, а если Александрина станет матерью, он постарается любить своих детей, но главное – никогда не будет думать о Лили. Так он простоял полчаса, все время думая о Лили.

– Извините, сэр, миледи хотела бы знать, на какой час вы заказали обед.

– На семь, Ханна.

– Миледи говорит, что очень устала и полежит до обеда.

– Хорошо. Я зайду к ней, когда пора будет одеваться. Надеюсь, вас хорошо устроили?

И Кросби в холодных зимних сумерках вышел прогуляться на пирс.