Лили еще до болезни вытянула у матери обещание, а во время выздоровления часто напоминала, что та дала слово и обязана его сдержать, а именно – должна сообщить Лили, когда Кросби женится. До Оллингтона уже дошли вести, что свадьба будет в феврале. Однако Лили этого было мало. Ей требовалось знать день.

И по мере того, как близилось время свадьбы, а Лили становилась крепче и меньше нуждалась во врачебной помощи, о свадьбе Александрины и Кросби говорили в Малом доме все чаще. Ни миссис Дейл, ни Белл не выбрали бы такую тему, но ее упоминала Лили. Она заводила эти разговоры почти в дурашливом тоне, называла себя брошенной девой из пьесы, затем говорила о Кросби так, будто его интересы по-прежнему очень для нее важны. Однако при этом она часто, не сдержавшись, роняла горькое слово и печальным тоном выдавала, как тяжело у нее на сердце. Миссис Дейл и Белл предпочли бы вообще Кросби не упоминать. Им было очень трудно говорить о нем при Лили. На их взгляд, никакое его осуждение не было бы достаточно строгим, а им запрещали и слово сказать против него, так что они вынуждены были молча слушать, как Лили изобретает ему оправдания.

Лили в те дни и впрямь царила в Малом доме как королева. Беда и болезнь дали ей такую власть, перед которой ни одна из женщин устоять не могла. Никто не говорил этого вслух, но все, включая Джейн и кухарку, знали, что сейчас Лили их самодержица. Она была доброй, любящей и любимой королевой, против которой никто не стремился бунтовать – только хвалы Кросби очень терзали ее подданных. Назначенный день близился, и до Оллингтона добрались вести. Четырнадцатого февраля Кросби станет счастливым мужем леди Александрины. Дейлы узнали об этом только двенадцатого и предпочли бы не узнавать вовсе. Однако это было невозможно, и вечером новость сообщили Лили.

Все эти дни Белл ежедневно навещала дядюшку. Визиты эти делались под предлогом, что надо сообщать ему о здоровье Лили, но, быть может, истинной причиной было желание показать сквайру, что дамы, хоть и съезжают из Малого дома в конце марта, не питают к нему дурных чувств. О переезде больше не было сказано ни слова – то есть ни слова между ними и сквайром. Однако приготовления шли, и он это знал. Доктор Крофтс уже договаривался от их имени об аренде меблированного домика в Гестуике. Сквайр очень, очень печалился. Когда Хопкинс заговорил с ним на эту тему, он велел верному садовнику придержать язык, давая понять, что до официального объявления оллингтонской прислуге говорить о таком не след. С Белл он во время ее визитов о грядущем переезде не упоминал. Она была главная виновница – отказалась выйти за кузена и не пожелала даже слушать разумных советов по этому поводу. Тем не менее сквайр чувствовал, что обсуждать с ней этот вопрос нельзя, поскольку миссис Дейл прямо сказала, что его вмешательства не потерпят; к тому же он, вероятно, догадывался, что такое обсуждение едва ли принесет пользу. Поэтому говорили они больше о Кросби и совсем не так, как в присутствии Лили.

– Он будет с ней очень несчастлив, – сказал мистер Дейл, сообщая, на какую дату назначена свадьба.

– Я не желаю ему несчастья, – ответила Белл, – но не думаю, что можно поступить так и остаться безнаказанным.

– Он будет с ней очень несчастлив. Денег он за ней не получит, а она будет ждать всего, что дают деньги. И, если не ошибаюсь, она старше него. Не понимаю. Честное слово, не понимаю, как можно быть таким мерзавцем и таким дураком. Поцелуй от меня Лили. Я зайду к ней завтра или послезавтра. Я убежден, что ей повезло от него избавиться, хотя, полагаю, при ней этого лучше не говорить.

Четырнадцатое пришло, как приходит всякий день, который долго ждут и долго будут помнить. Утро принесло с собой лютый мороз – февральский мороз без снега, такой, от которого лопаются водопроводные трубы и земля смерзается в камень. Хотя Лили и признавали королевой, в собственную комнату ей вернуться еще не разрешили; она спала на большой кровати в материной комнате, а миссис Дейл – на маленькой.

– Маменька, как же им будет холодно! – воскликнула Лили.

Перед этим миссис Дейл сообщила ей, что за окном мороз, и это были их первые слова в тот день.

– Боюсь, их сердца тоже будут холодны, – сказала миссис Дейл.

Она нарушила закон дома, запрещавший говорить хоть что-нибудь, что можно расценить как упрек в адрес Кросби или его невесты. Однако чувства ее были так сильны, что она не сдержалась.

– Отчего их сердцам быть холодными? Ах, маменька, это такие ужасные слова. Отчего их сердцам быть холодными?

– Надеюсь, это не так.

– Конечно, надеешься, конечно, мы все на это надеемся. У него так уж точно сердце не холодное. У человека не холодное сердце, если он не сразу понял свои чувства. Маменька, я хочу, чтобы ты желала им счастья.

Миссис Дейл молчала минуту или две, потом сказала:

– Наверное, да. Наверное, я желаю им счастья.

– Я совершенно точно желаю, – объявила Лили.

Завтракала она по-прежнему в спальне, однако затем спускалась в гостиную.

– Обязательно закутайся потеплее, прежде чем идти на первый этаж, – сказала Белл (она принесла сестре поднос с чаем и поджаренным хлебом). – Утро просто ледяное.

– Если бы мне разрешили выйти на улицу, я назвала бы утро сногсшибательным. Помнишь, в день, когда он приехал, ты ругала меня за модные словечки?

– Неужели, ангел мой?

– Ты не помнишь, как я назвала его светским львом? Ах! Таким он и был. Это было ошибкой, и вина целиком на мне, поскольку я все видела с самого начала.

Белл на мгновение отвернулась и сердито топнула. Ей еще труднее, чем матери, было сдерживать гнев. Сейчас, не сдерживая его, но и не желая показывать, она выплеснула его таким образом.

– Я понимаю, Белл, что значит, когда ты топаешь ногой, и ты не должна так делать. Белл, позволь наставить тебя в христианстве. Я прекрасная наставница, не правда ли? Я говорю не всерьез.

– Хотела бы я этому научиться, – сказала Белл. – Бывают обстоятельства, когда то, что мы называем христианством, представляется мне невозможным.

– Когда ты так топаешь, твоя нога ведет себя не по-христиански, и ты должна ее усмирять. Это значит, ты гневаешься на него за то, что он вовремя понял – он не будет со мной счастлив. Вернее, мы с ним не будем счастливы, если поженимся.

– Не присматривайся чересчур пристально к моей ноге, Лили.

– Но твоя нога нуждается в присмотре, и твои глаза, и твой голос. Очень глупо с его стороны было в меня влюбиться. И с моей стороны было очень глупо в него влюбиться сразу и не подумавши. Я так гордилась его любовью, что тотчас отдала себя без остатка, не дав ему времени поразмыслить. Через неделю-две все бы прошло. Кто мог рассчитывать, что такая помолвка окажется прочной?

– А почему нет? Ты болтаешь чепуху, Лили. Но мы не будем об этом говорить.

– Ах, но я хочу об этом говорить. Все было так, как я сказала, а значит, ты не должна на него злиться за то, что он, обнаружив свою ошибку, поступил честно.

– Что? Заключив новую помолвку через неделю?

– Не забывай, Белл, их связывала очень долгая дружба. Однако я говорю о его поведении со мной, а не с…

Тут Лили вспомнила, что другая дама, возможно, в эту самую минуту получает фамилию, которую она некогда с гордостью рассчитывала носить сама.

– Белл, – сказала она, внезапно обрывая свою речь, – в каком часу женятся в Лондоне?

– В любом… в любом часу до двенадцати. У них будет модная свадьба, а значит, они будут венчаться поздно.

– Так, думаешь, она еще не миссис Кросби?

– Леди Александрина Кросби, – поправила Белл, и ее передернуло.

– Да, конечно. Я забыла. Мне бы так хотелось ее увидеть! Она меня так живо занимает. Я хотела бы знать, какого цвета у нее волосы. Думаю, она истинная Юнона – очень высокая и красивая. И уж точно не курносая, как я. Знаешь, чего бы я по-настоящему хотела – хотя, конечно, это невозможно. Стать крестной его первого ребенка.

– О, Лили!

– Ты разве не слышала, я сказала, что знаю, это невозможно. Я не поеду в Лондон ее спрашивать. У нее будут на выбор самые именитые крестные. Интересно, какие они, именитые люди.

– Не думаю, что они сильно отличаются от прочих. Посмотри на леди Джулию.

– О, она не именитая. Тут дело не просто в титуле. Помнишь, он говорил нам, что мистер Паллисер – именитейший из именитых? Наверное, со временем привыкаешь их любить. Он говорил, что очень долго жил среди людей высшего сорта и ему трудно будет от них отделиться. Я бы никогда не сумела стать такой особой, правда?

– Я ничто так не презираю, как тех, кого ты называешь такими особами.

– Правда? А я – нет. В конце концов, подумай, сколько они трудятся. Он мне рассказывал. На них лежит все управление страной, а платят им за это очень мало.

– Тем хуже для страны.

– У страны все вроде неплохо. Но ты радикалка, Белл. Думаю, ты ни за что не согласилась бы стать знатной дамой.

– Я предпочту быть честной женщиной.

– Ты такая и есть – моя дорогая, любимая, честная Белл, лучшая и прекраснейшая из дам. Будь я мужчиной, Белл, я мечтал бы о такой, как ты.

– А раз ты не мужчина, то не о чем и говорить.

– Но ты не должна позволять своей ноге так себя вести, правда, не должна. Кто-то сказал, поистине, все хорошо, что есть, и я говорю, что верю в это.

– Порою мне кажется, все, что есть, худо.

– Это потому, что ты радикалка. Наверное, Белл, теперь я встану, только там так холодно, что мне страшно.

– В камине прекрасный огонь, – возразила Белл.

– Да, вижу. Но камин не укутает меня со всех сторон, как одеяло. Ах, если бы я могла узнать точное время, когда они будут стоять у алтаря! Сейчас только половина одиннадцатого.

– Не удивлюсь, если все уже кончено.

– Кончено! Что за слово! Такое дело, когда оно кончено, весь мир отменить не может. Что, если он все же будет несчастлив?

– Что ж, ему остается положиться на случай, – ответила Белл, думая про себя, что случай не сулит Кросби счастья.

– Да, конечно. Что ж… теперь я встану. – И Лили сделала первый шаг в холодный мир за пределами постели. – Мы все должны полагаться на случай. Я решила, что это будет в половину двенадцатого.

Когда наступила половина двенадцатого, Лили села в большое кресло у камина в гостиной рядом со столиком, на котором лежал роман. В то утро она книгу не открывала, но сидела некоторое время в полном молчании, с закрытыми глазами, держа в руках часики.

– Маменька, – сказала она наконец, – я уверена, теперь все кончено.

– Что кончилось, родная?

– Эта дама стала его женой. Надеюсь, Бог их благословит, и молюсь, чтобы они были счастливы.

Произнесено это было с невольной мрачной торжественностью, напугавшей мать и сестру.

– Я тоже хочу на это надеяться, – сказала миссис Дейл. – А теперь, Лили, не лучше ли тебе будет отвлечься от этой темы и подумать о чем-нибудь другом?

– Но я не могу, маменька. Легко так говорить, но человек не властен над своими мыслями.

– Обычно их можно направить в нужную сторону, если приложить усилия.

– Но я не могу прилагать усилия. И не вижу в этом нужды. Мне кажется естественным думать о нем, и я не считаю это дурным. Когда человек так сильно тебя занимал, трудно взять и выкинуть его из головы.

Вновь наступило молчание, и через некоторое время Лили взяла книгу. Она приложила те усилия, о которых говорила мать, но совершенно безуспешно.

– Вот что я тебе скажу, Белл, – проговорила она, – большей чепухи я еще не читала.

Это было тем большей неблагодарностью, что книгу присоветовала ей Белл.

– Все книги стали такие глупые! – продолжала Лили. – Наверное, я перечитаю «Путь паломника».

– А как насчет «Робинзона Крузо»? – спросила Белл.

– Или «Поля и Виргинии»? – передразнила Лили. – Но нет, я думаю, что возьмусь за «Путь паломника». У меня никогда не получалось его понять, но, наверное, так даже интереснее.

– Терпеть не могу книги, которые не понимаю, – сказала Белл. – Я люблю книги ясные, как вода в ручье, чтобы весь смысл был виден сразу.

– Быстрое понимание смысла немножко зависит и от читателя, разве нет? – спросила миссис Дейл.

– Конечно, читатель не должен быть дураком, – ответила Белл.

– Среди читателей много дураков, – сказала Лили, – и все равно они что-то получают от книг. Миссис Крамп вечно смотрит в «Апокалипсис» и знает его почти наизусть. Вряд ли она может истолковать хоть один образ, однако у нее есть смутное, туманное ощущение истины. Вот отчего она его любит – оттого, что он слишком прекрасен для понимания. И вот отчего я люблю «Путь паломника».

Тогда Белл предложила принести названную книгу.

– Нет, не сейчас, – ответила Лили. – Я продолжу эту, раз ты говоришь, она такая замечательная. Персонажи вечно закатывают сцены и ведут себя так, будто сошли с ума. Маменька, ты знаешь, где они проведут медовый месяц?

– Не знаю, милая.

– Мне он говорил, что мы поедем на озера.

Вновь наступило молчание. Белл смотрела на мать и видела, что лицо ее омрачилось тревогой.

– Но я не буду больше об этом думать. Я направлю мысли на что-нибудь другое. – И Лили встала. – Думаю, мне не было бы так тяжело, если бы я не болела.

– Конечно, родная.

– И я выздоровею, вот прямо сейчас. Дайте-ка вспомнить. Мне велели прочесть «Историю Французской революции» Карлейля. Начну-ка я ее.

И Белл, и миссис Дейл помнили, что книгу эту советовал ей Кросби.

– Но мне придется подождать, пока я не добуду ее из другого дома, – сказала Лили.

– Джейн тебе принесет, если ты правда хочешь, – ответила миссис Дейл.

– Белл принесет, когда пойдет туда ближе к вечеру, правда, Белл? А до тех пор я постараюсь читать эту. – И она просидела какое-то время, уткнувшись взглядом в страницу. – Послушай, маменька, может, тебя это немного утешит: когда закончится сегодняшний день, я не стану суматошиться из-за какого-нибудь другого дня.

– Никто не говорит, будто ты суматошишься, Лили.

– Я так говорю. Разве не странно, Белл, что это произошло в Валентинов день? Интересно, они нарочно так подгадали? Ах, я так часто думала о письме, которое в этот день от него получу, как он напишет, что я его Валентина. Что ж, теперь у него другая Ва… лен… ти… на.

Столько она выговорить сумела, но на последнем слове судорожно разрыдалась, уткнувшись лицом матери в плечо, будто сердце ее сейчас разорвется. И все же сердце ее не разорвалось, и Лили была по-прежнему крепка в решении, что не позволит горю себя сломить. Как сказала она сама, если бы не болезнь, ей легче было бы все снести.

– Лили, родненькая моя, несчастное мое бедное солнышко.

– Нет, маменька, я не хочу, чтобы меня считали несчастной. – И она, стиснув зубы, попыталась пересилить накатившие на нее рыдания. – Но я твоя родненькая, твоя доченька, только лучше бы ты меня била и хлестала, когда я так глуплю, а не жалела. Очень неправильно обходиться ласково с людьми, когда они глупят. Вот, Белл, забери свою дурацкую книжку, я ее дальше читать не буду. Уверена, все так вышло из-за нее.

И Лили оттолкнула книгу.

После этой сцены она в тот день о Кросби и его невесте больше не упоминала, но перевела разговор на их будущий гестуикский дом:

– Очень удобно будет оказаться ближе к доктору Крофтсу, правда, Белл?

– Не знаю, – ответила Белл.

– Потому что, если мы заболеем, ему не придется ехать в такую ужасную даль.

– Ему, наверное, станет удобнее, – очень сдержанно ответила Белл.

Вечером принесли первый том «Французской революции», и Лили с похвальным усердием читала до восьми, когда мать отправила ее в постель – в этом вопросе королеве Малого дома никаких поблажек не давали.

– Я ничуточки не верю, что король был правда такой плохой, – объявила Лили.

– А я верю, – возразила Белл.

– Ах, это потому, что ты радикалка. Я никогда не поверю, что короли намного хуже других людей. А что до Карла Первого, он был одним из лучших людей в истории.

Спор был давний, но сегодня Лили позволили оставить последнее слово за собой – как выздоравливающей.