Помнит ли кто-нибудь из читателей любовь – нет, не любовь, это слово настолько неуместно, что не пробудит воспоминаний ни у кого из читателей, – а взаимный интерес между леди Дубелло и мистером Плантагенетом Паллисером? Интерес этот наблюдали все в замке Курси, и надо сказать, если общественное мнение было им шокировано, то общественное мнение уж очень легко шокировать.

Тем не менее общественное мнение было шокировано, и люди строгих моральных правил говорили очень странные вещи. Сама леди Де Курси говорила очень странные вещи, качала головой и роняла таинственные намеки, в то время как леди Кландидлем высказывалась куда более открыто и предрекала, что леди Дубелло убежит с мистером Паллисером еще до мая. Обе дамы соглашались, что для лорда Дубелло потеря будет невелика, но обе очень скорбно качали головой, обсуждая бедного Плантагенета Паллисера. Что до участи леди Дубелло – той самой леди Дубелло, перед которой они в замке Курси только что не падали ниц, – она их, судя по всему, не слишком заботила.

И надо признать, что мистер Паллисер поступил немного неосторожно – то есть неосторожностью это было, если он что-нибудь знал о слухах, – когда вскоре после визита в Курси посетил шропширское именье леди Хартлтоп, где Дубелло собирались провести всю зиму, а уезжая оттуда, пообещал вернуться в феврале. Все в имении настойчиво уговаривали его снова у них погостить, и особую настойчивость проявлял лорд Дубелло. Отсюда разумно заключить, что до шропширского имения леди Хартлтоп никакие слухи не добрались.

Мистер Паллисер провел Рождество у дяди, герцога Омниума, в Гатерумском замке. Это означает, что он был в замке к обеду в сочельник и уехал утром на следующий день после Рождества. Так было заведено всю его жизнь, и арендаторы, домочадцы и прихлебатели Омниума всегда радовались здоровой английской семейственности между герцогом и его племянником. Однако за все время визита они обменивались едва ли десятком слов.

Герцог улыбался, протягивал племяннику руку и говорил:

– Что ж, Плантагенет… весь в делах, я полагаю?

Герцог единственный из живущих обращался к нему «Плантагенет», хотя очень многие за спиной называли его «Планти Пал». Только герцог обращался к нему по имени. Будем надеяться, что так было и в описываемое время и что не появилось женского исключения, недолжного и опасного.

– Что ж, Плантагенет, – сказал герцог в тот раз, – весь в делах, я полагаю?

– О да, герцог, – отвечал мистер Паллисер. – Впрягшись в эту сбрую, ее уже нелегко сбросить.

Герцог вспомнил, что на прошлое Рождество племянник отвечал ему почти теми же словами.

– Кстати, – заметил герцог, – мне до твоего отъезда надо тебе кое-что сказать.

Вот это было значительным отступлением от заведенного порядка, но племянник, разумеется, не мог возразить.

– Я зайду к вам завтра перед обедом, – сказал Плантагенет.

– Да уж, зайди, пожалуйста. Я отниму у тебя не больше пяти минут.

И в шесть часов следующего вечера они остались с глазу на глаз в личном кабинете герцога.

– Едва ли за этим что-то есть, – начал герцог, – но люди говорят про тебя и леди Дубелло.

– Право слово, люди очень добры. – И мистер Паллисер подумал о факте – ибо это был безусловный факт, – что люди очень много лет говорили про его дядю и свекровь леди Дубелло.

– Да, чрезвычайно добры, не так ли? Ты ведь только что из Хартлбери, если не ошибаюсь.

Хартлбери было шропширской вотчиной маркиза Хартлтопа.

– Да, и в феврале еду туда снова.

– Печально слышать. Конечно, я не собираюсь вмешиваться в твои дела. Ты должен признать, что я нечасто указывал тебе в каких бы то ни было вопросах.

– Да, – согласился племянник, думая про себя, что любые такие указания с дядюшкиной стороны были бы бесполезны.

– Однако в данном случае для меня предпочтительно, да и для тебя, я убежден, тоже, чтобы ты бывал в Хартлбери как можно меньше. Ты сказал, что поедешь туда, значит поедешь, но на твоем месте я пробыл бы там не больше дня-двух.

Все в своей жизни мистер Плантагенет Паллисер получал от дяди. Он заседал в парламенте благодаря дядюшкиному влиянию в округе, получал содержание в столько-то тысяч годовых, которое дядюшка мог перестать выплачивать завтра. Он был дядюшкиным наследником, и герцогский титул с некоторыми землями в любом случае переходил к нему, если только дядя не женится и не родит сына. Однако куда большая часть герцогской собственности не была обращена в майорат, к тому же герцог вполне мог прожить еще лет двадцать или дольше, и нельзя было исключить, что, если его обидят, он женится и станет отцом. Можно сказать, что никто еще так не зависел от другого, как Плантагенет Паллисер от дяди, и что ни один отец или дядя не предоставлял наследнику большей свободы от вмешательства в его дела. Тем не менее племянник сразу оскорбился таким намеком на его личную жизнь и тут же решил, что не допустит подобного надзора.

– Не знаю, сколько я там пробуду, – ответил он, – но не могу сказать, что такие слухи повлияют на срок моего визита в ту или иную сторону.

– Да, но, быть может, на него могла бы повлиять моя просьба. – И герцог, произнося эти слова, сделал довольно страшное лицо.

– Вы не станете просить меня оглядываться на беспочвенный слух.

– Я не спрашиваю, есть ли для него почва. И я ни в малейшей мере не желаю вмешиваться в твой образ жизни. – Таким образом герцог хотел сказать племяннику, что тот волен увезти жену любого другого джентльмена, но не волен давать хотя бы повод к слухам, будто хочет увезти жену лорда Дубелло. – Дело обстоит так, Плантагенет. Я много лет близок с этим семейством. У меня не так много близких людей, и вряд ли их число увеличится. Тех друзей, что у меня есть, я хотел бы сохранить, и ты легко поймешь, что любые слухи подобного рода помешают мне с прежним удовольствием ездить в Хартлбери или людям из Хартлбери сюда.

Герцог, безусловно, не мог выразиться яснее, и мистер Паллисер вполне его понял. Два таких союза между двумя семействами не могли существовать одновременно к удовольствию всех причастных, и даже слухи о втором союзе помешали бы приятности первого.

– Вот и все, – сказал герцог.

– Это нелепейшая клевета, – ответил мистер Паллисер.

– Охотно верю. Клевета всегда нелепа, но что мы можем поделать? Мы не в силах заткнуть людям рот.

И герцог всем видом дал понять, что желал бы завершить этот разговор и остаться в одиночестве.

– Однако мы можем не обращать на них внимания, – опрометчиво заметил племянник.

– Ты можешь. Мне это никогда не удавалось. И все же, думаю, я не заработал себе репутацию человека, зависящего от людской молвы. Ты думаешь, что я многого у тебя прошу, но не забывай, что до сих я много давал и ничего не требовал. Я жду, что в данном случае ты сделаешь мне одолжение.

На этом мистер Плантагенет Паллисер вышел из комнаты, зная, что ему угрожают. Герцог, по сути, сказал следующее: если не прекратишь волочиться за леди Дубелло, я перестану выплачивать семь тысяч в год. Я не дам тебе избраться от Сильвербриджа в следующий раз, перепишу завещание, и ты не получишь Мэтчинг и Хорнс (это прелестное именьице в Суррее было уже обещано мистеру Паллисеру в случае его женитьбы), поместье Литтлбери в Йоркшире и огромную собственность в Шотландии. Из моего личного имущества, а равно денег в займах, акциях и фондах, тебе не достанется ни шиллинга и ни на шиллинг. И возможно, я подарю тебе маленького кузена, а ты останешься простым мистером Плантагенетом Паллисером.

Весь масштаб угрозы мистер Паллисер осознавал и, думая об этом, признавался себе, что никогда не испытывал к леди Дубелло ничего, сколько-нибудь похожего на любовь. Ни один их разговор не был нежнее тех, которые представлены читателю. Леди Дубелло для него никто. Однако, коли дело представили таким образом, не должен ли он, как джентльмен, влюбиться в признанную красавицу, чье имя молва уже соединила с его именем? Мы все знаем историю про католического священника, который вопросом на исповеди научил гостиничного конюха мазать лошадям зубы салом. «Я никогда такого не делал, – сказал конюх, – но надо будет попробовать». В данном случае герцог выступил в роли падре, а мистер Паллисер еще до следующего утра почти готов был, как конюх, воспользоваться подсказкой. Что до угрозы, не пристало ему как Паллисеру и как Плантагенету на такое поддаваться. Герцог не женится. Из всех людей он менее всего склонен отрезать себе нос, чтобы насолить лицу, а насчет остального мистер Паллисер готов был рискнуть. Посему он отправился в Хартлбери в самом начале февраля, намереваясь оказывать леди Дубелло всяческие знаки внимания.

Среди множества гостей он встретил лорда Порлока, щуплого и болезненного субъекта, немного похожего на отца тяжелым недобрым взглядом, но без отцовской свирепости в лице.

– Так ваша сестра выходит замуж? – спросил мистер Паллисер.

– Да. Если вспомнить, какую жизнь устроил им отец, нечего дивиться, что они вытворяют.

– Я собирался вас поздравить.

– Не надо.

– Я встречался с ним в Курси, и он показался мне приятным.

Мистер Паллисер за время в Курси обменялся с Кросби от силы несколькими словами, однако его светское общение вообще обычно сводилось к нескольким словам.

– Вот как? – спросил лорд Порлок. – Ради бедной девушки я надеюсь, он не мерзавец. Как кто-то может попросить у моего отца руку хоть какой-нибудь из его дочерей, я вообразить не берусь. Как выглядела моя мать?

– Я не заметил в ней ничего необычного.

– Думаю, он когда-нибудь ее убьет.

И на этом их разговор закончился.

Мистер Паллисер и сам заметил – а поскольку теперь он часто глядел на леди Дубелло, не заметить этого было невозможно, – что она и впрямь немного оживляется при его приближении. Она одаривала улыбкой тех, кто к ней обращался, но обычно улыбки ее были пустыми и ничуть не лестными для собеседника. Очень многие женщины улыбаются во время разговора, и обычно их улыбки лестны. Это настолько обычно, что никто об этом не задумывается. Лесть приятна, но ничего не значит. Остается лишь безотчетное впечатление, что женщина исполнила свой долг и постаралась быть приятной. Каждая ее улыбка – бесконечно малый вклад в жизнь общества, но за один вечер она вносит этот вклад сотню раз. Никто не знает, что она кому-то польстила, не знает этого и она сама, но весь свет называет ее приятной женщиной. Однако леди Дубелло не льстила своими дежурными улыбками. Они были холодными, невыразительными, взгляд оставался равнодушным, а сами улыбки редко адресовались конкретному человеку. Они были обращены ко всем собравшимся, и все собравшиеся, ценя усилия леди Дубелло, принимали их как должное. Однако, когда к ней подходил мистер Паллисер, она поворачивалась – совсем чуть-чуть – и мгновение позволяла взгляду задержаться на его лице. А когда он ронял, что сегодня довольно холодно, она улыбалась именно ему, словно признавая истинность его слов. И все это мистер Паллисер научился замечать, потому что неумный дядюшка преподал ему урок, как мазать лошадиные зубы салом.

И тем не менее за первую неделю в Хартлбери он не сказал ей и слова нежнее отзывов о погоде. Да, он был очень занят, поскольку обещал выступить по поводу обращения королевы на открытии парламента и собирался строить свою речь на статистике, поэтому с головой ушел в цифры и документы. Ему приходило много писем, и все они требовали скорого ответа. Он чувствовал, что его каждодневные труды мешают искомой близости, и все же намеревался до отъезда из Хартлбери как-то показать леди Дубелло, что испытывает к ней нечто особенное. Он что-то ей скажет, какие-то слова, которые откроют ей тайну – можем ли мы назвать это тайной его сердца? Так он говорил себе день за днем. И все же день за днем проходил, и еще ничего не было сказано. Мистеру Паллисеру вроде бы казалось, что лорд Дубелло держится с ним холоднее прежнего и часто с недовольным видом преграждает ему путь, однако мистер Паллисер мысленно решил, что настроения лорда Дубелло его не заботят.

– Когда вы едете в город? – спросил он ее как-то вечером.

– Скорее всего, в апреле. Мы точно не уедем из Хартлбери раньше этого времени.

– Ах да. Вы дождетесь сезона охоты.

– Да. Лорд Дубелло всегда проводит здесь март. Он может заглянуть в город на день или на два.

– Как удобно! Мне, знаете ли, надо быть в Лондоне в четверг.

– На открытии парламента, я полагаю?

– Да. Ужасная докука, но никуда не денешься.

– Полагаю, для политиков это обязательно.

– Ах да, это наша повинность.

Тут мистер Паллисер огляделся и вроде бы поймал на себе взгляд лорда Дубелло. Работа и впрямь оказалась очень трудной. По правде сказать, он не знал, как подступиться к делу. Что сказать? Как завести разговор, который перейдет в любовный? Она, безусловно, была очень хороша собой и умела казаться ему интересной, но он, хоть убей, не знал, как начать говорить ей что-то особенное. Роман с такой женщиной, как леди Дубелло, – платонический, невинный, но все же роман, – безусловно, украсил бы его нынешнюю довольно сухую жизнь. Из слухов, переданных ему дядей, он знал, что дама согласна. Она и впрямь смотрела на него так, будто он ей нравится. Но с чего начать? Искусству изумлять палату общин и пугать британскую публику изобилием и точностью статистики он уже научился, но как любезничать с хорошенькой женщиной?

– Вы точно будете в Лондоне в апреле? – спросил он при следующей встрече.

– О да, думаю, будем.

– В Карлтон-Гарденс, я полагаю.

– Да. Лорд Дубелло уже снял дом.

– Вот как? Дом превосходный. Надеюсь, мне позволят иногда к вам заглядывать.

– Безусловно. Только я знаю, что вы очень заняты.

– По субботам и воскресеньям я свободен.

– Я всегда принимаю по воскресеньям, – ответила леди Дубелло.

Слова эти не слишком обнадеживали. Разрешение бывать в тот же день, что и прочие знакомые, многого не обещало; впрочем, возможно, на большее в нынешнем случае рассчитывать и не приходилось. Мистер Паллисер поднял взгляд и увидел, что лорд Дубелло на него смотрит и что брови лорда Дубелло сведены. Возможно, сельский дом с кучей гостей не лучшее место для таких маневров. Леди Дубелло была очень красива, и мистеру Паллисеру нравилось на нее смотреть, но он не знал, каким разговором увлечь ее в хартлберийской гостиной. Чуть позже он поймал себя на том, что рассказывает ей про пошлину на сахар, и тут же понял, что лучше отступиться. У него оставался всего день, и день этот следовало посвятить речи. Лучше отложить дело до Лондона, где оно пойдет легче. В тесных лондонских комнатах меньше помех для разговора, и лорд Дубелло не будет жечь его взглядом. Леди Дубелло очень любезно приняла замечание про сахар и попросила объяснить, что такое адвалорный тариф. Впервые ему удалось завести с ней почти настоящий разговор, но тема оказалась неудачной, и мистер Паллисер никак не мог свернуть с пошлины на какие-нибудь нежности, поэтому решил отложить флирт до более благоприятной лондонской весны и, приняв это решение, тотчас почувствовал, что на время сбросил с плеч непомерный груз.

– До свидания, леди Дубелло, – сказал он на следующий вечер. – Я уезжаю завтра рано утром.

– До свидания, мистер Паллисер.

Слова эти сопровождались чарующей улыбкой, но, как мы видим, Плантагенетом он для нее еще не стал. Он уехал в Лондон и тут же зарылся в работу. Его точная и пространная речь сподобилась похвал – таких, которые достаются на долю тихих усердных тружеников. Речь была респектабельная, скучная и правильная. Депутаты слушали ее или сидели, надвинув шляпу на глаза, и дремали, притворяясь, будто слушают, а «Ежедневный Юпитер» на следующее утро посвятил ей передовую статью, из которой читатели, впрочем, так и не поняли, считать ли мистера Паллисера великим знатоком финансов. Возможно, мистер Паллисер будет светочем финансового мира, путеводным огнем банковского дела, а со временем и канцлером казначейства. Однако не исключено, что, как нередко бывает в таких случаях, он окажется болотным огоньком, слепым вожатаем, человеком очень респектабельным, но неглубоким, чье мнение ничего не значит. Кто сегодня рискнет репутацией, объявив, что мистер Паллисер разбирается в своей теме или, наоборот, не разбирается? Нам мало получать от газет все сведения, какие способен добыть на земле человеческий интеллект, мы еще и требуем того, что могли бы требовать от ежедневного листка из мира духов. Итог, разумеется, таков: газеты делают вид, будто ежедневно исходят из мира духов, но, как и древле, нынешние оракулы всегда выражаются туманно.

Плантагенет Паллисер остался доволен статьей, и все же, сидя у себя на квартире в Олбени, чувствовал, что для счастья ему по-прежнему чего-то недостает. В целом его все устраивало. Честолюбивые устремления – вещь достойная, и ему, как Паллисеру и будущему пэру, пристало заниматься политикой. Но не мог бы он уделять час-два Амариллиде на приволье? Разве его нынешняя жизнь не трудна? С тех пор как мистер Паллисер услышал от других, что леди Дубелло к нему благосклонна, он, безусловно, думал о ее улыбках больше, нежели полезно для статистики. В его теле как будто проснулась новая жила, и кровь бежала там, где прежде никакой крови не было. Разве он не мог бы жениться на леди Дубелло, если бы узнал ее до замужества? Ах, будь она просто мисс Грантли или леди Гризельда Грантли, ему легче было бы с ней говорить – во всяком случае, так он себя убеждал. Однако она была замужем, и Плантагенет Паллисер в Хартлбери, безусловно, нашел свою задачу очень трудной, хотя и слышал всю жизнь, что люди его общественного положения такое проделывают. Сам я думаю, что слывущих грешниками куда больше, чем настоящих грешников.

Покуда он сидел и думал, к нему зашел некий мистер Фодергилл. Мистер Фодергилл управлял почти всеми делами его дяди, был умен и всегда знал, откуда дует ветер. Он, естественно, не желал ссориться с наследником, однако сохранять расположение нынешнего хозяина было делом его жизни, от которого он не отступал ни ради чего. В данном случае мистер Фодергилл держался чрезвычайно учтиво, поздравил возможного будущего хозяина с великолепной речью и предрек ему политическое влияние куда увереннее газет, то ли исходящих, то ли не исходящих из мира духов. Мистер Фодергилл пришел сказать пару слов по делу. Поскольку все деньги мистера Паллисера проходили через руки мистера Фодергилла и поскольку всем, что связано с выборами, тоже занимался мистер Фодергилл, ему нередко случалось заглянуть к мистеру Паллисеру на пару обязательных слов. Покончив с ними, он добавил еще пару слов, быть может не столь обязательных.

– Мистер Паллисер, – сказал он, – не думаете ли вы жениться? Надеюсь, вы извините мой вопрос.

Мистер Паллисер, совершенно неуверенный, что готов извинить такой вопрос, резко выпрямился, выказывая первые симптомы оскорбленного достоинства. Однако, как ни странно, он и сам в эти минуты думал о женитьбе. Как бы все сложилось, встреть он прекрасную Гризельду до ее вступления в брак с Дубелло? Женился бы он на ней? Пришлась бы совместная жизнь ему по вкусу? Разумеется, теперь он жениться не мог, ибо любил леди Дубелло, у которой, к несчастью, уже имелся муж, но хотя он думал о женитьбе, ему не понравилось, что с таким вопросом лезет к нему в душу дядюшкин порученец. Мистер Фодергилл с его умом и проницательностью наверняка заметил первый симптом оскорбленного достоинства, но, возможно, не счел нужным обратить на него внимание. Возможно, он получил инструкции, которые должен был исполнить, невзирая ни на что.

– Очень надеюсь, мистер Паллисер, вы меня извините, но я об этом заговорил, поскольку отчасти опасаюсь некоторого… некоторого охлаждения добрых чувств, так, наверное, правильнее будет выразиться, между вами и вашим дядюшкой, что всех чрезвычайно огорчило бы.

– Я не знаю ни малейших к тому причин. – Мистер Паллисер произнес это с большим достоинством, но тут же задумался, не слукавил ли.

– Возможно, их и нет. Уверен, что нет. Однако герцог, если что вобьет себе в голову, бывает очень решительным. И в его власти очень многое.

– Я не в его власти, мистер Фодергилл.

– О да, да. В нашей стране никто не может быть в чьей-либо власти. Однако вы же понимаете, мистер Паллисер, что лучше его не раздражать.

– Естественно, я предпочел бы его не раздражать. И вообще не хочу раздражать никого.

– Вот именно. И особенно герцога, у которого в руках вся его собственность. Мы имеем право сказать, что вся, поскольку он может жениться завтра, если захочет. И к тому же здоровье у него отменное. Не знаю никого, кто сохранял бы в его лета такую крепость.

– Очень рад слышать.

– Не сомневаюсь, мистер Паллисер. Но если он рассердится, вы же понимаете?

– Мне придется это снести.

– Да, конечно. Однако разумно было бы этого избегать, учитывая, сколь многое в его власти.

– Вас отправил ко мне герцог, мистер Фодергилл?

– Нет-нет-нет, ничего подобного. Однако он на днях обронил несколько слов, которые навели меня на мысль, что он не вполне… не вполне… не вполне спокоен на ваш счет. Я давно знаю, что он был бы рад узнать о рождении наследника. На днях… не знаю, имеет ли это отношение к делу… но мне показалось, он собрался переделать нынешнее завещание. Он этого не сделал, так что, возможно, мне и впрямь почудилось. Только подумайте, мистер Паллисер, как многое может изменить одно его слово! И если он что скажет, то уже не отступится.

И, завершив свою речь, мистер Фодергилл удалился.

Мистер Паллисер очень хорошо понял все, что ему хотели сказать. Мистер Фодергилл не в первый раз давал ему совет, со стороны мистера Фодергилла неуместный и непозволительный. Он всякий раз выслушивал эти советы с видом полуоскорбленного достоинства, намереваясь объяснить мистеру Фодергиллу, что тот слишком много себе позволяет. Однако он прекрасно знал, кто за этим стоит, и хотя всякий раз решал никого не слушать, отчего-то почти всегда выходило, что дальнейшее поведение мистера Паллисера более или менее точно следовало совету мистера Фодергилла. Слово герцога и впрямь имеет большую власть! Мистер Паллисер сказал себе, что будет вести себя с леди Дубелло, как сочтет нужным. Впрочем, это не отменяло того факта, что слово герцога имеет очень большую власть.

Мы, посвященные в тайну, знаем, насколько далеко мистер Паллисер продвинулся в своей преступной страсти до отъезда из Хартлбери. Другие, не столь хорошо осведомленные, приписывали ему куда больший успех. Леди Кландидлем сразу после его отъезда написала леди Де Курси, как, узнав о предстоящем отбытии упомянутого джентльмена, ожидала услышать за завтраком, что леди Дубелло бежала с ним. Судя по тону письма, почтенная дама считала, что леди Дубелло, оставшись в наследных чертогах мужа, лишила ее законной радости. «Впрочем, я совершенно уверена, что это случится не позднее весны, – продолжала леди Кландидлем. – Я в жизни не видела, чтобы человек настолько потерял голову от любви. За все время здесь он и на шаг от нее не отходил. Никто, кроме леди Хартлтоп, такого бы не позволил. Но, как вы знаете, нет ничего приятнее старых семейных связей».