Организм у Лили Дейл был крепкий, так что болезнь не оставила у нее тяжелых последствий, и все равно ей пришлось лежать в постели еще долго после того, как спал жар. Все это время доктор Крофтс навещал ее каждый день. Тщетно миссис Дейл умоляла его не приезжать, прямо говоря, что не может принимать его безвозмездные труды после того, как их абсолютная необходимость миновала. Он или отшучивался, или не отвечал вовсе, но по-прежнему заглядывал ежедневно, почти в один и тот же час, ближе к вечеру, чтобы посидеть четверть часа в сумерках и домой ехать в темноте. Белл уже впускали в комнату к сестре, и она всегда встречалась с доктором Крофтсом у постели Лили, но никогда не оставалась с ним наедине после того, как он полубессвязно объяснился ей в любви. Она видела его одного на лестнице или в коридоре, однако не задерживалась рядом и говорила с ним почти по-старому, и он не произнес о своей любви больше ни слова, связного или полубессвязного.

Никому другому Белл о его объяснении тоже не говорила. Лили, наверное, тотчас рассказала бы все матери и сестре, но с Лили такого и не могло бы случиться. Как бы ни происходило объяснение, к концу разговора у нее в голове была бы четкая картина. Она знала бы, любит ли этого человека, а если еще не любит, то сможет ли полюбить, и ответила бы ему искренне и внятно. Ответ Белл был если искренним, то невнятным, а если внятным, то неискренним. И все же, обдумывая их разговор в полчаса после ухода доктора Крофтса, она чувствовала себя счастливой, даже ликовала. Она ни разу не спросила себя, ждет ли от доктора Крофтса чего-нибудь еще, и если да, то чего именно, – и все же она была счастлива!

Лили за последнее время сделалась своевольной и позволяла себе те маленькие капризы, которые выздоравливающим прощают за их прежние страдания и неудобства. Она притворялась, будто чрезвычайно озабочена тем, что ей подадут на обед, и постоянно объявляла день, когда встанет, что бы ни диктовал доктор Крофтс.

– В конце концов, он старый бука, – сказала она сестре как-то вечером после его ухода, – и ничуть не лучше всех остальных.

– Я не знаю, кто все остальные, – ответила Белл, – но он в любом случае не очень старый.

– Ты понимаешь, о чем я. Он такой же ворчливый, как доктор Груффен, и уверен, что все должны его слушаться. Разумеется, ты будешь на его стороне.

– И ты должна быть на его стороне, помня его доброту.

– И конечно, буду со всеми, кроме тебя. Мне нравится ругать его при тебе.

– Лили, Лили!

– Да, я такая. Из тебя так трудно высечь искру, но, отыскав, где в тебе кремень, невозможно по нему не бить. По какому праву он говорит, что мне нельзя встать в воскресенье? Разумеется, я встану, когда захочу.

– Даже если маменька попросит тебя лежать?

– Она не попросит, если только он ей не прикажет. Ах, Белл, каким деспотом он был бы, будь у него жена!

– Ты так думаешь?

– И какой покорной была бы ты, будь ты его женой! Какая жалость, что вы друг друга не любите, – если, конечно, ты его не любишь.

– Лили, мне казалось, ты мне что-то обещала.

– Ах, это было сто лет назад! С тех пор все изменилось – весь мир изменился. – Голос ее при этом звучал иначе, почти печально. – По-моему, мне теперь позволительно говорить что угодно.

– Конечно, душа моя, если тебе хочется.

– Ты же понимаешь, Белл, у меня больше не будет ничего своего, о чем говорить.

– Ах, солнышко, не говори так.

– Но это так, Белл, отчего ж мне этого не говорить? Думаешь, я не говорю себе так в часы одиночества, когда об этом думаю – думаю, думаю, думаю. Ты не должна… не должна запрещать мне иногда говорить это вслух.

– Я тебе ничего не запрещаю… только не могу поверить, что так будет всегда.

– Спроси себя, Белл, как было бы с тобой. Только мне порой кажется, что ты меришь меня иной меркой, нежели себя.

– Конечно, ведь я знаю, насколько ты лучше.

– Я не настолько лучше, чтобы все забыть. Я знаю, что никогда не забуду. Знаю совершенно твердо и ясно.

– Лили, Лили, Лили! Умоляю, не говори так.

– И все-таки я так говорю. Но я же не была очень кислой и унылой, ведь правда, Белл? Думаю, я заслуживаю некоторой похвалы, и все же ты отказываешь мне в самой пустячной привилегии.

– Какой?

– Говорить о докторе Крофтсе.

– Лили, ты злая, злая тиранка!

И Белл навалилась на нее и принялась ее целовать, пряча лицо в вечернем полумраке. После этого между сестрами установилось понимание, что Белл не вполне равнодушна к доктору Крофтсу.

– Ты слышала, что он говорил, родная, – сказала миссис Дейл на следующий день, когда они все трое были в комнате после ухода доктора Крофтса. Миссис Дейл стояла по одну сторону кровати, Белл – по другую, а Лили ворчала на обеих. – Тебе можно встать завтра на часик или два, но он считает, из комнаты тебе лучше не выходить.

– А что мне будет за радость, маменька? Я так устала все время глядеть на одни и те же обои. Они такие скучные. Заставляют пересчитывать и пересчитывать цветочки. Не понимаю, как ты вообще можешь здесь жить.

– Я к ним привыкла.

– Я бы никогда к такому не привыкла, но считала бы, считала бы, считала бы. Я тебе скажу, чего мне хочется, и я уверена, так было бы лучше всего.

– Чего тебе хочется? – спросила Белл.

– Встать завтра в девять и пойти в церковь, как будто ничего не было. А вечером, когда придет доктор Крофтс, вы ему скажете, что я была в школе.

– Я бы этого не советовала, – сказала миссис Дейл.

– Он бы так замечательно испугался. А потом узнал бы, что я не умерла в тот же миг, как мне следовало по его правилам, и страшно возмутился.

– Это было бы черной неблагодарностью, – сказала Белл.

– И вовсе нет. Ему незачем приезжать, если он сам не хочет. И я нисколечки не верю, что он приезжает ради меня. Ты, маменька, можешь думать так, но я-то уверена, что дело в другом. И я скажу вам, что сделаю. Притворюсь, будто мне снова плохо, чтобы не лишать беднягу его единственной радости.

– Думаю, нужно позволить Лили говорить что угодно, пока не поправится, – со смехом промолвила миссис Дейл.

Почти стемнело, и она не видела, как Белл под одеялом стиснула руку сестры.

– Это правда, маменька, – продолжала Лили. – Пусть она попробует отрицать. Я прощу его за то, что он держит меня в постели, если только он сумеет ее в себя влюбить.

– У нас договор, маменька. Она может говорить что хочет, пока не выздоровеет, – сказала Белл.

– Договор был, что мне всегда можно говорить, что захочу, и я намерена его соблюдать.

В воскресенье Лили все-таки встала, но из материной спальни не выходила. Здесь она восседала, полувеличаво, полуизнеженно, как и полагается выздоравливающей, когда пришел доктор Крофтс. Здесь она съела свой крохотный кусочек жареной баранины и обозвала мать старой скрягой за то, что та не позволила ей съесть второй, здесь выпила полстакана портвейна, притворяясь, будто он в два раза гаже микстуры, и здесь, несмотря на воскресный день, весь последний светлый час читала модный роман, у которого под яростную критику молодой и старой читающей публики только что вышел последний выпуск.

– Я считаю, она правильно согласилась за него выйти, – сказала Лили, откладывая книгу: смеркалось, и читать стало темно.

– Конечно, – ответила Белл. – В романах это всегда бывает правильно. Вот почему я их не люблю. В них все слишком хорошо.

– А я их именно за это люблю. Проповедь рассказывает не о том, какая ты есть, а о том, какой ты должна быть, роман – не о том, что ты получишь, а о том, что ты хотела бы получить.

– Коли так, я вернулась бы к старой школе, где героиня правда героиня, идет пешком из Эдинбурга в Лондон и попадает к разбойникам или ухаживает за раненым героем и описывает ему ход сражения, глядя через узкое окно. Нам такое надоело, или, может быть, нынешние писатели этого больше не умеют. Но если книга про настоящую жизнь, пусть все будет по-настоящему.

– Нет, Белл, нет! – воскликнула Лили. – Настоящая жизнь иногда так мучительна!

В ту же секунду сестра была у ног Лили, целовала ей руку, гладила колени и молила Бога, чтобы рана исцелилась.

Утром того дня Лили вытянула из сестры все, что произошло между нею и доктором Крофтсом. Белл собиралась передать и свои слова, однако, дойдя до этого места, сбилась. «Кажется, я ничего не сказала», – вымолвила она. «Молчание – знак согласия, – возразила Лили. – Он должен был так и понять». – «Нет, – ответила Белл, – он так не понял. Мое молчание точно не означало согласия. И он так не подумал». – «Но ты же не хотела ему отказать?» – «Думаю, хотела. Я не знала, чего хочу, и потому безопаснее было сказать взглядом „нет“, чем „да“. Если я не сказала этого словами, то сказала взглядом». – «А сейчас ты бы ему не отказала?» – спросила Лили. «Не знаю, – ответила Белл. – Такое чувство, что мне нужны годы, чтобы себя понять, а он второй раз меня не спросит».

Белл все еще была у ног сестры, гладила ей колени и всем сердцем молилась, чтобы время исцелило рану, когда вошла миссис Дейл и объявила, что доктор прибыл с ежедневным визитом.

– Тогда я пойду, – сказала Белл.

– Вот уж нет, – ответила Лили. – Он явился просто со светским визитом, и никому убегать не нужно. Доктор Крофтс, незачем вставать подле меня с часами, потому что я не дам вам руки, кроме как для рукопожатия. – И она протянула ему руку. – А про мой язык вы узнаете что-нибудь только по звуку.

– Меня ничуть не заботит ваш язык.

– Я так и думала, но не исключено, что в ближайшие дни вы перемените свое мнение. Я могу говорить что хочу, ведь правда, маменька?

– Я бы сказала, доктору Крофтсу это давно известно.

– Не уверена. Некоторые джентльмены учатся очень медленно. Однако вам придется сесть, доктор Крофтс, чинно и вежливо, ибо вы должны усвоить, что больше здесь не командуете. Я встала с постели, и ваша власть закончилась.

– Вот она, людская благодарность, – заметила миссис Дейл.

– Кто бывает благодарен доктору? Он лечит тебя для того лишь, чтобы восторжествовать над каким-нибудь другим врачом и, проходя мимо дома доктора Груффена, объявить: «Если бы она вызвала вас, то уже лежала бы в могиле или проболела бы год». Разве вы не пляшете от радости, когда у доктора Груффена умирает больной?

– Конечно пляшу – на рыночной площади, чтобы все видели, – ответил доктор.

– Лили, как ты можешь говорить такие ужасные слова? – возмутилась сестра.

Тут доктор все же сел, и они очень уютно посидели у камина, обсуждая предметы не медицинские или только наполовину медицинские. Постепенно разговор перешел на миссис Имс и Джона Имса. Дня два-три назад Крофтс рассказал миссис Дейл о происшествии на вокзале, о котором та еще не слыхала. Когда ее заверили, что молодой Имс отделал Кросби в котлету (а именно так события излагали в Гестуике), она не удержалась от похвалы.

– Милый мальчик! – воскликнула она почти невольно. – Милый мальчик! Он поступил так от чистоты сердца!

После чего строго (и, думаю, совершенно излишне) наказала доктору ни словечка Лили не говорить.

– Я был вчера в усадьбе, – сообщил доктор, – и граф только о Джонни и говорит. По его словам, никого лучше Джонни на свете нет.

Тут миссис Дейл тихонько наступила ему на ногу, опасаясь, как бы разговор не коснулся доблести молодого Имса.

– Я очень рада, – сказала Лили. – Я всегда знала, что Джонни оценят.

– А леди Джулия также от него без ума, – продолжал доктор.

– Ах-ах! – воскликнула Лили. – Наверное, они поженятся!

– Лили, как ты можешь говорить такие глупости?

– Дай-то сообразить, в каком он будет с нами родстве? Он точно станет дядей Бернарду и двоюродным свояком дяде Кристоферу. То-то все удивятся!

– Да уж, – сказала миссис Дейл.

– Я надеюсь, он будет хорошо обращаться с Бернардом. Ты ведь тоже надеешься, Белл? Придется ли ему оставить службу в ведомстве подоходного налога, доктор Крофтс?

– Я не слышал, чтобы все было уже слажено.

И так они продолжали говорить о Джонни Имсе.

– Кроме шуток, – сказала Лили, – я очень рада, что лорд Де Гест взял его под свое крыло. Не то чтобы я считала, будто графы лучше кого-нибудь другого, просто это значит, люди начинают различать: в нем что-то есть. Я всегда говорила, что те, кто смеется над Джоном, еще увидят его на коне.

Все эти слова глубоко запали в душу миссис Дейл. Если бы только когда-нибудь в будущем ее доченька полюбила нового молодого героя! Однако недавний его подвиг не убьет ли в зародыше всякую возможность такой любви?

– А теперь мне пора идти, – сказал доктор, вставая.

Белл к тому времени уже вышла из комнаты, но миссис Дейл по-прежнему сидела с доктором и Лили.

– Вам некуда особенно торопиться, тем более сегодня вечером, – сказала Лили.

– Почему сегодня тем более?

– Потому что это последний ваш визит. Сядьте, доктор Крофтс, я должна произнести перед вами маленькую речь. Я готовила ее все утро, и вы обязаны ее выслушать.

– Я приеду послезавтра и все выслушаю.

– А я, сэр, решила, что вы услышите ее сейчас. Разве все не обязаны покоряться мне в день, когда я впервые воссела на трон? Милый, милый доктор Крофтс, как мне вас отблагодарить?

– Как всем нам отблагодарить доктора Крофтса? – спросила миссис Дейл.

– Терпеть не могу благодарностей, – ответил доктор. – Один ласковый взгляд лучше их всех, а ласковых взглядов я здесь получил сполна.

– Во всяком случае, мы вас любим от всей души, – сказала миссис Дейл.

– Да благословит вас Бог! – И он собрался уйти.

– Но вы еще не выслушали мою речь, – сказала Лили. – Только, честно говоря, маменька, тебе придется уйти, иначе я не смогу сказать, что хотела. Знаю, очень невежливо тебя выставлять, но это займет три минуты.

Миссис Дейл с какими-то шутливыми словами вышла из комнаты, однако ей было неспокойно. Правильно ли она поступила, что ушла, позволив Лили говорить с доктором Крофтсом неизвестно о чем? До сих пор миссис Дейл полностью доверяла благоразумию своих дочерей, и поэтому ей естественно было выйти, когда ее попросили. Однако, спускаясь по лестнице, она мучилась сомнениями, правильно ли поступила.

– Доктор Крофтс, – сказала Лили, как только они остались одни, – сядьте вот сюда, поближе ко мне. Я хочу задать вам вопрос. Что вы сказали Белл, когда давеча были с ней наедине в гостиной?

Доктор Крофтс мгновение сидел молча, и Лили, пристально за ним наблюдавшая, видела, что он вздрогнул от ее вопроса – даже почти содрогнулся.

– Что я ей сказал? – очень тихо повторил он. – Я спросил, может ли она меня полюбить и стать моей женой.

– И что она вам ответила?

– Что она мне ответила? Она мне просто отказала.

– Нет, нет, нет. Не верьте ей, доктор Крофтс. Это было не так… я думаю, это было не так. Учтите, я не могу говорить от ее имени. Она не открыла мне свои мысли. Но если вы правда ее любите, безумием с ее стороны вам отказать.

– Я правда люблю ее, Лили. Это по крайней мере верно.

– Тогда спросите ее еще раз. Сейчас я говорю только от себя. Я не могу лишиться такого брата, каким будете вы. Я люблю вас так сильно, что не могу без вас обойтись. А Белл… думаю, она сумеет полюбить вас так, как вы хотите. Вы знаете ее, какая она молчаливая, как избегает говорить о себе. Мне она ни в чем не созналась, кроме одного – что вы говорили с ней и застали ее врасплох. Будет ли у нас второй шанс? Я знаю, что не вправе задавать такой вопрос. Но в конце концов, разве правда не лучше всего?

– Второй шанс!

– Вы понимаете, о чем я, и я думаю, она достойна стать вашей женой. А раз я так думаю, это значит, что она и впрямь замечательная. Вы же меня не выдадите, доктор?

– Нет, я вас не выдам.

– И попытаетесь еще раз?

– Да.

– Благослови вас Бог, брат! Я надеюсь… надеюсь, вы станете моим братом.

Доктор Крофтс вновь подал ей руку, она подняла к нему голову, и он, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

– Попросите маменьку зайти ко мне, – были последние слова Лили, когда доктор выходил в дверь.

– Так ты произнесла свою речь, – сказала миссис Дейл.

– Да, маменька.

– Надеюсь, это была благоразумная речь.

– И я надеюсь, маменька. Но она так меня утомила, что я, наверное, лягу. Знаешь, я думаю, что сегодня в школе от меня не было бы особого проку.

Миссис Дейл сразу захлопотала, боясь, что переутомление повредит здоровью Лили, и больше о ее прощальной речи не упоминала.

Доктор Крофтс ехал домой лишь самую малость обнадеженный. «Быть может, она права, – сказал он себе, – по крайней мере, я спрошу еще раз». И все же «нет», которое Белл произнесла и повторила, казалось ему суровым и бесповоротным. Для одних мужчин и канонада женских «нет» не звучит окончательным отказом, для других то же слово даже еле слышным шепотом – неотменимый приговор верховного суда.