Бракосочетание Кросби и леди Александрины назначили на четырнадцатое февраля. Сперва предлагали более поздний срок, двадцать седьмое или двадцать восьмое вместо первой недели марта, о которой говорили поначалу, но леди Амелию напугало поведение Кросби в воскресный вечер, и она дала графине понять, что свадьбу лучше поторопить. «Он человек ненадежный», – написала леди Амелия в одном из писем, выказывая меньше веры во всесилие знатности, чем можно было от нее ожидать. Графиня, впрочем, согласилась с дочерью, и когда Кросби получил от будущей тещи очень ласковое письмо с изложением причин, по которым четырнадцатое предпочтительнее двадцать восьмого, он не сумел измыслить предлога, отчего ему не стать счастливцем двумя неделями раньше условленного. Первым его порывом было не покориться, не уступать больше оговоренного. Следом пришла другая мысль: что пользы ссориться? Или, вернее, что пользы ссориться именно сейчас? Он считал, что после женитьбы легко сбросит тиранию Де Курси. Как только леди Александрина станет его женой, он покажет, что намерен быть хозяином в семье. Если для этого надо будет совершенно порвать с Де Курси, он с ними порвет. Пока же он подчинится, по крайней мере в этом вопросе. Итак, свадьбу назначили на четырнадцатое.

Во вторую неделю января Александрина приехала заняться свадебными нарядами, а поскольку одна или даже с помощью сестры она бы никак не справилась, вместе с ней приехала леди Де Курси. Впрочем, Александрина прибыла первой и до приезда графини остановилась у сестры в Сент-Джонс-Вуде. Графиня никогда не принимала гостеприимства зятя, но всегда селилась в холодном, неуютном доме на Портман-сквер. Этот старинный фамильный особняк Де Курси она бы давно охотно сменила на что-нибудь по другую сторону Оксфорд-стрит, но граф был непреклонен: его клубы и некоторые меблированные комнаты, которые он иногда снимал, располагались по правую сторону Оксфорд-стрит; с какой стати ему менять старую семейную резиденцию? Так что графиня приехала на Портман-сквер; в Сент-Джонс-Вуд ее на сей раз даже не зазывали.

– Как по-твоему, не лучше ли ее пригласить? – спросил мистер Гейзби жену, почти трепеща, что вновь заводит этот разговор.

– Думаю, нет, дорогой, – ответила леди Амелия. – Мама не очень привередлива, но, знаешь ли, есть мелочи…

– О да, конечно, – сказал мистер Гейзби и больше к этому не возвращался.

Он бы с великой охотой принял у себя августейшую тещу, но ее визит стал бы для него нескончаемой пыткой.

Итак, первую неделю Александрина жила у мистера Гейзби, и за это время Кросби сполна насладился радостями жениховства. Разумеется, ему дали понять, что он должен обедать у Гейзби каждый день и проводить там все вечера, и у него не было ни малейшего предлога манкировать этой обязанностью. Собственно, если бы не визиты в Сент-Джонс-Вуд, он не знал бы, куда девать время. Несмотря на смелую решимость не прятать подбитый глаз и не уклоняться от светских удовольствий из-за следов недавней стычки, он редко бывал в клубе, и хотя столица вновь заполнилась людьми, его нечасто приглашали в гости. Предстоящая женитьба на графской дочери как будто не особо добавила ему популярности, хуже того, свет к нему охладел, и потому обязанность ежедневно являться в Сент-Джонс-Вуд раздражала его не так уж сильно.

Дом для молодой четы присмотрели в очень фешенебельном ряду зданий под названием Принсесс-Ройал-Кресент, примыкающем к Бейсуотер-роуд. Сам дом был новехонький, а улица – недостроенная, так что здесь пахло сырым цементом и валялись груды битого кирпича, зато место считалось вполне пристойным. С одного конца улицы открывался вид на уголок Гайд-парка, другим она упиралась в ряд чрезвычайно приличных домов, где жили посол (из Южной Америки), несколько высокопоставленных банковских служащих и один пэр. Мы знаем, как царапает утонченный слух название Бейкер-стрит и как оскорбляет его само имя Фицрой-сквер. Тем не менее дома там основательные, теплые и просторные. Дом на Принсесс-Ройал-Кресент точно не был основательным, так как в наши дни основательно построенные дома не окупаются. Не был он и теплым, ибо, по правде сказать, для этого требовались еще дополнительные работы. Что до вместительности, хотя гостиная и радовала своими размерами (она занимала всю ширину дома, за исключением угла, выделенного под лестницу), все остальное было довольно тесным, и здание отсутствием тыльной части напоминало херувима. Услышав, что под гардеробную ему отведут чулан под черной лестницей, Кросби сказал, что в таком случае лучше подыскать другой дом. «Поскольку у вас нет собственного дохода, вы не можете получить все сразу», – возразила ему графиня.

Когда вопрос дома только начали обсуждать, леди Амелия уговаривала выбрать Сент-Джонс-Вуд, но Кросби отказался наотрез.

– Мне кажется, вы не любите Сент-Джонс-Вуд, – довольно сурово проговорила леди Амелия, рассчитывая, что он сробеет и вынужден будет откреститься от неприязни к этому району.

Однако Кросби не сробел.

– Да, не люблю, – ответил он, – и всегда не любил. Считайте это предубеждением. Но если бы меня заставили здесь жить, я в первые же полгода перерезал бы себе горло.

Леди Амелия подобралась и выразила сожаление, что ее дом так ему ненавистен.

– Ах нет, конечно, – ответил Кросби. – Я уверен, вам здесь хорошо, и мне очень приятно у вас бывать. Я говорю лишь о том, что сам бы здесь жить не смог.

Леди Амелии хватило ума понять недосказанное, но она пеклась о сестре, оттого продолжала проявлять к будущему зятю заботливое участие и Сент-Джонс-Вуд больше не поминала. Сам Кросби хотел поселиться на какой-нибудь из новых площадей в Пимлико, неподалеку от Воксхоллского моста и реки – главным образом чтобы оказаться подальше от леди Амелии. Однако леди Александрина решительно этому воспротивилась. Если бы они могли обосноваться на Итон-сквер или на улице, ведущей к Итон-сквер, если бы они вползли на юбку Белгравии, пусть и на самый ее подол, невеста была бы счастлива. Поначалу она даже вообразила, что именно это ей и предлагают. Географию Пимлико она знала плохо и едва не впала в роковую ошибку. По счастью, вмешалась заботливая подруга. «Ради всего святого, дорогая, не дай ему увезти тебя дальше Экклстон-сквер!» – в ужасе воскликнула верная замужняя приятельница. После такого предупреждения Александрина держалась твердо, и теперь им предстояло раскинуть шатер на улице, с конца которой виден Гайд-парк.

Мебель заказали под наблюдением леди Амелии, полагаясь на ее опыт. Кросби ограничился словами, что она точно купит все дешевле, чем купил бы он, и что у него не лежит душа к этому занятию. Тем не менее Кросби чувствовал себя жертвой тирании. Он не испытывал желания входить в вопросы кроватей и стульев и потому уступил их приобретение партии Де Курси. И на то была еще одна причина, доселе не упомянутая. Деньги на мебель дал ему взаймы мистер Мортимер Гейзби. Он обратил каждый шиллинг Кросби, до которого мог дотянуться, в неприкосновенный капитал – вдовью часть леди Александрины. Он трудился, приковывая будущего свояка к жернову брачного договора, так, будто от надежности этого крючкотворства зависело пропитание его, Гейзби, детей. И притом он не получал за свои труды ни пенни, не выигрывал ничего в ближайшем или отдаленном времени. Им двигало почти непостижимое преклонение перед титулом лорда Де Курси. По его понятиям граф и всё, до графа относящееся, заслуживали безграничного рвения. В таких взглядах он был воспитан, и они доходили у него до степени безотчетного религиозного культа. Сам Гейзби графа не любил, зная того как человека злого и бессердечного, дурно с ним обходившегося. Однако как граф тот имел право на бессчетные услуги, какие Гейзби никогда не оказал бы человеку нетитулованному. Итак, мистер Гейзби вложил почти все деньги будущего свояка в неприкосновенный капитал на случай как будто ожидаемого вдовства леди Александрины, а средства на то, чтобы обставить дом, предоставил из своих. «Можете выплачивать мне по сто пятьдесят фунтов в год плюс четыре процента до погашения долга», – сказал он, и Кросби нехотя согласился. До сих пор, живя в Лондоне на широкую ногу и вращаясь в модном свете, он еще не задолжал и шиллинга и теперь должен был начать карьеру должника. Однако, когда клерк женится на графской дочери, он вынужден чем-то поступаться.

Леди Амелия приобрела кровати, ковры на лестницу, рукомойники и мебель для кухни. Гейзби удачно выторговал обеденный стол и буфет. Но обставлять салон леди Александрина приехала сама. Графиня должна была вскорости присоединиться к дочери, чтобы помочь ей с заказом подвенечного платья. Счет за это платье и все, к нему прилагающееся, нельзя было отправить Гейзби, чтобы тот оплатил их из своих средств, которые жених позже возместит с процентами. Наряд для невесты должны были предоставить Де Курси, а следовательно, требовалось присутствие графини. «Чтобы никаких счетов, слышишь? – прорычал граф, скалясь и клацая особенно страшным гнилым зубом. – Я не потерплю никаких счетов». Однако и наличных денег он не предложил. Так что графине необходимо было присутствовать на месте самой. Мистеру Гейзби во время его недавнего визита в замок расплывчато намекнули, что счета от модисток можно подколоть к счетам от мебельщиков и торговцев посудой. Графиня мягко заметила, что порядки меняются и у бомонда теперь принято так. Однако Гейзби был человек честный, трезвомыслящий и знал графиню. Он не считал, что в данном случае такое возможно. Графиня не стала его переубеждать, но решила поехать в Лондон.

Отрадно было смотреть на леди Амелию и леди Александрину, когда те сидели в огромном магазине ковров на Бонд-стрит, задавали вопросы четырем приказчикам, которых для такого случая к ним приставили, перешептывались, высчитывая, во сколько встанут лишние два пенса за ярд, и доставляли столько хлопот, сколько только могли. Отрадно, потому что они изящно скользили в кринолинах между огромными рулонами, потому что они сполна наслаждались происходящим и принимали угодливую суету приказчиков с величавой уверенностью, что перед ними все должны расшибаться в лепешку. Но не так отрадно было смотреть на Кросби, когда тот изводился нетерпением, торопясь на службу; слова в выборе ковров он не имел, и приказчики смотрели на него как на пустое место. Дамы обещали быть в магазине к половине одиннадцатого, чтобы Кросби успел на службу к одиннадцати… или чуть позже. Однако из дома Гейзби они вышли без чего-то одиннадцать, и очевидно было, что получаса в магазине им не хватит. Перед ними разматывали, казалось, мили за милями многоцветных ковров, и каждый внимательно изучался на предмет практичности; ковры скатывали и вновь раскатывали, пока весь пол не покрылся ими совершенно. Кросби сочувствовал приказчикам, таскавшим тяжелые рулоны, но леди Амелия сидела с таким видом, будто ее долг – осмотреть каждый ярд ковра в магазине. «Наверное, мы еще раз глянем вон на тот нижний». Приказчики брались за работу и разбирали гору. «Нет, дорогая, эти зеленые завитки не годятся. Они сразу вылиняют, если пролить на них горячую воду». Приказчик с сияющей улыбкой объявлял, что именно этот зеленый не линяет. Леди Амелия пропускала его слова мимо ушей, и ковер, ради которого сдвинули гору, становился частью другой горы.

– Этот, возможно, подойдет, – сказала леди Александрина, глядя на великолепный багровый фон, по которому змеились желтые реки, неся в своих водах бесчисленные синие цветы. Говоря, она изящно склонила голову набок и с сомнением глянула на ковер.

Леди Амелия ткнула его зонтиком, словно проверяя на прочность, и прошептала что-то насчет маркости желтого цвета. Кросби вытащил из кармана часы и застонал.

– Это превосходный ковер, миледи, самое новое, что у нас есть. Мы только в прошлом месяце продали четыреста пятьдесят ярдов такого ковра герцогине Южно-Уэльской для замка Квддлгулх.

Леди Амелия вновь ткнула ковер зонтиком, потом встала и обошла его. Леди Александрина чуть сильнее склонила голову набок.

– Пять шиллингов три пенса? – спросила леди Амелия.

– О нет, миледи, пять шиллингов семь пенсов, и это самый дешевый ковер в магазине. Два пенса с ярда только за цвет, поверьте, меньше никак нельзя.

– А скидка? – спросила леди Амелия.

– Два с половиной, миледи.

– О нет, – возмутилась леди Амелия. – Я всегда получаю пятипроцентную скидку за то, что плачу сразу.

Приказчик ответил, что с этим вопросом надо обращаться к хозяину. У них скидка всегда два с половиной процента. Кросби, глядевший в окно, объявил, что больше не может ждать.

– А ты, Адольфус, что думаешь? – спросила Александрина.

– О чем?

– О ковре – вот об этом!

– О, что я о нем думаю? Мне не очень нравятся желтые полосы, и не слишком ли он красный? Я бы предпочел что-нибудь коричневое с мелким орнаментом. Но, честное слово, мне все равно.

– Конечно, ему все равно, – сказала леди Амелия.

И две дамы перешептывались еще пять минут, на сей раз о скидке, и ковер был выбран – при условии, что хозяин даст скидку в пять процентов.

– А теперь коврик перед камином, – сказала леди Амелия.

Но тут Кросби взбунтовался и объявил, что должен ехать на службу.

– Для каминного коврика я вам не нужен, – сказал он.

– Что ж, наверное, да, – ответила леди Амелия.

Однако ж было видно, что Александрина не одобряет бегство своего невольника.

То же произошло на Оксфорд-стрит с диванами и стульями, и Кросби уже мечтал, чтобы все поскорее завершилось, пусть он и вынужден будет переодеваться в чулане под кухонной лестницей. Он возненавидел дом в Сент-Джонс-Вуде и почти всех его обитателей. Здесь будущего зятя посвящали в тонкости семейной экономии, о которых он доселе не имел понятия и которые были ему отвратительны, – посвящали, сугубо подчеркивая их важность. Эти тонкости особливо необходимы людям в том положении, в котором он скоро окажется, – людям, вынужденным в стесненных средствах соблюдать внешний декорум. Много мяса и неограниченные счета от прачки хороши для супружеской четы с пятнадцатью тысячами годовых, которая выезжает лишь изредка и может сесть в первый попавшийся кэб. Однако леди Александрина обязана держаться определенного уровня, а значит, в домашних расходах нужна строжайшая экономия. Потребовала бы Лили Дейл наемный экипаж, который выглядит как личный, за счет бифштексов и чистых рубашек мужа? Такие и подобные вопросы то и дело мысленно задавал себе Кросби.

И тем не менее он пытался любить Александрину, вернее, пытался убедить себя, что любит ее. Если только оторвать ее от партии Де Курси, а особенно от ветви Гейзби, он выбьет из нее эту дурь. Научит ее гордо сидеть в уличном кэбе и не скупиться на домашний стол. Научит ее! В тридцать с лишним лет и при том, как ее воспитали? Намеревался ли он запретить ей встречаться с родными, ездить в Сент-Джонс-Вуд или переписываться с графиней и леди Маргареттой? Научит, как бы не так! Неужто он до сих пор не усвоил, что эфиопа не отмоешь добела? Что ему не справиться с такой задачей, даже будь у него все нужные задатки, которых на самом деле у него не было и в помине? Но кто станет его жалеть? Лили, которую он мог ввести хозяйкой в свой дом, эфиопом бы не была.

Наконец прибыла леди Де Курси, и Александрина переехала на Портман-сквер. Для Кросби это стало некоторым облегчением – ему не требовалось ежедневно тащиться на северо-запад. Можно сказать, он положительно возненавидел продуваемый угол у церкви по пути к дому Гейзби, фонарь над дверью и саму дверь. Она была утоплена в стену и открывалась в узкий проход через так называемый сад, где по сторонам стояли два железных вазона для гераней, расписанные под блюда Палисси, и голая женщина на пьедестале. Нет в Лондоне места холоднее, думал Кросби, чем перед этой дверью. И здесь его держали пять, десять, пятнадцать минут (так он утверждал, хотя я уверен, не больше трех), покуда Ричард менял рабочее облачение на парадное.

Если бы люди заботились о том лишь, чтобы их гостям открывали быстро! В прошлый вторник я простоял несколько минут перед роскошным подъездом и уже потерял терпение, когда мне открыла хорошенькая горничная – хорошенькая несмотря на то, что ее лицо и фартук говорили о недавней возне с каминными решетками. «Ах, сэр, – проговорила она, – журфикс у нас по средам, и если бы вы приехали в среду, здесь был бы лакей в ливрее!» Она взяла мою карточку уголком фартука и сделала это не хуже ливрейного лакея, но что бы с ней было, услышь хозяйка ее маленькую речь?

Кросби ненавидел дом в Сент-Джонс-Вуде и с приездом графини вздохнул немного свободнее. Портман-сквер ближе, к тому же графиня не так навязывала ему свое гостеприимство, как Гейзби. В первый визит его провели в семейную обеденную залу с окнами, выходящими на зады дома. Окна со стороны фасада были, разумеется, закрыты, поскольку официально семья в Лондон не переезжала. Кросби пробыл там с четверть часа, затем графиня сошла к нему во всем величии. Быть может, он еще ни разу не видел ее такой величественной. Платье, чрезвычайно пышное, скользнуло в просторный дверной проем с шуршанием, как будто ему требуются двери еще просторнее. Чепец на графине был истинным дивом, а бархатная мантилья шириной почти не уступала юбкам. Приветствуя Кросби, графиня чуть вскинула голову, и он почувствовал, что его встретили ласково, но слегка покровительственно. В прежние дни он находил графиню приятной, поскольку она льстила ему своим обращением. Из ее манеры Кросби видел, что дает не меньше, чем получает, и чувствовал, что его ценят. Графиня была в его глазах милой обходительной женщиной, у которой ему нравилось бывать из-за ее знатности и положения в свете, и он был не прочь изливать на нее свои лучи. Отчего все изменилось теперь, когда у них стало куда больше оснований для взаимной приязни? Кросби это чувствовал и горько корил себя, что позволил ей взять над собой верх. Как друг графини, он был в ее глазах значительным человеком, и она каждым взглядом и словечком признавала его власть; теперь, в качестве ее зятя, он низведен до жалкой личности вроде Мортимера Гейзби!

– Мой дорогой Адольфус, – сказала она, беря его руки в свои, – день близится, не так ли?

– О да.

– Он очень близок. Надеюсь, вы чувствуете себя счастливцем.

– Разумеется.

– Так и должно быть. Говоря серьезно, я имею в виду, что иначе и быть не может. Александрина сочетает в себе все качества идеальной жены. Я не упоминаю ее знатность, хотя, конечно, вы знаете, как много в этом отношении она вам дает.

Кросби пробормотал какие-то слова о том, что выиграл в лотерею, однако дама не услышала в них должной благодарности.

– Я не знаю большего счастливца, чем вы, – продолжала она, – и надеюсь, моя дорогая девочка увидит, что вы это сознаете. Мне она показалась немного усталой. Вы позволили ей заниматься покупками больше, чем это для нее полезно.

– Она, безусловно, много занимается покупками, – ответил Кросби.

– Она настолько к такому не приучена! Впрочем, при том, как все сложилось, ей необходимо самой всем заниматься.

– Мне кажется, ей это по душе.

– Думаю, она всегда будет охотно исполнять свой долг. Сейчас мы едем к мадам Мильфранк смотреть шелка, – может быть, хотите поехать с нами?

Тут в комнату вошла Александрина, и в каждой своей черточке она выглядела уменьшенным изданием матери. Обе они были крупные, полнотелые, с прекрасными формами и чем-то во внешности, что почти делало их красавицами. Что до графини, лицо ее, если приглядеться, являло глубокие следы возраста, как ему и следовало, однако она не давала случая близко к себе приглядываться и в целом для своих лет выглядела очень хорошо. О ее дочери сверх перечисленного мало что можно сказать лестного.

Александрина, входя, услышала последние слова матери.

– Ах нет, мама, – сказала она. – Адольфус в магазинах совершенно несносен. Нет ничего, что бы ему нравилось, и ничего, что бы ему не нравилось. Ведь правда, Адольфус?

– Вовсе нет. Мне нравится все дешевое и не нравится все дорогое.

– Тогда тебе, безусловно, не следует ехать с нами к мадам Мильфранк, – сказала Александрина.

– Там для него это важно не будет, – заметила графиня, думая, возможно, о своих недавних намеках мистеру Гейзби.

В данном случае Кросби сумел ускользнуть, просто пообещав вернуться на Портман-сквер вечером после обеда.

– Кстати, Адольфус, – сказала графиня, когда он усаживал ее в наемную карету у входа, – сделайте мне любезность, загляните к Ламберту на Ладгейт-Хилл. У него мой браслет лежит уже три месяца. Заберите, если получится, и привезите вечером сюда.

Кросби, возвращаясь на службу, мысленно клялся себе, что не поедет за браслетом. Не будет бегать по городу за ее безделушками. Однако в пять, выйдя из кабинета, он все же отправился выполнять поручение, оправдывая себя тем, что заняться ему все равно нечем, а будущую тещу сейчас лучше не раздражать. Итак, он заглянул к Ламберту на Ладгейт-Хилл и узнал, что браслет отослали в замок Курси два с лишним месяца назад.

Затем Кросби пообедал в своем клубе, в «Себрайтсе». Ел он в одиночестве, и полпинты хереса определенно не подняли ему настроение. Знакомые подходили к нему иногда, говорили слово-другое, двое или трое приятелей поздравили его с женитьбой, однако все в клубе было не так, как прежде. Кросби не стоял в середине комнаты, разговаривая со всеми и каждым, готовый отпустить шутку или громко высказаться о последних новостях. Как мучительно упасть даже и с небольшой высоты, и как это сразу проявляется в лице, голосе, походке, в каждом движении. Кросби знал о своем падении, и это было видно по тому, как он ел баранью отбивную.

В половине восьмого он вновь был на Портман-сквер и застал дам у еле горящего камина в маленькой гостиной. Мебель была закрыта бурыми полотняными чехлами, и весь дом выглядел унылым и нежилым. По пути из клуба на Портман-сквер Кросби всерьез раздумывал о себе и своем будущем. Прежняя его жизнь, безусловно, миновала. Он не будет уже любимцем клуба, общим баловнем, которому все достается без труда. Несколько лет он пользовался этим положением, но больше такого не будет. Может ли он чем-нибудь возместить утраченное? Он по-прежнему мог одерживать победы на службе, поскольку был способнее остальных, но один лишь служебный успех его не удовлетворял. Тут Кросби задумался о семейном счастье – возможно ли, что Александрина, разлученная с матерью, станет такой женой, какую он сможет полюбить? Ничто так не смягчает чувства, как неудачи, ничто так не обращает мысли к дому, как удары, наносимые внешним миром. Он бросил Лили, потому что внешний мир тогда казался таким заманчивым, что жаль было от него отказываться, теперь готов был заполнить ее место Александриной, потому что внешний мир оказался слишком суров. Увы, увы! Нельзя так легко раскаяться во всех грехах и очиститься добела!

Как я уже говорил, когда он вошел, дамы сидели у камина, и Кросби тут же почувствовал, что графиня взвинчена. Между матерью и дочерью случилась размолвка из-за приданого, и Александрина прямо сказала матери, что не пойдет замуж без всех нарядов, приличествующих графской дочери. Тщетно мать всяческими экивоками пыталась ей внушить, что приличия в данном случае нужно соотносить с мужем-плебеем, а не с отцом-аристократом. Александрина была очень тверда. Она дала понять, что вернется в Де Курси незамужней и составит общество Розине, если ее требования не удовлетворят.

– Дорогая, – жалобно проговорила графиня, – ты и представить не можешь, что мне придется выслушать от твоего отца. И разумеется, ты можешь получить все эти вещи позже.

– Папа не имеет права так со мной обходиться. Раз он сам не дает мне денег, пусть разрешит воспользоваться моими.

– Ах, дорогая, это все Гейзби виноват.

– Мне безразлично, кто виноват. Не я так точно. Я не допущу, чтобы он говорил мне, – «он» в данном случае означало Адольфуса Кросби, – что ему пришлось заплатить за мои свадебные наряды.

– Разумеется, дорогая, о таком речи не идет.

– И за свадебные наряды, и за те вещи, что нужны мне прямо сейчас. Лучше я сразу скажу ему, что свадьба откладывается.

Александрина, разумеется, добилась своего. Графиня с материнским самопожертвованием пеликана сказала себе, что ничего страшнее смерти граф ей причинить не может. Итак, Александрине заказали все, что та хотела, и графиня попросила отправить счета мистеру Гейзби. Мать явила большое самоотречение, однако совершенно не видела его в дочери и оттого очень на нее сердилась.

Кросби, взяв стул, сел между ними и самым благодушным тоном сообщил, что браслет графине давно отправили.

– Должно быть, ваше сиятельство запамятовали, – с улыбкой сказал он.

– У меня очень хорошая память, – возразила графиня, – очень хорошая. Если Твитч получила браслет, а мне не сказала, я не виновата.

Твитч была ее камеристкой. Кросби понял, что спорить бесполезно, и больше о браслете не упоминал.

Через минуту-две он попытался взять Александрину за руку. Недели две спустя им предстояло пожениться, и такой знак любви она могла бы ему дозволить даже и в присутствии матери. Ему удалось завладеть ее пальчиками, однако он не ощутил в них никакого отклика. «Не надо», – сказала леди Александрина, отдергивая руку, и тон ее голоса резанул его слух. Он вспомнил некую сцену на оллингтонском мостике, и голос Лили, слова Лили, страстность Лили, когда он ее ласкал: «О милый, милый, милый!»

– Слуги знают, как я устала, – заметила графиня. – Принесут нам когда-нибудь чай?

Кросби встал, позвонил в колокольчик и, вернувшись к стулу, отодвинул его чуть дальше от своей нареченной.

Чай принесла помощница экономки, не слишком для такого случая прихорошившаяся, и Кросби решил, что он тут лишний. Однако в этом он ошибался. Его приняли в семью, и о подобных мелочах уже не заботились. Два-три месяца назад графиня упала бы в обморок при мысли, что чай мистеру Кросби подаст неряшливо одетая служанка, теперь не считала нужным о таком думать. Кросби предстояло войти в семью и разделить известные привилегии, а значит, и некоторые изъяны домашнего быта. В сельском домике миссис Дейл не было потуг на великолепие, но не было и пошлой грязи. Об этом Кросби тоже размышлял, сидя с чашкой в руке.

Вскоре он, впрочем, собрался уходить. Александрина встала вслед за ним, и ему позволили на прощанье прижаться носом к ее щеке.

– Доброй ночи, Адольфус, – сказала графиня, протягивая ему руку. – Хотя подождите минутку, я о чем-то собиралась вас попросить. Впрочем, вы же заглянете завтра утром по пути на службу.