– Дорогой, ты слышал новости из Малого дома? – спросила миссис Бойс у мужа дня через два-три после визита миссис Дейл к сквайру.

Только что пробило час, и пастор вернулся от своих трудов пообедать с женой и детьми.

– Какие новости? – спросил мистер Бойс, ничего еще не слышавший.

– Миссис Дейл и ее девочки съезжают из Малого дома и перебираются в Гестуик.

– Миссис Дейл съезжает! Что за вздор! – возмутился пастор. – С какой стати ей перебираться в Гестуик? Она на нынешнем месте не платит за аренду и шиллинга.

– Уверяю тебя, это чистая правда. Мне только что сказала миссис Хирн, а она слышала от самой миссис Дейл. Миссис Хирн говорит, она в жизни так не изумлялась. Точно говорю, между ними произошла ссора.

Мистер Бойс некоторое время молчал, стаскивая грязные башмаки. Не каждый день он слышал столь важные известия, так близко затрагивающие общественную жизнь его прихода, и не готов был сразу в них поверить.

– По словам миссис Хирн, миссис Дейл говорила очень твердо, как будто ничто не изменит ее решения.

– А она объяснила почему?

– Ну, не совсем. Но миссис Хирн поняла, что у них со сквайром вышла какая-то размолвка. Ты же понимаешь, других причин быть не может. Не иначе как дело в этом Кросби.

– У них будет очень туго с деньгами, – заметил мистер Бойс, вставляя ноги в домашние туфли.

– Именно так я и сказала миссис Хирн. А девушки не привыкли по-настоящему экономить. Что с ними будет, ума не приложу.

И, жалея дражайших приятельниц, она с большим удовольствием думала об их грядущей бедности. Это всегда так, и миссис Бойс ничуть не хуже своих соседок.

– Уверяю тебя, они скоро помирятся, – сказал мистер Бойс, почти не смея верить в такие увлекательные события.

– Боюсь, что нет, – ответила миссис Бойс. – Боюсь, что нет. Они оба такие упрямые. Я всегда думала, что дарить девушкам амазонки и разрешать им кататься верхом – значит их только портить. С ними обходились, будто они дочери сквайра, а они не дочери сквайра.

– Почти что дочери.

– Но мы же знаем разницу, – настаивала миссис Бойс. – Я часто говорила, что дорогая миссис Дейл делает ошибку, и я оказалась права. Разумеется, для меня это ничего не изменит в смысле визитов и тому подобного.

– Разумеется.

– И все равно их положение изменится, изменится очень сильно. Какой удар для бедняжки Лили после того, как она лишилась такого замечательного жениха!

После обеда, когда мистер Бойс вновь ушел по церковным делам, миссис Бойс обсудила ту же новость с дочерями. Она несколько раз повторила, что миссис Дейл не станет хуже оттого, что будет жить в убогом гестуикском домишке, из чего девочки Бойс поняли, что миссис Дейл, Белл и Лили перейдут на низшую общественную ступень и обходиться с ними надо будет соответственно.

Отсюда можно сделать вывод, что миссис Дейл не уступила доводам сквайра, хоть и не сумела на них возразить. Домой она вернулась, чувствуя себя почти побежденной, и с девочками говорила неуверенно. Однако они не видели лица сквайра во время разговора, не слышали его тона и не соглашались, что должны отказаться от своего намерения оттого, что дядюшке оно не нравится. Они воскресили ее решимость, и на следующее утро миссис Дейл написала деверю, что много думала о его словах, но по-прежнему считает своим долгом съехать из Малого дома. Ответа на записку не последовало, и миссис Дейл сообщила о будущем переезде миссис Хирн, считая, что не следует делать из этого тайны.

– Мне печально было услышать, что ваша невестка нас покидает, – сказал пастор мистеру Дейлу в тот же день.

– Кто вам сказал? – вопросил сквайр, явственно показывая, что разговор ему неприятен.

– Я слышал от миссис Бойс, а она вроде бы от миссис Хирн.

– Лучше бы миссис Хирн занималась своими делами, а не разносила досужие сплетни.

Больше сквайр ничего не сказал, и у мистера Бойса осталось чувство, что его несправедливо осадили.

Приехал доктор Крофтс и объявил, что у Джейн точно скарлатина. Люди зря не доверяют сельским аптекарям – вызванные городские врачи всегда подтверждают их диагноз.

– Это, без сомнения, скарлатина, – объявил доктор, – но все симптомы обнадеживают.

Однако впереди ждало худшее. Через два дня Лили занемогла, однако молчала, не желая показываться врачу; впрочем, долго таиться ей не удалось, и на третье утро все поняли, что она заразилась. Доктор Крофтс объявил, что для нее все складывается благоприятно. Погода стояла холодная. Из-за присутствия в доме больной они соблюдали осторожность, и, более того, врачебная помощь подоспела сразу. Доктор убеждал миссис Дейл не тревожиться, но с большим жаром настаивал, чтобы сестрам не разрешали видеться.

– Нельзя ли отослать Белл в Гестуик… к миссис Имс? – спросил он.

Впрочем, Белл не согласилась уехать к миссис Имс, и матери стоило больших усилий не пускать ее в свою комнату, куда уложили больную Лили.

– Если позволите мне сказать, – обратился доктор Крофтс к Белл на второй день после того, как о болезни Лили стало известно, – вы напрасно остались в доме.

– Я совершенно точно не брошу маменьку, когда у нее столько хлопот, – ответила Белл.

– Если вы заболеете, хлопот у нее прибавится.

– Я просто не могу уехать. Если бы меня отослали в Гестуик, я бы все время изводилась и при первой возможности сбежала в Оллингтон.

– Думаю, вашей матушке было бы спокойнее без вас.

– А я думаю, ей спокойнее со мной. Я в жизни не слышала, чтобы женщина убегала от болезни, а для сестры и дочери это тем более немыслимо.

Итак, с сестрой Белл видеться запретили, но она могла помогать матери во всех остальных бесконечных домашних хлопотах.

Так на обитательниц Малого дома сыпались беда за бедой. Не прошло и двух месяцев с рокового известия о Кросби, известия, которое само по себе могло бы их сломить, а теперь к нему добавлялись одно несчастье за другим. Вопреки оптимистичным прогнозам врача, Лили разболелась очень сильно и на третий день начала бредить. Она говорила с матерью о Кросби так, будто между ними все по-прежнему хорошо, но даже в бреду помнила, что они покидают свой нынешний дом, и дважды спрашивала врача, готова ли их гестуикская квартира.

Тогда-то Крофтс и узнал впервые об их намерении съехать. В те дни, когда Лили было очень плохо, он бывал в Оллингтоне ежедневно и раз провел там всю ночь. Тем не менее деньги он брать отказывался – доктор Крофтс никогда не брал плату с миссис Дейл.

– Меня огорчает, что вы приезжаете так часто, – сказала ему Белл как-то вечером, когда он вышел от больной и стоял у камина в гостиной. – Мы и без того у вас в неоплатном долгу.

В тот день жар у Лили начал спадать, и доктор сказал миссис Дейл, что, по его мнению, опасность миновала.

– Мне уже недолго осталось приезжать, – ответил он. – Худшее позади.

– Какое счастье слышать это от вас. Думаю, мы обязаны вам ее жизнью. И все же…

– О нет, скарлатина уже не так опасна, как прежде.

– Тогда зачем вы уделяли Лили столько времени? Мне страшно думать, какой ущерб мы вам нанесли.

– Моя лошадь страдает от поездок больше меня, – со смехом отвечал доктор. – В Гестуике у меня не так уж много больных. – И вместо того, чтобы уйти, он сел. – Правда ли, что вы уедете из этого дома?

– Чистая правда. Мы должны съехать в конце марта, если Лили будет в силах.

– Надеюсь, Лили будет окончательно здорова гораздо раньше, хотя, конечно, в ближайшие недели ей нельзя будет выходить из комнаты.

– Если она нас не задержит, мы, безусловно, переедем в конце марта. – Белл тоже села, и некоторое время они молча смотрели в огонь.

– А почему, Белл? – спросил наконец доктор. – Впрочем, я не знаю, есть ли у меня право задавать такой вопрос.

– Вы вправе задать любой вопрос касательно нас. Дядюшка очень добр. И более чем добр – он очень щедр. Однако он считает, что, раз мы здесь живем, ему можно указывать маменьке, как она должна поступать. Нам это неприятно, и поэтому мы уезжаем.

Доктор сидел по одну сторону камина, Белл по другую, но разговор между ними не клеился.

– Плохая новость, – сказал он наконец.

– Зато, когда мы заболеем, вам не придется ехать к нам далеко.

– Да, понимаю. Я неблагодарный, раз не поздравляю себя с тем, что вы будете жить гораздо ближе ко мне. Однако я ничуть не радуюсь. Мне невыносимо думать, что вы будете жить где-нибудь, кроме Оллингтона. На гестуикской улице Дейлы будут не на своем месте.

– Дейлам это тоже нелегко.

– Нелегко. Это некое порождение весьма тиранического закона noblesse oblige[5]. Мне думается, вам не следует покидать Оллингтон, если только обстоятельства не диктуют этого категорически.

– Они диктуют очень категорически.

– Тогда, конечно, ничего другого не остается! – И он снова умолк.

– Вы не видели разве, что маменьке здесь плохо? – спросила Белл некоторое время спустя. – Сама я до недавних пор это не вполне понимала, но вижу теперь.

– Да, видел… по крайней мере догадываюсь, о чем вы. Ее жизнь здесь не была свободной – однако люди часто вынуждены мириться с несвободой. Не думаю, что ваша матушка уехала бы отсюда по этой причине.

– Безусловно, не уехала бы. Однако то, что вы назвали ее несвободой, огорчает нас, и она руководствовалась именно этим. Дядюшка щедр к ней в том, что касается денег, однако в остальном – в том, что касается чувств, – он был, я считаю, очень суров.

– Белл, – начал доктор и умолк.

Она подняла на него взгляд, но ничего не сказала. Доктор Крофтс всегда называл ее по имени на правах старого друга. Сейчас Белл совершенно забыла все остальное, однако ей бесконечно приятно было сидеть с ним и разговаривать.

– Я собираюсь задать вопрос, который, возможно, был бы непозволительным, не знай я вас так давно, что мне почти кажется, будто я говорю с сестрой.

– Можете спрашивать о чем угодно, – ответила она.

– Это насчет вашего кузена Бернарда.

– Насчет Бернарда! – воскликнула Белл.

Уже наступили сумерки, а в комнате не было другого света, кроме огня в камине, и Белл знала, что доктор Крофтс не мог различить, как она покраснела. Впрочем, думаю, даже если бы лицо Белл заливал яркий солнечный свет, доктор Крофтс все равно не увидел бы ее румянца, поскольку неотрывно смотрел на огонь в камине.

– В Гестуике поговаривали, что вы и он…

– Выдумка, – ответила Белл. – Пустая выдумка. Так и скажите тем, кто станет ее повторять. Не понимаю, для чего люди сочиняют подобные глупости.

– Это была бы прекрасная партия, и ее одобрили бы все ваши близкие.

– Что вы хотите сказать, доктор Крофтс? Как же я ненавижу слова «прекрасная партия»! В них больше гадкой расчетливости, чем во всех остальных человеческих словах. Вы хотите, чтобы я вышла за кузена, потому что тогда у меня будут большой дом и карета. Знаю, вы мне друг, но такая дружба мне отвратительна.

– Вы превратно меня поняли, Белл. Я имел в виду, это была бы прекрасная партия, если бы вы друг друга любили.

– Нет, я вас поняла. Разумеется, это была бы прекрасная партия, если бы мы друг друга любили. Вы могли бы сказать то же самое, полюби я булочника или мясника. Вы же подразумевали, что это причина его полюбить.

– Я не думаю, что вкладывал в свои слова такой смысл.

– В таком случае вы не вкладывали в них никакого смысла.

В наступившем молчании доктор Крофтс поднялся, чтобы уйти.

– Вы дали мне суровую отповедь, – с легкой улыбкой проговорил он, – и, думаю, я заслужил ее тем, что полез не в свое дело.

– Нет, вовсе не тем.

– Но по крайней мере вы должны до моего ухода меня простить.

– Я никогда вас не прощу, если вы не раскаетесь в своих грехах и не перемените свой гадкий образ мыслей. Вы скоро станете не лучше доктора Груффена.

– Правда?

– О, но я вас прощу. В конце концов, вы самый щедрый человек в мире.

– Да, конечно, я такой. Что ж… до свидания.

– Но, доктор Крофтс, вы не должны считать, будто другие корыстнее вас. Вы не особо думаете о деньгах…

– Я думаю о них очень много.

– Если бы думали, вы бы не приезжали сюда бесплатно день за днем.

– Я правда очень много думаю о деньгах. Порой мое сердце почти разбивается оттого, что я не могу их заработать. Деньги – лучший друг…

– О, доктор Крофтс!

– …лучший друг, если их можно добыть честно. Женщине едва ли понять страдания мужчины, у которого этого друга нет.

– Конечно, мужчине приятно достойно обеспечивать себя своими трудами, и вы это делаете.

– Разные люди по-разному понимают слово «достойно».

– О, мои мерки никогда не были высокими. Я всегда имела некоторую склонность к жизни в хлеву – в чистом хлеву, конечно, со свежей соломкой для постели. Я считаю, из меня напрасно сделали даму. Правда.

– Я так не считаю, – ответил доктор Крофтс.

– Потому что вы еще плохо меня знаете. Мне не доставляет ни малейшего удовольствия менять платье три раза на дню. Мне приходится делать это часто, потому что того требует образ жизни, в котором меня воспитали. Но в Гестуике я не буду переодеваться вовсе, и вы, заглянув на чай, застанете меня в том же коричневом платье, что и утром, – если, конечно, я не замарала коричневое платье утренней домашней работой. Ах, доктор Крофтс! Вы поедете под гестуикскими вязами в кромешной тьме.

– Я не боюсь темноты, – ответил он, как будто еще не намереваясь уходить.

– А вот я ее не люблю, – сказала Белл, – и позвоню, чтобы принесли свечи.

И она потянулась к колокольчику, но доктор поймал ее руку.

– Подождите минуточку, Белл. Свечи едва ли понадобятся до моего ухода, и, надеюсь, вы не пожалеете для меня еще чуточку времени, учитывая, что дома я буду совершенно один.

– Пожалеть для вас времени!

– Так или иначе, либо вы меня прогоните, либо я почувствую себя очень желанным.

Он так и держал Белл за руку.

– Что вы хотите сказать? Вы всегда у нас желанный гость и сами это знаете. Мы рады вам в любой день, но особенно когда вы приезжаете в трудную минуту. Во всяком случае вы никогда не скажете, что я вас гоню.

– Никогда?

Доктор Крофтс все так же держал ее запястье, хотя и оставался сидеть, а Белл стояла между ним и камином. Однако даже и сейчас она не вдумывалась в его слова и поведение. Они знали друг друга очень близко, и хотя Лили по-прежнему смеялась над сестрой, говоря, что доктор Крофтс в нее влюблен, Белл давным-давно себя убедила, что такие чувства между ними невозможны.

– Никогда, Белл? Что, если бедняк вроде меня попросит руки, которую не отдали богатому кузену Бернарду?

Она тут же выдернула руку и быстро отступила на шаг или два. Движение это было почти таким, как если бы он ее оскорбил или произнес слова, которых ему ни при каких обстоятельствах произносить не следовало.

– Ах да! Я так и думал, – сказал он. – Теперь я могу идти, зная, что меня прогнали.

– О чем вы, доктор Крофтс? Отчего вы говорите вздор, пытаясь меня рассердить?

– Да, это вздор. Я не имею права говорить с вами так и, безусловно, не должен был этого делать, находясь у вас дома с врачебным визитом. Прощу прощения. – Теперь он тоже стоял, но с места не двигался. – Вы простите меня до моего ухода?

– За что? – спросила Белл.

– За то, что посмел вас полюбить, любил почти сколько себя помню, люблю больше всего на свете. Это само по себе вы простите, но простите ли вы, что я вам это сказал?

Он не сделал предложения, и Белл не ждала, что сделает сейчас. Сама она еще не вполне осознала смысл его слов и точно не спросила себя, какой ответ ему дать. Иногда мужчина объясняется в любви так, что девушка понимает все в первый же миг, а само признание не застает ее врасплох. Обычно такое бывает, когда они познакомились недавно, а не дружили много лет. Именно так было между Кросби и Лили. Он попросил Лили стать его женой уверенно, ничуть не робея, ибо почти знал, что она этого ждет. И у Лили, хотя она и затрепетала, ответ был наготове. Она уже любила Кросби всем сердцем, купалась в лучах его мужественности, восхищалась его умом, настроила ухо на тон его голоса. Все вокруг знали, что он должен объясниться. Если бы этого не случилось, все сказали бы, что он обманул ее чувства, хотя, увы, увы, впоследствии он обманул их гораздо более жестоко! Однако порой мужчине очень трудно сказать о своей любви, и, даже сказав, он не может ждать немедленного ответа. Увы, именно старые друзья чаще всего попадают в это затруднительное положение. Крофтс был так близок к семейству Дейл, что очень многие предрекали ему брак с какой-нибудь из сестер. Миссис Дейл сама так думала, и думала почти с надеждой. Лили, безусловно, на это надеялась. Надежды со временем угасли, но то, что они некогда существовали, должно было доктору помочь. И все же сейчас, когда он в каком-то смысле открылся, Белл отпрянула от него и не поверила, что он говорит всерьез. Доктор Крофтс был ей, наверное, дороже всех мужчин в мире, и тем не менее, когда он сказал ей о своей любви, она не нашла в себе силы его услышать.

– Я не понимаю, о чем вы, доктор Крофтс.

– Я собирался просить вашей руки, вот и все. Что ж, вам не придется затруднять себя формальным отказом. Я думал об этом сегодня, когда ехал сюда. Собственно, в последнее время я ни о чем другом не думал. Но я сказал себе, что не имею на это права. У меня нет даже дома, в котором вам прилично было бы жить.

– Доктор Крофтс, если бы я вас любила… если бы хотела выйти за вас замуж… – И она осеклась.

– Но вы меня не любите?

– Нет. Думаю, что нет. Однако денежные соображения здесь решительно ни при чем.

– Но я не тот мясник или булочник, которого вы можете полюбить?

– Нет, – сказала Белл и ничего больше не добавила. Ей не хотелось сводить свой ответ к одному этому слову, но она не знала, как подобрать другие слова.

– Я знал, что так будет, – сказал доктор.

Боюсь, что читатели будут очень суровы к доктору Крофтсу. Дамы назовут его поведение малодушным, мужчины – неумным. Я, впрочем, считаю, что он вел себя не хуже большинства в подобных случаях и его признание на общем фоне заслуживает удовлетворительной оценки. Смелый влюбленный поражает избранницу влет, как птицу; в случае промаха он будет ругать себя последними словами, клясть негодное ружье и озираться с таким видом, будто наступил конец света. Робкий влюбленный моргает, спуская курок, и, еще застегивая охотничьи штаны, убежден, что вернется с пустым ягдташем, а слыша громкие поздравления друзей, не верит, что и впрямь добыл эту дивную птицу своей меткостью. Прекрасное крылатое существо, которое робкий охотник отказался бросить в общую телегу с дичью и несет, прижимая к груди, для него драгоценнее, нежели гекатомбы птиц для тех, кто стреляет их сотнями.

Доктор Крофтс моргнул во время выстрела и не знал, поразил свою цель или нет. Вернее, так как поздравить его было некому, он твердо считал, что незадетая птичка упорхнула на соседнее поле. На весь его длинный вопрос Белл ответила коротким «нет», а это не то слово, какое хочется услышать влюбленному. Однако, сохрани он хоть толику способности мыслить ясно, что-то в ее «нет» подсказало бы ему, что птица по меньшей мере ранена.

– Я ухожу, – сказал он. Затем помолчал, дожидаясь ответа, но, поскольку Белл тоже молчала, продолжил: – Теперь вы понимаете, что значили слова «вы меня прогоните».

– Никто… вас не гонит, – почти с рыданием выговорила Белл.

– Во всяком случае сейчас мне следует уйти, не так ли? И не думайте, Белл, будто наш маленький разговор помешает мне приезжать к вашей больной сестре. Я буду здесь завтра и обещаю, вы меня не узнаете.

И он в темноте протянул ей руку.

– До свидания, – ответила она, подавая ему ладонь.

Он очень крепко стиснул ее пальцы, но Белл, как ни хотела, не нашла в себе сил ответить на его пожатие. Ее рука лежала в его ладони безвольно – не вырываясь, но словно неживая.

– До свидания, дражайший друг, – сказал Крофтс.

– До свидания, – ответила Белл.

И он ушел.

Она дождалась, когда хлопнет входная дверь, затем на цыпочках прошла в спальню и села в кресло-качалку перед камином. У них уже вошло в привычку, что мать остается с Лили до чая; обед готовили самый простой и подавали рано. Итак, Белл знала, что у нее есть еще полчаса на то, чтобы посидеть и подумать в одиночестве.

И какой, естественно, должна была быть ее первая мысль? Что она безжалостно отказала тому, кто, как она теперь знала, любит ее всем сердцем, человеку, к которому она всегда питала по крайней мере сильнейшую дружескую привязанность? Но нет, ничего подобного Белл не думала. Ее мысли вернулись на годы назад – на долгие годы, если сравнивать с числом ее лет, – и остановились на неких счастливых днях. Тогда она надеялась, что доктор Крофтс ее любит, и воображала, что отвечает ему взаимностью. Как позже она корила себя за такие мысли! Как называла их дерзким самомнением и совершенно изгнала из головы! Теперь все возвратилось. Единственный мужчина, который ей когда-либо нравился, ее любит. Тут Белл вспомнила день, когда почти с гордостью примечала восхищение Кросби, почти надеялась, что он и впрямь к ней неравнодушен. Сейчас она покраснела и от досады дважды топнула ногой. «Бедная Лили! – сказала она про себя. – Бедная милая Лили!» Однако чувство, заставившее ее подумать о сестре, было никак не связано с тем, что напомнило ей о Кросби.

А Крофтс – бесценный, несравненный! – все это время ее любил. Он такой же образец верности, как Кросби – образец вероломства, настолько же настоящий, насколько Кросби – фальшивый. Пока Белл, думая об этом, смотрела в огонь, ее губы тронула улыбка. Ее любит человек, чья любовь воистину ценна. Она едва ли помнила, ответила ему отказом или согласием. Об этом ей следовало основательно подумать, но покуда спешить было некуда. Сейчас по крайней мере Белл могла сидеть и ликовать – и так она сидела, ликуя, пока старая нянюшка не пришла сказать, что маменька ждет ее внизу.