Миссис Дейл не просидела в кресле и десяти минут, как ей принесли известия, на время отвлекшие ее от мыслей о переезде.

– Маменька, – сказала Белл, входя в комнату, – мне кажется, у Джейн скарлатина.

Горничная Джейн болела уже два дня, однако ничего серьезного до сих пор не подозревали.

Миссис Дейл тут же подскочила.

– Кто с ней? – спросила она.

Из ответа Белл следовало, что с девушкой были и она, и Лили и что Лили по-прежнему с больной. Миссис Дейл побежала наверх, и в доме началась суета. Через час пришел деревенский врач и сказал, что у девушки точно скарлатина. Миссис Дейл, издавна не доверявшая аптекарю, этим не удовлетворилась и отправила слугу в Гестуик за доктором Крофтсом, тем не менее она настрого запретила дочерям заходить к бедняжке Джейн. Сама миссис Дейл скарлатиной болела и могла ухаживать за девушкой, а к тому же скоро наняли сиделку.

Несколько часов мысли миссис Дейл были заняты другим, однако вечером она вспомнила про утренний разговор, и до того, как отправиться спать, все трое провели военный совет. Доктор Крофтс, как выяснилось, был в отъезде, и от его имени ей передали, что он будет в Оллингтоне на следующее утро. Миссис Дейл почти убедила себя, что ее любимая горничная больна вовсе не скарлатиной, однако запрет девочкам к ней заходить не сняла и не ослабила.

– Давайте переедем немедленно, – сказала Белл, которая всегда больше матери противилась дядюшкиной власти.

В предшествующем разговоре выплыла тема Бернарда и его предложения. Белл молчала о нем, сколько могла, но поскольку дядя настойчиво говорил об этом с ее матерью, таиться больше не имело смысла. «Маменька, ты же не хочешь, чтобы я за него вышла?» – спросила она, когда мать тепло отозвалась о Бернарде. Миссис Дейл с жаром возразила, что ничуть этого не хочет, а Лили, по-прежнему верящая в доктора Крофтса, оживилась почти так же сильно. Самая мысль, что дядюшка может навязывать им какие-то взгляды потому лишь, что помогает им материально, возмущала обеих, но особенно – что дядюшка вообще позволяет себе иметь мнение об их замужестве. Они объявили друг другу, что какого бы жениха любая из них ни выбрала, дядюшка не вправе против него возражать – важно лишь маменькино одобрение. Бедный старый сквайр не зря говорил, что на него смотрят с подозрением – именно так на него и смотрели. Конечно, он сам виноват, что пытался завоевать дочерей, не признавая мать. Девушки безотчетно угадывали эти попытки и бунтовали против них. Да, так получилось, что они живут в дядюшкином доме, катаются на его лошадях и едят отчасти его хлеб – но их ли это вина? Они пользовались его благами и говорили, что признательны. Сквайр был по-своему добр, и они не отрицали его доброту, но не собирались за это уступать ему и йоту своей верности родной матери. Когда она пересказала им утренний разговор, обе девушки дядюшку пожалели, но заверили, что она права, а дядюшка – глубоко не прав.

– Давайте переедем немедленно, – сказала Белл.

– Это куда легче сказать, чем сделать, душа моя.

– Конечно, маменька, а иначе бы нас здесь уже не было. Я имела в виду, давайте немедленно сделаем какой-нибудь необходимый первый шаг. Дядя считает, что может нам указывать, раз мы у него живем. Я не говорю, что он не прав. Быть может, это естественно. Быть может, принимая его доброту, мы обязаны ему подчиняться. Коли так, тем более нужно съехать.

– А не могли бы мы платить ему ренту, как миссис Хирн? – спросила Лили. – Маменька, ты ведь хотела бы остаться, если бы могла?

– Но для нас это невозможно, Лили. Мы должны найти себе дом поменьше и не обремененный расходами на сад. Даже если бы мы платили за дом очень скромную ренту, нам не хватило бы средств в нем жить.

– Даже если обходиться чаем и поджаренным хлебом? – спросила Лили со смехом.

– Но я не хочу, чтобы вы питались только чаем и хлебом, да и мне, думаю, такая диета скоро бы наскучила.

– Никогда, маменька, – возразила Лили. – Что до меня, я сознаюсь в слабости к бараньим отбивным, но не думаю, что ты когда-либо хотела чего-нибудь столь вульгарного.

– В любом случае нам невозможно здесь оставаться, – сказала Белл. – Дядя Кристофер не возьмет у маменьки арендную плату, а если бы он взял, мы бы не знали, как после такого себя вести. Нет, придется нам отказаться от доброго старого дома.

– Он действительно старый добрый, – проговорила Лили, думая больше о последних сценах в саду, когда Кросби был здесь, чем о прежних детских радостях.

– В конце концов, я не уверена, что переехать будет правильно, – с сомнением заметила миссис Дейл.

– Конечно правильно, маменька, – хором ответили девочки. – Тут нет никаких сомнений, маменька. Любой сельский домик или даже квартира лучше, чем жить здесь, когда мы знаем, что дядя Кристофер об этом думает.

– Он очень огорчится, – сказала миссис Дейл.

Однако этот довод ничуть девочек не тронул. Им очень жаль, что дядюшка огорчится. Они будут с ним еще ласковее, чтобы показать, что не питают к нему дурных чувств. Если он заговорит на эту тему, они объяснят, что он очень им дорог. Однако они не могут оставаться в Малом доме, увеличивая бремя своей благодарности, учитывая, что от них ждут платы, которую они не готовы дать.

– Мы обкрадывали бы его, если б остались здесь, – объявила Белл, – сознательно лишая его того, что он считает своей долей в сделке.

Итак, они решили известить дядю о своем решении съехать из Малого дома.

Затем встал вопрос, куда переезжать. Миссис Дейл знала, что доход у нее побольше, чем у миссис Имс, а значит, есть все основания полагать, что житье в Гестуике ей по карману.

– Если переезжать, то туда, – сказала она.

– И нам придется ходить на прогулки с Мэри Имс, а не со Сьюзен Бойс, – заметила Лили. – Невелика разница.

– В этом смысле мы приобретем столько же, сколько потеряем, – добавила Белл.

– И всегда хорошо иметь лавки под боком, – иронично объявила Лили.

– Только у нас не будет денег что-нибудь покупать, – сказала Белл.

– Зато мы будем видеть больше интересного, – возразила Лили. – Карета леди Джулии приезжает в Гестуик дважды в неделю, а барышни Груффен раскатывают в шикарном экипаже. В целом мы много приобретем, вот только очень жаль нашего старого садика. Маменька, я уверена, разлука с Хопкинсом разобьет мне сердце, а что до него, я утрачу веру в человечество, если он не будет оплакивать мой отъезд до конца дней.

Однако на самом деле обе девушки очень печалились, и миссис Дейл чувствовала, что неправильно поступает, обрекая дочерей на бедность и невзгоды. Она знала, какое горе прячет Лили за попытками шутить. Когда та сказала, что утратит веру в человечество, миссис Дейл с трудом сдержала рыдания. И теперь она согласилась забрать их из уютного дома с лужайками и садом в какой-нибудь жалкий уголок провинциального городишки – потому что не ужилась с деверем. Вправе ли она лишить их всех преимуществ, какими они пользовались в Оллингтоне, – преимуществ, доставшихся им от родного дяди, – оттого что тот ранил ее чувства? В убожестве их нового жилья не будет ли она постоянно корить себя за ложную гордость? И все же ей представлялось, что выбора нет. Она не могла сказать дочерям, чтобы те во всем угождали сквайру. Не могла сказать Белл, что та должна выйти за Бернарда, потому что сквайр желает этого брака. Она зашла так далеко, что не могла повернуть назад.

– Полагаю, мы должны съехать к Благовещенью? – спросила Белл, желавшая действовать немедленно. – Коли так, не лучше ли немедленно известить дядю Кристофера?

– Я не уверена, что мы успеем так быстро найти дом.

– Мы можем устроиться где-нибудь, – настаивала Белл. – В Гестуике много меблированных комнат.

Однако миссис Дейл мысль о меблированных комнатах очень не нравилась.

– Если мы съезжаем, давайте съедем немедленно, – сказала Лили. – Не нужно очень долго выбирать жилье.

– Для вашего дядюшки это будет тяжелое потрясение, – заметила миссис Дейл.

– Он сам виноват, – возразила Белл.

Итак, они согласились немедленно известить сквайра и навсегда оставить старый любимый дом. Переехать из оллингтонского Малого дома на гестуикскую улочку значило перейти на куда более низкую общественную ступень. В Оллингтоне они были ровней своему сквайру и соседским, поскольку жили в помещичьем доме, однако в Гестуике станут незначительными людьми даже между тамошними обитателями. Они сделаются ровнею Имсам, и даже Груффены будут смотреть на них свысока. Они не решатся больше наносить визиты в Гестуикскую усадьбу, поскольку вряд ли леди Джулия станет посещать их в Гестуике. Миссис Бойс, без сомнения, будет держаться с ними покровительственно, и они уже предвидели сочувственные речи миссис Хирн. Переехать значило объявить всему их крохотному мирку о своей неудаче.

Пусть читатель не думает, будто хоть кому-нибудь из трех оллингтонских дам эти соображения были чужды. Некоторые женщины, философски настроенные либо очень сильные духом, могут быть выше подобных материй, однако миссис Дейл и ее дочери такими не были. Они ценили житейские блага, дорожили своим местом в кругу знакомцев и совершенно не умели мудро презирать те привилегии, коими до сих пор обладали. Их совершенно не радовала грядущая бедность. Однако не могли они и сохранять прежнюю роскошь за цену, которую от них требовали.

– Не лучше ли тебе написать нашему дядюшке? – спросила одна из девушек.

Миссис Дейл возразила, что не сумеет внятно изложить все в письме, поэтому завтра утром пойдет и поговорит со сквайром.

– Это будет ужасно тягостно, – сказала она, – но быстро закончится. Я боюсь не столько его слов, сколько горькой укоризны на его лице при дальнейших встречах.

Итак, на следующий день миссис Дейл без приглашения вошла в кабинет сквайра.

– Мистер Дейл, – начала она немного смущенно и торопливо, – я обдумала наш вчерашний разговор и пришла к решению, которое должна сообщить вам незамедлительно.

Сквайр тоже много думал о том, что между ними произошло, и очень страдал, однако ничуть не сердился. Мысли его всегда были мягче слов, а сердце – добрее, чем казалось со стороны. Он хотел любить детей брата и чтобы те любили его в ответ, но, даже не получив их любви, все равно желал делать им добро. Ему не пришло в голову после вчерашнего разговора злиться на миссис Дейл. Разговор не был ему приятен, но он и не ждал от жизни ничего приятного. У него и мысли не было, что из сказанных им слов выйдет хоть что-нибудь худое для родственниц. То, что они живут и будут жить в Малом доме, казалось ему столь же непреложным, как то, что он живет и будет жить в Большом. Надо отдать сквайру должное – он вовсе не думал попрекать их своими благодеяниями. Миссис Хирн снимала у него дом за половину стоимости и возмущалась чуть ли не каждый день, однако ему не приходило на ум в отместку повысить ей арендную плату или считать, что он делает старухе какую-то особую милость. Мир всегда был для него суровым, неласковым, вечно недовольным, и он не ждал иного ни от миссис Хирн, ни от своей невестки.

– Я буду очень рад, если это как-то относится к браку Белл с ее кузеном, – сказал он.

– Мистер Дейл, это совершенно исключено. Я не стала бы огорчать вас такими словами, не будь я совершенно уверена, однако я так хорошо знаю мое дитя!

– Значит, Мэри, мы должны предоставить все времени.

– Да, конечно, но никакое время не заставит Белл передумать. Впрочем, не будем об этом. А теперь, мистер Дейл, я должна сказать вам кое-что еще… Мы решили съехать из Малого дома.

– Что решили? – переспросил сквайр, вытаращивая на нее глаза.

– Мы решили съехать из Малого дома.

– Съехать из Малого дома! – повторил он. – И куда же, скажите на милость?

– Мы думаем перебраться в Гестуик.

– Зачем?

– Ах, объяснить так трудно! Если бы вы только приняли мои слова как факт и не спрашивали о причинах!

– Исключено, Мэри. В таком вопросе я должен узнать причины и должен также сказать, что, по моему мнению, вы будете несправедливы к своим детям, если так поступите, разве что ваши причины и впрямь очень веские.

– Они очень веские, – сказала миссис Дейл и умолкла.

– Не понимаю. Не могу поверить, что вы говорите всерьез. Разве вам плохо здесь живется?

– Гораздо лучше, чем мы вправе жить при наших средствах.

– Мне казалось, с деньгами у вас всегда все было благополучно. Вы никогда не входили в долги.

– Да. Дело в другом. Дело в том, мистер Дейл, что мы не вправе здесь жить, не внося арендную плату, но с арендной платой нам тут жить не по средствам.

– Кто говорит про плату? – вопросил он, вскакивая с кресла. – Кто-то наговаривает на меня за моей спиной.

Ни проблеска истины еще не забрезжило перед сквайром. И мысли не проникло в его сознание, что родственницы сочли нужным покинуть его кров из-за каких-то сказанных им слов. Он никогда не считал, что как-то особенно к ним щедр, и даже если бы сильно на них гневался, не видел бы в этом убедительной причины для их переезда.

– Мэри, – сказал он, – я должен докопаться до того, откуда это идет. Что до вашего переезда, о нем не может быть и речи. Где вам будет лучше, покойнее? Подумайте, какая жизнь будет у девочек в Гестуике? Я начисто отметаю такую возможность, но я должен знать, что побудило вас к такому решению. Скажите честно – вам на меня наговорили?

Миссис Дейл была готова к возражениям и упрекам, однако сквайр держался твердо и властно, и бедная женщина осознала всю затруднительность своего положения. Она почти начала бояться, что ей не хватит упорства исполнить задуманное.

– Нет, мистер Дейл, ничего такого не было.

– Так в чем же дело?

– Если я попытаюсь объяснить, вы огорчитесь и станете мне возражать.

– Огорчусь, вероятно.

– И все же у меня нет иного выхода. Я стараюсь сделать то, что будет правильно по отношению к вам и моим детям.

– Обо мне не думайте. Ваш долг – думать о них.

– Разумеется, и в этом вопросе они целиком со мной согласны.

Этим доводом миссис Дейл обнаружила свою слабость, и сквайр не замедлил ею воспользоваться.

– Ваш долг – о них заботиться, – сказал он, – но это не значит, что вы должны потакать любой их сиюминутной прихоти. Я могу понять, что им взбрела в голову какая-то романтическая блажь, но не могу понять этого в вас.

– Суть такова, мистер Дейл. Вы считаете, что мои дети должны слушаться вас, как родителя, и пока они остаются здесь, живя в немалой степени за ваш счет, вам, возможно, естественно так думать. В злополучном деле с Белл…

– Я в жизни ничего подобного не говорил, – произнес сквайр, перебивая ее.

– Да, не говорили. Я не хочу, чтобы вы расценили мои слова как упрек. Однако так я чувствую, и так чувствуют они. И поэтому мы решили уехать.

Миссис Дейл понимала, что говорит плохо, но сказать всего она не могла. Ее целью было сообщить деверю, что она точно от него съедет, и притом как можно меньше ранить его чувства. Пусть он считает ее глупой, лишь бы она могла потом сказать дочерям, что все улажено. Однако сквайр определенно не собирался ей уступать.

– Я в жизни не слышал ничего более вздорного, – сказал он. – Все сводится к тому, что гордость не позволяет вам жить бесплатно в доме, принадлежащем брату вашего мужа, и оттого вы намерены обречь себя и детей всем тяготам жизни в очень стесненных средствах. Если бы дело касалось только вас, я не имел бы права возражать, но, думаю, обязан сказать вам, что в отношении девочек все сочтут ваш поступок очень неправильным. Им естественно жить в этом доме. Он никогда не сдавался внаем. Насколько мне известно, никакую арендную плату за него не взимали с того дня, как он был построен. Туда всегда определяли какого-нибудь члена семьи, у которого было больше на это прав. Я считал, что вы поселились там так же прочно, как я здесь. Ссора между мной и вашими детьми стала бы для меня огромным несчастьем, хотя, возможно, они бы и не огорчились. Однако даже такая ссора не стала бы для вас причиной оставлять дом. Прошу вас еще раз подумать хорошенько.

Сквайр умел в определенных обстоятельствах говорить непререкаемо; именно так он говорил сейчас. Миссис Дейл не знала, как возразить, и в итоге ушла от ответа.

– Вы очень добры к моим девочкам, – сказала она.

– Об этом я сейчас говорить не буду, – ответил он, думая в ту минуту не о Малом доме, а о том, что хотел сделать старшую полноправной хозяйкой Оллингтона, и о том, как надеется восстановить разбитую жизнь Лили.

Больше ничего существенного между ними сказано не было, и миссис Дейл ушла, чувствуя, что не справилась со своей задачей. Сквайр, оставшись один, тут же встал, надел пальто и шляпу, взял трость и вышел из дому, чтобы более свободно предаться тому утешению, которое обиженный черпает в мысленном перечислении своих обид. Он находил, что с ним обошлись несправедливо – настолько несправедливо, что он почти сомневался в себе и собственных мотивах. Отчего окружающие так его не любят – сторонятся его, отвергают все, что он хочет для них сделать? Он предложил племяннику все привилегии сына – и даже много больше, – а в ответ просил того всего лишь насовсем переселиться в дом, который со временем будет ему принадлежать. Однако Бернард отказался. «Ему противно со мной жить», – горестно думал старик. Он собирался быть к племянницам щедрее, чем прежние владельцы Оллингтона – к собственным дочерям, а они гнушаются его дарами, бегут от него и прямо говорят, что не хотят быть ему обязанными. Старый сквайр медленно расхаживал взад-вперед по террасе, мысленно перебирая свои обиды, однако занятие это не приносило ему обычного в таких случаях утешения, ибо винил он главным образом себя. Он думал, что создан внушать ненависть и лучше бы ему поскорее умереть, чтобы оставшиеся Дейлы могли жить счастливо, однако в своих размышлениях был очень нежен к тем самым близким, что так больно его ранили. Однако он был начисто лишен способности проявлять эти чувства и мысли внешне.

Хотя год близился к концу, погода стояла мягкая. Воздух был скорее сырым, чем морозным, луга и газоны еще сохраняли зеленые оттенки свежей травы. Покуда сквайр расхаживал взад-вперед по террасе, к нему подошел Хопкинс и, приложив руку к шляпе, заметил, что через день-два будут заморозки.

– Наверное, – ответил сквайр.

– Нужно позвать каменщика, чтобы поправил дымоходы в маленькой виноградной оранжерее, сэр, иначе я не смогу ее топить.

– В какой оранжерее? – раздраженно спросил сквайр.

– В другом саду, сэр. Их надо было починить еще год назад. – Последнюю фразу Хопкинс добавил, чтобы наказать хозяина за резкий тон. В прошлом году он по долгом размышлении не стал донимать сквайра дымоходами в оранжерее миссис Дейл и считал, что сейчас самое время это припомнить. – Я не могу ее топить, покуда их не поправят.

– Значит, не топите, – ответил сквайр.

Виноград, о котором шла речь, считался особой гордостью оранжереи Малого дома. Созревание его всегда ускоряли, хотя и не так, как в оранжерее Большого дома – тамошний виноград у Хопкинса всегда зрел раньше.

– Так он и до конца года не поспеет, сэр.

– Значит, пусть не спеет, – буркнул сквайр, продолжая расхаживать взад-вперед.

Хопкинс опешил. Обычно сквайр был крайне дотошен в вопросах такого рода, и особенно – если они касались Малого дома. Так что Хопкинс остановился на террасе, снял шляпу и почесал затылок.

«Что-то между ними не слава богу», – удрученно сказал он себе.

Впрочем, дойдя до конца террасы и свернув на дорожку, ведущую в обход дома, сквайр повернулся и окликнул Хопкинса.

– Распорядитесь, чтобы дымоходы починили.

– Да, сэр, очень хорошо, сэр. Там только кирпичи переложить, ничего больше нынешней зимой делать не надо.

– Заодно проследите, чтобы там был полный порядок, – сказал сквайр и зашагал прочь.