– Белл, ты подумала еще о моих словах? – как-то утром спросил Бернард у своей кузины.

– Зачем мне было снова о них думать? Я надеялась, ты сам обо всем позабыл.

– Нет, – ответил он, – я не настолько легкомыслен. Я не могу смотреть на это как на покупку лошади, от которой откажусь без печали, если она окажется мне не по кошельку. Я не говорил тебе о своей любви, пока сам не уверился в своих чувствах, и теперь не могу их переменить.

– Однако ты ждешь перемены от меня.

– Конечно. Если сейчас твое сердце свободно, то, чтобы ты кого-нибудь полюбила, оно должно перемениться. Такие перемены естественны. Если же человек влюблен, ему трудно перемениться.

– Но я не влюблена.

– Значит, я вправе надеяться. Белл, я торчу здесь дольше, чем следовало, потому что не находил в себе сил уехать, не поговорив с тобой еще раз. Я не хочу показаться назойливым…

– Если бы ты только поверил в то, что я говорю.

– Я верю. Я не мальчишка и не дурак, и я не льщусь мыслью, будто ты меня любишь. Я вполне тебе верю. Но все равно возможно, что в будущем твои чувства изменятся.

– Это невозможно.

– Не знаю, говорили ли с тобой об этом матушка или дядя.

– Такие разговоры никак бы на меня не повлияли.

На самом деле матушка с ней говорила, но такие разговоры и впрямь не могли повлиять на Белл. Если Бернард не сумел выиграть битву собственными силами, напрасно он, зная ее характер, ждал, что другие добудут ему победу уговорами.

– Мы все очень горюем из-за несчастья с бедняжкой Лили, – продолжал он.

– И оттого, что ее обманул человек, которого она любила, я должна всех утешить, выйдя за того… – Она не стала договаривать. – Дорогой Бернард, не вынуждай меня говорить слова, которые могут показаться тебе жестокими.

– Самые жестокие слова ты мне уже сказала. Но, Белл, ты по крайней мере можешь меня выслушать.

И он объяснил, как желательно для всех в семье Дейл, чтобы кузина постаралась взглянуть на его предложение благосклонно. Это будет хорошо для всех, сказал он, особенно для Лили, к которой их дядя сейчас особенно расположен. Дядюшка, говорил Бернард, очень хочет этого брака и, если ему угодят, сделает все, о чем его ни попросят. А вот если не угодят, он будет чрезвычайно ими недоволен.

Поскольку Бернард просил его выслушать, Белл терпеливо выслушала все, но, как только кузен закончил, ответила очень коротко:

– Ничто из того, что дядя может сказать, подумать или сделать, никак на меня в этом не повлияет.

– Значит, тебе безразлично счастье других людей.

– Я не выйду за человека, которого не люблю, ради какого угодно чужого счастья. По крайней мере я знаю, что должна так поступать. Однако я не верю, что таким браком сделала бы счастливым хоть кого-нибудь. Тебе бы это точно счастья не принесло.

И Бернард мысленно признал, что трудности на его пути велики.

– Я уезжаю до следующей осени, – сказал он дяде.

– Если бы ты ушел в отставку и остался здесь, она бы так не упрямилась.

– Я не могу уйти в отставку, сэр. Не могу рисковать благополучием моей жизни ради столь малого шанса.

Тут дядя очень на него рассердился и на племянницу тоже. В гневе он сказал себе, что вновь поговорит с невесткой, и с каким-то вздорным упрямством решил очень рассердиться и на нее, если она не захочет употребить материнское влияние и склонить дочь к браку с кузеном.

«Отчего им обеим не выйти замуж?» – спрашивал себя он. Лорд Де Гест сделал очень щедрое предложение касательно молодого Имса. Тогда сквайр объявил, что не может сразу выразить свое мнение, однако позже он тщательно все обдумал и пришел к выводу, что хорошо бы исцелить семейную рану предложенным способом. Впрочем, это не могло произойти прямо сейчас. Когда придет время (а сквайр думал, что оно придет скоро, быть может весной, когда дни вновь станут солнечными, а вечера – длинными), он охотно разделит с графом заботу о новой семье. Кросби он в деньгах отказал, за что совесть по-прежнему несколько его грызла. Что ж, если Лили согласится выйти за Имса, ее дядюшка будет щедрее. Она получит приданое, словно родная дочь. Однако, коли он готов так много сделать для обитательниц Малого дома, разве они не обязаны чем-то в благодарность? С такими мыслями сквайр вновь отправился к миссис Дейл, намереваясь изложить ей свои взгляды. Его не страшило, что невестка наговорит ему резких слов. Чужие резкости сквайра задевали мало; ничего другого он от людей и не ждал. Он не рассчитывал на ласковость окружающих и, возможно, не сумел бы ее оценить.

Миссис Дейл он нашел гуляющей в саду и пригласил к себе, чувствуя, что скорее преуспеет там, чем в ее собственном доме. Она, очень не любившая нотации, которые сквайр читал ей у себя в кабинете, попыталась уклониться, но безуспешно.

– Итак, я виделся в усадьбе с Джоном Имсом, – сказал ей сквайр в саду.

– Ах да, и как ему там? Не могу вообразить, что бедный Джонни проводит праздники с графом и его сестрой. Как он держался с ними, а они – с ним?

– Уверяю вас, он чувствовал себя совершенно как дома.

– Вот как? Что ж, надеюсь, ему это будет на пользу. Он, я уверена, очень хороший юноша, только нескладный.

– Я не заметил в нем никакой нескладности. Вы увидите, Мэри, что он преуспеет в жизни – несравненно лучше, чем его отец.

– Надеюсь.

После этого миссис Дейл и попыталась сбежать, однако сквайр приневолил ее пойти с ним.

– Мэри, – сказал он, как только убедил невестку сесть, – пора устроить дело между моими племянником и племянницей.

– Я боюсь, что устраивать нечего.

– Что вы хотите сказать? Вы против этого брака?

– Ни в коей мере – в том, что касается меня. Я была бы очень рада. Но это к делу не относится.

– Извините, но относится самым прямым образом. Разумеется, я не говорю, что в наше время кого-либо следует принуждать к браку с кем бы то ни было.

– Надеюсь.

– Я никогда не говорил, что они обязаны пожениться, и никогда так не думал. Однако я считаю, что для хорошо воспитанной девушки желание ее близких должно иметь очень большой вес.

– Не знаю, хорошо ли воспитана Белл, но в таком вопросе ничье желание не будет иметь для нее и малейшего веса, и я не возьму на себя даже высказывать ей такое желание. Вам я могу сказать, что была бы очень рада, чувствуй она к кузену то, что хотите вы.

– Так вы боитесь ей это сказать?

– Я боюсь делать то, что считаю неправильным.

– Я не считаю это неправильным и поговорю с нею сам.

– Поступайте как хотите, мистер Дейл, я не могу вам препятствовать. Я бы считала, что неправильно донимать ее по такому вопросу, и боюсь, что ее ответ вам не понравится. Если вы решили высказать ей свое мнение, высказывайте. Просто я считаю, что вы не правы, вот и все.

Миссис Дейл произнесла это довольно сурово и с соответствующим выражением лица. Она не могла запретить дяде говорить с племянницей, но ей очень не нравилось, что на ее дочь будут давить. Сквайр встал и заходил по комнате, пытаясь успокоиться, чтобы ответить без гнева.

– Можно мне идти? – спросила миссис Дейл.

– Можно вам идти? Разумеется, вы вольны уйти, когда пожелаете. Если вы считаете, что я не имею права говорить с вами о благополучии ваших девочек, на которых смотрю как на собственных дочерей – за тем исключением, что их никогда не учили меня любить, – если вы считаете, что я лезу не в свое дело, заботясь об их благополучии, разумеется, вы можете идти.

– Я нисколько не хотела вас задеть, мистер Дейл.

– Задеть меня! Что значат мои чувства? Своих детей у меня нет, и, разумеется, единственный долг моей жизни – позаботиться о племяннике и племянницах. Я старый дурак, если в ответ жду от них любви, а если я высказываю пожелание, я лезу не в свое дело и поступаю неправильно! Это жестоко… очень жестоко. Я прекрасно знаю, что их учили меня не любить, и все же я стараюсь исполнить свой долг.

– Мистер Дейл, это обвинение незаслуженно. Их не учили вас не любить. Полагаю, они обе любят вас и уважают как дядюшку, но это не дает вам права указывать, за кого им выходить.

– Указывать! Кто хочет им указывать?

– Есть вопросы, по которым, я считаю, дядюшка, равно как и родители, вмешиваться не должны, и выбор будущего мужа из них первый. Если после этого вы решите высказать ей свои пожелания, разумеется, я не могу вам запретить.

– От этого будет мало проку после того, как вы ее против меня настроили.

– Мистер Дейл, у вас нет оснований говорить такие слова, и вы очень ко мне несправедливы. Если вы считаете, что я настраиваю дочерей против вас, нам лучше совсем уехать из Оллингтона. Я в моих обстоятельствах старалась исполнить долг по отношению к детям, не оглядываясь на собственные желания. Тем не менее я твердо убеждена, что мне не следует оставлять их здесь, если вы говорите, что я учу их дурно к вам относиться. Я не могу терпеть, чтобы мне говорили такое.

В голосе миссис Дейл явственно слышалась обида.

– Разве не правда, – попытался защищаться сквайр, – что во всем, что касается девочек, вы всегда смотрели на меня с подозрением?

– Нет, не правда. – Тут она почувствовала, что в последних словах сквайра была некоторая доля истины, и поправилась: – Безусловно, не с подозрением. Однако, раз дело зашло так далеко, я объясню, какими были мои чувства. В делах материальных вы многое можете для них сделать и многое сделали.

– И желал бы сделать больше, – сказал сквайр.

– Не сомневаюсь. Однако я не могу на этом основании уступить вам место их единственного живого родителя. Они мои дети, не ваши. И даже если бы я против воли позволила вам взять на себя роль их опекуна, они бы на такое не согласились. Вы не можете назвать это подозрительностью.

– Я могу назвать это ревностью.

– А разве материнская любовь и не должна быть ревнивой?

Все это время сквайр мерил шагами кабинет, заложив руки в карманы брюк. После того как миссис Дейл закончила, он некоторое время продолжал расхаживать в молчании.

– Быть может, к лучшему, что вы высказались, – произнес он наконец.

– Меня вынудили к этому ваши обвинения.

– Я не хотел вас обвинить и не обвиняю сейчас, однако думаю, что вы были и остаетесь очень ко мне жестоки, очень. Я хотел разделить свое житейское процветание с вашими дочерями и с вами тоже. Я, насколько мог, заботился о ваших удобствах и об их счастье. Я изо всех сил стараюсь обеспечить их будущность. Вы поступили бы очень дурно, если бы от их имени все это отвергли, но я думаю, что в ответ вам незачем было лишать меня их любви и послушания, естественных в подобном случае.

– Мистер Дейл, я вас их не лишаю.

– Мне горько… горько, – продолжал он, и боль, проступившая на его лице, поразила миссис Дейл сильнее, чем несвойственная ему горячность. – То, что вы сейчас сказали, я знал всегда, и тем не менее признаюсь, что ваши откровенные слова меня ранили.

– Потому что я сказала, что мои дети должны оставаться моими собственными?

– Ах, вы сказали куда больше. Вы и ваши девочки живете здесь, подле меня… сколько уже лет? – и за все эти годы у них не возникло ко мне и малой толики добрых чувств. Думаете, я не вижу, не слышу, не чувствую? По-вашему, я глупец и не знаю? Что до вас, вы никогда не входите в мой дом, если не считаете, что к этому вас обязывают приличия. Полагаю, все так, как и должно быть. У меня нет своих детей, и я обязан заботиться о племянницах, но я не вправе ждать в ответ ни любви, ни приязни, ни послушания. Мэри, я знаю, что удерживаю вас здесь против вашей воли. Больше удерживать не буду.

И он жестом дал понять, что она может идти.

Миссис Дейл поднялась, и тут ей стало его жалко. В последнее время мистер Дейл выказал много доброты к ее девочкам – доброты, куда более похожей на нежность, чем все его прежнее с ними обращение. Несчастье Лили как будто растопило его суровость, и он старался быть ласковым и в словах, и в поведении. А сейчас он говорил так, будто любит ее девочек и страдает оттого, что они его не любят. Безусловно, сквайр был для невестки малоприятным соседом и не давал ей забыть, что не расщедрился бы ради нее самой. Безусловно, им двигало неосознанное желание подорвать и присвоить ее власть над детьми. Безусловно, он невзлюбил ее с того дня, как она вышла за его брата. Миссис Дейл остро чувствовала это с самого начала их знакомства, и особенно остро после того, как все ее попытки наладить дружеские отношения с деверем в первые год-два оллингтонской жизни закончились неудачей. И тем не менее сейчас она пронзительно его жалела. Победа осталась за ней, она отстояла свое право на дочерей, но теперь, когда он сетовал на поражение, ее сердце обливалось кровью.

– Брат мой, – сказала она и, произнося эти слова, протянула ему обе руки, – быть может, мы оба были недостаточно друг к другу добры.

– Я старался, – ответил старик. – Я старался… – И тут он умолк, то ли от избытка чувств, то ли оттого, что не нашел нужных слов.

– Давайте постараемся еще раз – мы оба.

– Что, почти в семьдесят начинать все заново? Нет, Мэри, мне поздно начинать заново. Для девочек ничего не изменится. Покуда я жив, у них будет дом. Если они выйдут замуж, я сделаю для них что могу. Бернард, я уверен, всей душой стремится к этому браку, и если Белл согласится, я по-прежнему буду рад видеть ее хозяйкой Оллингтона. То, что вы сказали, ничего для них не изменит. Но что до нового начала, такое попросту невозможно.

После этого миссис Дейл в одиночестве отправилась домой через сад. Деверь ясно сказал, что дом, в котором они живут, предоставляется не ей, а ее детям. Он напрямую отверг предложение ее дружбы. Он дал понять, что они почти что враги, но она, хоть и враг, будет и дальше пользоваться его благодеяниями, потому что он хочет исполнить долг по отношению к племянницам!

– Лучше нам отсюда уехать, – сказала себе миссис Дейл, опускаясь в свое кресло у камина в гостиной.