Джон Имс явился на службу ровно в двенадцать, однако толком не понимал, на каком он свете. Все утро было наполнено сильнейшими переживаниями, а позже и некоторым триумфом. Однако он совершенно не знал, что за этим воспоследует. Потащат ли его в суд? Посадят ли в тюрьму? Будет ли скандал на службе? Вызовет ли его Кросби на дуэль, и если да, должен ли он стреляться на пистолетах? Что скажет лорд Де Гест – лорд Де Гест, настоятельно предостерегавший его от любых действий в защиту Лили? Что скажет о его поведении все семейство Дейл? А главное, что скажет и что подумает Лили? Однако сильнее всех прочих чувств было ликование, и теперь, некоторое время спустя, Джонни начал с удовольствием вспоминать, как его кулак впечатался Кросби в глаз.

За первый день на службе он ничего о происшествии не слышал и никому о нем не обмолвился. Другие клерки знали, что Имс на Рождество гостил у лорда Де Геста, и обходились с ним чуть более уважительно. И более того, чтобы отдать Джону Имсу должное, я должен сказать, он мало-помалу завоевывал себе репутацию. Работу свою он знал и выполнял ее с достойной уверенностью в своих силах и достойным равнодушием к начальственному ворчанью. Более того, он пользовался любовью товарищей, так как был в некотором смысле бунтарем – смело отстаивал свои права, даже если начальство иногда хмурилось. На самом деле он превращался из зеленого юнца в молодого мужчину, и хотя ему, вероятно, еще предстояло наделать на этом жизненном этапе изрядно глупостей, всякий, способный прочесть его характер, увидел бы самые благоприятные предзнаменования.

В тот день Джонни много расспрашивали о Рождестве в доме графа, но он отвечал очень коротко. И впрямь, его рождественский визит был бы донельзя зауряден, если бы не цель поездки и не то, чем она завершилась. Ни о том, ни о другом Джонни не хотел говорить открыто, но, идя с Крэделлом к Бертон-Кресент, все же рассказал ему о встрече с Кросби.

– И ты побил его на вокзале? – с восхищенным недоверием переспросил Крэделл.

– Да. Не побей я его там, где его было бы потом искать? Я сказал, что побью, и побил, как только увидел.

И он рассказал все: про подбитый глаз Кросби, про полицию и начальника вокзала.

– И что теперь будет? – закончил наш герой.

– Он, разумеется, обратится к другу, как я к Фишеру в случае с Лупексом. И честное слово, Джонни, Лупекс опять меня к этому вынудит. Вчера вечером он вел себя возмутительно, ты не поверишь…

– Он дурак.

– Он дурак, с которым лучше не встречаться, когда он не в себе, я тебе доложу. Мне пришлось весь прошлый вечер сидеть в своей комнате. Мамаша Ропер сказала, если я останусь в гостиной, ей придется вызвать в дом полицейского. Что мне оставалось делать? Разумеется, я велел ей затопить у меня камин.

– А потом лег спать.

– Я долго ждал, думал, Мария захочет со мной увидеться. Наконец она прислала мне записку. Мария такая неосторожная! Если бы он узнал, что она мне пишет, дело бы кончилось плохо – очень плохо. И кто знает, не проболтается ли Джемайма?

– И что она написала?

– Брось, мастер Джонни, такого не пересказывают. Я унес записку с собой на службу, чтобы чего не вышло.

Однако у Имса были свои приключения, оттого приключения друга занимали его меньше обычного.

– Я не столько опасаюсь, что Кросби пойдет к другу, сколько боюсь, что он пойдет к полицейскому магистрату.

– Он обратится к другу, – заявил Крэделл тоном человека бывалого. – И, полагаю, ты естественно обратишься ко мне. Разумеется, для служащего очень нехорошо оказаться замешанным в такую историю, но я не из тех, кто бросает друга в беде. Я буду с тобой, Джонни, старина.

– Спасибо, – ответил Имс, – не думаю, что мне такое понадобится.

– Тебе надобно иметь наготове секунданта.

– Я напишу знакомому в деревню и спрошу его совета, – сказал Имс. – Человеку постарше.

– Ради всего святого, старина, не давай им повода говорить, будто ты струсил. Я считаю, пусть про меня говорят что угодно, лишь бы не это. Честное слово!

– Меня это не страшит, – с легким презрением отвечал Имс. – Нынче никто не считает храбростью драться на дуэли.

Вскоре Крэделл вновь перевел разговор на миссис Лупекс и собственное положение; Имс, не желая больше спрашивать у друга совета в своих делах, почти молча слушал его до самого дома.

– Надеюсь, вы застали благородного графа в добром здравии, – сказала миссис Ропер, как только все сели обедать.

– Я застал благородного графа вполне здоровым, спасибо, – ответил Джонни.

Все в доме миссис Ропер единодушно считали, что с тех пор, как Имса почтил своей дружбой лорд Де Гест, положение его совершенно изменилось. Миссис Лупекс, подле которой он сидел за обедом, оберегая ее от опасного соседства с Крэделлом, обращалась к нему преувеличенно вежливо. Мисс Спрус каждый раз называла его «сэр». Миссис Ропер накладывала ему в тарелку прежде других джентльменов, стараясь зачерпнуть побольше жира и подливки, Амелия же чувствовала, что не сумеет с прежним напором заявлять права на его сердце. Не то чтобы она намеревалась сложить оружие и дать противнику ретироваться без потерь, но для истинного союза сердец необходим дух полного равенства, а она считала, что с Джоном теперь надо держаться уважительно.

– Какая честь – состоять в дружбе со знатью, – заметила миссис Лупекс. – Девочкой я была очень близко знакома с…

– Ты уже не девочка, вот и нечего об этом и болтать, – оборвал ее Лупекс; после работы над декорациями он успел заглянуть в кабачок на Друри-лейн.

– Дорогой, незачем грубить мне при всех постояльцах миссис Ропер. Если я, ведомая чувствами, о которых не стану сейчас говорить, ради брака с тобой оставила свой прирожденный круг, незачем лишний раз прилюдно травить мне душу напоминаниями. – И миссис Лупекс, отложив нож и вилку, поднесла к глазам носовой платок.

– Приятно мужчине слышать такое за едой, а? – вопросил мистер Лупекс, обращаясь к мисс Спрус. – Я часто слышу подобное, и можете вообразить, как мне это нравится.

– Что Бог соединил, человек да не разлучает, – пробормотала мисс Спрус. – А что до меня, я всего лишь старая женщина.

Перепалка испортила всем застольное настроение, и больше о жизненных успехах Имса за обедом не говорили. Однако вечером Амелия узнала о происшествии на вокзале и тут же сообразила, как обратить услышанное в свою пользу.

– Джон, – шепнула она жертве, улучив время, когда они были почти наедине, – что я слышу? Я требую ясности. Вы будете драться на дуэли?

– Чепуха, – отрезал Джонни.

– Вовсе не чепуха. Вы не представляете, как я буду тревожиться, если узнаю, что это правда. Но вы так жестоки!

– Я ничуть не жесток, и я не буду драться на дуэли.

– Но это правда, что вы побили мистера Кросби на вокзале?

– Правда.

– Ах, Джон! Я вовсе не хочу сказать, что вы поступили дурно. Я уважаю ваши чувства. Ужасно, когда молодой человек бросает девушку, чье сердце завоевал, – особенно если он твердо обещал на ней жениться, быть может даже письменно.

Тут Джон вспомнил свою злополучную записку.

– И если бедная девушка не может добиться справедливости через суд, то непонятно, что ей и делать. Ведь правда, Джон?

– Девушка, которая готова добиваться справедливости через суд, не стоит того, чтобы на ней жениться.

– Я так не считаю. Девушка в таком бедственном положении вынуждена прибегнуть к помощи близких. Так, значит, мисс Лили Дейл не станет подавать иск о нарушении брачного обещания.

Упоминание Лили в таком месте прозвучало для бедного Имса кощунством.

– Я не могу сказать, каковые намерения упомянутой вами дамы, – ответил он, – но, насколько я знаю ее близких, не думаю, что они опозорят ее таким иском.

– Что ж, мисс Лили Дейл может себе такое позволить… – начала Амелия и не договорила. Ей думалось, что не стоит впрямую угрожать Имсу, покуда есть надежда заполучить его без угроз. – Разумеется, мне известно, кто была ваша Л. Д. Не то чтобы я к ней хоть когда-нибудь ревновала. Для меня она всего лишь ваша детская приятельница. Ведь это так, Джонни?

Он топнул ногой, затем вскочил.

– Мне отвратительны такие разговоры про детских приятельниц, и вам это известно. Вы заставите меня поклясться, что я не войду больше в эту комнату.

– Джонни!

– Так и будет. Мне тошно от этого всего. А что до миссис Лупекс…

– Если такому вы научились, гостя у лорда, лучше бы вы оставались дома с друзьями.

– Конечно, мне куда лучше оставаться дома с моими друзьями. Здесь миссис Лупекс, и с ней рядом я находиться не могу.

Так что он вышел, обогнул Бертон-Кресент и прошагал по Нью-роуд почти до Риджент-парка, думая о Лили Дейл и о своем трусливом поведении с Амелией Ропер.

На следующий день около часу курьер известил Имса, что его требуют в правление.

– Требуют меня, Таппер? Зачем? – почти в отчаянии спросил у курьера Джонни.

– Не знаю, мистер Имс, но сэр Раффл Баффл желает вас видеть.

Такие слова обычно пугают молодых людей до полусмерти, хотя, как правило, вызовы на ковер не причиняют им серьезного урона, и молодой человек говорит о начальнике, задавшем ему, как тогда говорили, головомойку, с изрядной долей добродушной иронии. И здесь тоже все дело в «святыне, которой окружен король». Индюк на своем птичьем дворе – царь и бог, мысль о нем повергает в страх. Епископ в облачении, судья в судейском кресле, начальник в большом кабинете во главе длинного стола, полицейский с фонарем, совершающий обход, внушают ужас внешними знаками величия. Однако как ничтожен полицейский у себя дома, как мало трепета внушает сэр Раффл Баффл, когда в старых домашних туфлях дремлет после обеда у камина! Как хорошо я помню, какой ужас наводил на меня некий уважаемый старый джентльмен, ныне давно покойный, когда медленно потирал руки и возводил очи к потолку, чуть покачивая головой, как будто размышлял о чудовищности моего промаха! У меня все внутри переворачивалось, ноги делались ватными, а язык прилипал к гортани, так что я не мог и слова вымолвить в свою защиту. Думаю, почтенный старец едва ли осознавал всю меру своего на меня воздействия.

Как-то небрежный молодой клерк отправил пакет с письмами его величеству – петициями и другими посланиями подобного рода, которые обычно не уходят дальше помощника камергерского заместителя, – не по тому адресу: в Виндзор, быть может, когда двор был в Лондоне, или в Сент-Джеймский дворец, когда двор был в Виндзоре. Его вызвали; тогдашний глава ведомства встал с кресла, воздел руки к небесам и дважды повторил: «Отправил не туда монарший пакет! Отправил не туда монарший пакет!» Молодой человек не помнил, как вышел из комнаты правления, но силы совершенно его оставили, он вынужден был взять длительный отпуск и к работе сумел вернуться лишь после того, как полгода поправлял здоровье ромом и ослиным молоком. Начальник, произнося слово «монарший», едва ли ждал, что оно произведет столь сильное действие. История вошла в легенду; полагаю, случилась она не раньше времен Георга III.

Джон Имс мог смеяться над нынешним главой налогового ведомства и называть того старым Фуффелом-Тьфуффелом и другими подобными прозвищами, но сейчас, несмотря на все бунтарство, почувствовал, что ноги у него ослабели. Он сразу понял, что его требуют к начальству из-за происшествия на вокзале. Быть может, есть правило, что за драку в общественном месте клерка сразу увольняют. Существует много правил увольнения за провинности, и Джонни вроде бы припомнил, что драка упомянута в их числе. Тем не менее он встал, оглядел друзей и вслед за Таппером пошел в кабинет правления.

– Джонни вызвали к старому Тьфуффелу, – заметил один клерк.

– Это из-за стычки с Кросби, – сказал второй. – Правление ничего ему за это сделать не сможет.

– А точно не может? – спросил первый. – Помнишь, молодой Пошелвон вынужден был уволиться из-за драки в кабаке, хотя его кузен, сэр Констант Пошелвон, где только за него не просил?

– Но у него были вечные скандалы из-за дутых векселей.

– И все равно не хотел бы я сейчас поменяться местами с Имсом. Кросби – секретарь генерального комитета, а Тьфуффел до нас председательствовал там. Уж конечно, он будет за старого знакомца горой. Не удивлюсь, если Имса заставят извиниться.

– Джонни не станет извиняться.

Тем временем Джон Имс стоял перед августейшим лицом. Сэр Раффл Баффл восседал на огромном дубовом кресле во главе длинного стола в очень большом кабинете, а рядом с ним, на углу стола, сидел один из младших секретарей. Другой член правления работал за тем же столом, но он читал и подписывал бумаги на некотором расстоянии от сэра Раффла и внимания ни на что не обращал. Секретарь, подняв глаза, увидел, что сэр Раффл недоволен таким поведением коллеги, однако Имсу это было невдомек.

– Мистер Имс? – резким тоном вопросил сэр Раффл и глянул на провинившегося через пенсне в золотой оправе, которое для такого случая нацепил на нос. – Это же Имс?

– Да, – ответил младший секретарь, – это Имс.

– А! – И сэр Раффл выдержал паузу. – Подойдите чуть ближе, мистер Имс.

Джонни подошел ближе, неслышно ступая по турецкому ковру.

– Дайте-ка глянуть… клерк второго разряда, верно? Знаете ли вы, мистер Имс, что я получил письмо от секретаря совета директоров Большой Западной железной дороги, и, если изложенное в письме верно, оно бросает на вас очень большую тень?

– У меня действительно произошла вчера стычка, сэр.

– Стычка! Я вынужден буду уведомить совет директоров Большой Западной железной дороги, что они могут предпринять все законные шаги.

– Я ничуть не против, сэр, – отвечал Имс, немного приободряясь от такого поворота событий.

– Не против, сэр! – сказал, точнее, заорал сэр Раффл.

Я склонен полагать, что тихий голос в подобных случаях куда действеннее. Быть может, сэру Раффлу недоставало величия и драматических интонаций, которые так напугали бедного клерка в истории с королевскими письмами. Джон, правда, слегка подпрыгнул, но затем почувствовал себя куда лучше, чем в начале разговора.

– Ничуть не против, сэр, что вас притащат в уголовный суд и накажут как преступника – или, вернее, как правонарушителя – за дебош на общественном перроне! Не против! Что вы хотели этим сказать?

– Я всего лишь хотел сказать, сэр, что едва ли магистрат найдет меня виновным. И я не думаю, что мистер Кросби обратится в суд.

– Но мистер Кросби должен обратиться в суд, молодой человек. Вы думаете, будто такое возмутительное нарушение общественного спокойствия пройдет безнаказанным оттого, что он не пожелает обращаться в суд? Боюсь, вы очень невежественны, молодой человек.

– Возможно, – ответил Джонни.

– Очень невежественны. Известно ли вам, сэр, что, если вас публично накажут за подобное безобразие, правление вынуждено будет решать вопрос о возможности вашего дальнейшего пребывания на службе?

Джонни глянул на другого члена правления, но тот не поднял головы от бумаг.

– Мистер Имс – очень хороший клерк, – сообщил младший секретарь шепотом, который Имс тем не менее отлично расслышал. – Один из лучших наших молодых людей, – добавил он уже тише.

– О… а… очень хорошо. Итак, мистер Имс, надеюсь, вам это станет уроком. Очень серьезным уроком.

Младший секретарь, откинувшись на стуле так, чтобы оказаться чуть позади сэра Раффла, поймал взгляд другого члена правления. Тот, почти не поворачивая головы, слегка раздвинул губы в улыбке, и тогда младший секретарь тоже улыбнулся. Видя это, улыбнулся и Джон Имс.

– Будет ли ваша выходка иметь далекоидущие последствия, я пока сказать не готов, – продолжал сэр Раффл. – А теперь можете идти.

И Джонни вернулся на свое место.

На следующее утро один из коллег с превеликим весельем показал ему газетную колонку, где сообщалось, что он от полученных побоев до сих пор не встает с постели. Тогда Джонни пришел в ярость и забегал по всей канцелярии, без оглядки на младших секретарей, старших письмоводителей и прочих больших шишек, обличая лживость прессы и утверждая, что лучше жить в России, чем в стране, где дозволяется распространять такие возмутительные враки.

– Фишер, он пальцем меня не тронул. Даже и не пытался, думаю. Честью клянусь, он ни разу ко мне не прикоснулся.

– Однако, Джонни, очень дерзко с твоей стороны было домогаться дочери лорда Де Курси, – заметил Фишер.

– Я в жизни ни одной из них не видел.

– Джонни теперь вращается исключительно среди аристократии, – изрек другой клерк. – Полагаю, на любого ниже виконта вы и не взглянете?

– Я не виноват в том, что пишут эти щелкоперы! Отделал! Фуффел-Тьфуффел назвал меня преступником, но это было и вполовину не так обидно. – И Джонни пнул газету так, что она отлетела через полканцелярии.

– Вчините ему иск за клевету, – предложил Фишер.

– Особенно за слова, будто вы хотели жениться на графской дочери, – добавил другой клерк.

– В жизни не читал такой возмутительной утки, – объявил третий. – И еще написать, что девушка вас отвергла!

Тем не менее все в канцелярии чувствовали, что Джон Имс возвысился среди них и его дружбы стоит искать. И даже в глазах начальства история на вокзале ему не повредила. Все знали, что Кросби следовало поколотить и что Имс это сделал. Сэр Раффл Баффл мог сколько угодно говорить о полицейских магистратах и безобразном поведении, однако всему ведомству подоходного налога было известно, что Имс вышел из схватки победителем.

– Выкиньте эту заметку из головы, – сказал ему мудрый старый клерк. – Раз он получил трепку, а вы – нет, вы можете смеяться над газетой.

– А вы не стали бы писать редактору?

– Нет, безусловно, нет. Только дурак станет защищаться перед газетой. Или кто-нибудь, кто хочет, чтобы о нем узнала каждая собака. Вы можете написать святую правду, а газетчики все равно сумеют ее высмеять.

Итак, Джонни отказался от мысли отправить возмущенное письмо редактору, но чувствовал, что должен как-то объяснить все лорду Де Гесту. Стычка случилась, когда он ехал от графа, а добрый старший друг принимал все его заботы так близко к сердцу, что предоставить ему получать факты или ложь из газет было бы невежливо. Посему до ухода со службы Джонни написал следующее письмо:

Ведомство подоходного налога

29 декабря 186***

Милорд!

Джонни впервые писал пэру и потому долго думал над обращением, даже начал было: «Мой дорогой лорд!», но решил, что вышло чересчур фамильярно, и взял новый лист.

Милорд!

Поскольку Вы были очень ко мне добры, считаю своим долгом рассказать, что произошло третьего дня на железнодорожном вокзале, когда я возвращался из Гестуика. На Барчестерском узле в мое купе вошел негодяй Кросби и сидел напротив меня всю дорогу до Лондона. Я с ним не говорил, он со мной тоже, но когда он сошел на Паддингтонском вокзале, я подумал, что неправильно будет дать ему уйти, и… не могу сказать, что отлупил его, как желал, но сделал такую попытку и правда подбил ему глаз. Тут же сбежались полицейские, так что мне не дали времени. Знаю, Вы сочтете мой поступок дурным и, возможно, будете правы, но что мне оставалось делать, если он сидел напротив меня два часа с таким видом, будто никого лучше его нет?

В одной газетенке напечатали мерзкую заметку, будто он так меня «отделал», что я не могу встать с постели. Это гнусная ложь, как и все остальное в газетном отчете. Я ничуть не пострадал. Ему оказалось далеко до быка, и он снес все довольно безропотно. Впрочем, должен признать, он не получил такой трепки, какой заслуживал.

Ваш знакомец сэр Р. Б. сегодня утром вызвал меня к себе и назвал преступником. Я не особо огорчился, ибо с тем же успехом он мог назвать меня убийцей или взломщиком, но очень огорчусь, если Вы на меня рассердитесь. А сильнее всего я боюсь, что на меня рассердится кое-кто еще – в Оллингтоне.

Искренне Ваш

– Я знал, что он сделает это при первом же случае, – сказал граф, дочитав письмо, затем прошелся по комнате, хлопая в ладоши, и наконец заложил большие пальцы в карманы жилета. – Я знал, что он слеплен из правильного теста. – И граф очень возрадовался удали своего протеже. – Я и сам бы это сделал, если б увидел того мерзавца. Точно бы сделал.

Затем он прошел в комнату для завтрака и сообщил новости леди Джулии.

– Можешь вообразить? Джонни Имс отлупил Кросби, как собаку.

– Нет! – воскликнула леди Джулия, откладывая очки и газету, а глаза ее сверкнули чувством, очень далеким от христианского возмущения столь ужасным поступком.

– Да! Я знал, что он это сделает, как только увидит мерзавца.

– Побил! На самом деле побил!

– Отправил к леди Александрине с фонарями под обоими глазами.

– С фонарями под обоими глазами! Вот ведь экий забияка! А сам он пострадал?

– Пишет, что ничуть.

– И что с ним сделают?

– Ничего. Кросби не такой дурак, чтобы подавать в суд. Человек, поступивший как он, вне закона. Любой может безнаказанно поднять на него руку, а сам он не смеет показаться на людях. Не может публично говорить о содеянном. Есть проступки, не наказуемые юридически, но вызывающие такое негодование, что любой может за них покарать. Его вздули, и это будут помнить, сколько он будет жить.

– Передай от меня Джонни, что я надеюсь, он не пострадал, – сказала леди Джулия.

Старая дама не могла прямо поздравить героя с победой, однако выразила свое одобрение хотя бы так.

Зато граф поздравил его, ничуть не скрывая своих чувств.

«Надеюсь, – написал он, – я в Ваши лета в подобных обстоятельствах поступил бы так же, и очень рад, что с ним совладать оказалось легче, чем с быком. Я совершенно уверен, что Вы не нуждались ни в чьей помощи против мистера Кросби. Что до кое-кого в Оллингтоне, думаю, она вас простит».

Впрочем, есть сомнения, что граф хорошо разбирался в таких вопросах. И затем, в постскриптуме, он добавил: «Когда будете снова мне писать (и не откладывайте надолго), начинайте „Мой дорогой лорд Де Гест“ – так будет правильно».