Кросби в тот день ждали в двух местах – на службе, естественно, и на обеде у леди Амелии Гейзби в Сент-Джонс-Вуде, где он в последнее время бывал чуть ли не так же привычно. С первого же взгляда в зеркало стало ясно, что пойти он не сможет ни туда, ни туда.

– Ох, батюшки, мистер Кросби! – воскликнула при виде его квартирная хозяйка.

– Да, знаю, – ответил он. – Я ударился, и у меня синяк. Что в таких случаях помогает?

– Ах! Ударились! – повторила женщина, отлично знавшая, отчего бывают синяки под глазом. – Говорят, лучше всего приложить кусок сырого мяса. Но держать его нужно все утро.

Что угодно было лучше пиявок, надолго оставляющих след, и Кросби почти все утро просидел, прижимая к глазу кусок сырой говядины. Впрочем, ему пришлось написать две записки, одну мистеру Баттеруэллу на службу, другую будущей свояченице. От мысли сочинить благовидный предлог он отказался сразу, понимая, что часть обстоятельств непременно выйдет наружу. Если написать, будто он упал на совок для угля или каминную решетку и рассек лицо, люди со временем узнают, что он соврал. Посему Кросби составил обе записки так, чтобы не входить в подробности. Баттеруэллу он написал, что угодил в переделку, из которой вышел со значительным ущербом для фасада, и намерен завтра в любом случае быть на службе, но ради приличия денек переждет. Леди Амелии он сообщил, что немного пострадал в происшествии. «Решительно ничего серьезного, кроме как для моего внешнего вида, так что мне лучше денек пробыть дома. Я непременно буду у вас в воскресенье. Пусть Гейзби не утруждает себя визитом, поскольку завтра меня не будет». Гейзби часто утруждал себя визитами на Маунт-стрит, а Саут-Одли-стрит, где Гейзби держал контору, располагалась до неприятного близко к Маунт-стрит, потому Кросби и попытался оградить себя припиской. Затем он велел отвечать всем, что его нет дома, из опасений, что Гейзби для верности заглянет после работы самолично доставить его в Сент-Джонс-Вуд.

Говядина, микстура и холодная примочка, которую он держал на глазу всю ночь, к десяти часам следующего утра так и не убрали отвратительное иссиня-черное пятно.

– Отек спал, мистер Кросби, точно говорю, – сказала хозяйка, трогая пальцем больное место. – Но чернота в минуту не сойдет. Вы не можете остаться еще на день?

– А за день она сойдет, миссис Филиппс?

Миссис Филиппс не бралась такое обещать.

– Обычно перед тем, как они сходят, на них появляются тоненькие красные прожилки, – сообщила она, обнаруживая прекрасное знакомство с синяками – не иначе как ее покойный муж был кулачным бойцом.

– И завтра этого не случится, – заметил Кросби, натужно пытаясь шутить.

– Только на третий день, а потом мало-помалу начнет бледнеть. Я не слышала, чтобы пиявки хоть сколько-нибудь помогали.

Кросби остался дома на второй день, но потом решил, что завтра точно пойдет на службу, пусть даже с подбитым глазом. В утренней газете он прочел отчет обо всем происшествии – как м-р К. из генерального комитета, который скоро поведет к алтарю Гименея прекрасную дочь графа Де К., подвергся нападению на перроне Большой Западной железной дороги и вынужден оставаться дома из-за полученных увечий. Далее в заметке сообщалось, что нападавший, как полагают, домогался той же молодой дамы, и все благородное семейство ответило на его наглость величайшим презрением. «Впрочем, приятно знать, – продолжала газета, – что м-р К. сполна за себя отомстил и так отделал молодого человека, что тот до сих пор не встает с постели».

Прочтя это, Кросби решил, что нужно немедленно показаться на людях и рассказать по крайней мере столько правды, сколько все узнают и без него. Итак, на третье утро он, надев перчатки и шляпу, отправился на службу, хотя злополучное украшение под глазом до сих пор не обзавелось красными прожилками. Пройти по коридору и через комнату курьеров было тяжелейшим испытанием. Разумеется, все на него смотрели, и, разумеется, он никого не обманул своей деланой невозмутимостью. «Боггс, – сказал Кросби одному из курьеров, – узнайте, у себя ли мистер Баттеруэлл», – и, как он и ожидал, через несколько минут мистер Баттеруэлл сам к нему заглянул.

– Н-да, дело серьезное, – проговорил мистер Баттеруэлл, изучив лицо секретаря. – Я на вашем месте, наверное, остался бы дома.

– Разумеется, приятного мало, – ответил Кросби, – но лучше уж потерпеть. Когда человека не видят день или два, про него начинают распускать дичайшие сплетни. Я счел, что разумнее сделать хорошую мину.

– Сейчас вашу мину особо хорошей не назовешь, а, Кросби? – И мистер Баттеруэлл прищелкнул языком. – Но как это случилось? Газета пишет, вы чуть не убили обидчика.

– Газета врет, как они все. Я его пальцем не тронул.

– Вот как? Я после такого с удовольствием дал бы сдачи.

– Прибежала полиция и все такое. Никто не позволит драться на перроне, как на лугу за городом. Я вовсе не хочу сказать, что сумел бы его отлупить. Откуда человеку знать, может он это или нет?

– Неоткуда, если его кто-нибудь не отлупит… или он сам кого-нибудь не отлупит. Но кто он такой и что там насчет презрения знатного семейства?

– Чушь и враки, разумеется. Он никого из Де Курси в жизни не видел.

– В таком случае, полагаю, это из-за другой, а, Кросби? Я знал, что та история вам аукнется.

– Не знаю, из-за чего или с какой стати он на меня набросился. Вы слышали про тех людей в Оллингтоне?

– О да.

– Бог свидетель, против них я и слова не говорю. Они ничего не знали.

– Но молодой человек с ними знаком? Тогда все понятно. Он хочет занять ваше место. Что ж, не скажу, что он избрал плохое начало. А что вы намерены в связи с этим предпринять?

– Ничего.

– Ничего! Не покажется ли это странным? Я бы притянул его к суду.

– Поймите, Баттеруэлл, нельзя трепать имя девушки. Я знаю, что поступил дурно.

– О да, боюсь, что так.

Мистер Баттеруэлл произнес последние слова довольно решительно, как будто не намеревался скрывать свое мнение или оправдывать собеседника. Кросби завел привычку говорить о своем поступке осуждающе, но как же ему хотелось услышать в ответ, что незачем себя корить! Разве трудно другу сказать, что такие грешки – дело заурядное и, бывает, люди не сразу могут разобраться в своих чувствах? Он ждал такой доброты от Фаулера Пратта – как оказалось, зря. Баттеруэлл очень старался со всеми ладить и никогда не строил из себя моралиста, однако и Баттеруэлл не нашел для него ободряющих слов. Никто не хотел признать вероломство Кросби извинительной ошибкой; никто, за исключением Де Курси, которые, не поморщившись, заглотили его живьем.

– Теперь ничего не попишешь, – сказал Кросби. – Однако малый, что третьего дня на меня накинулся, знал, что надежно спрятан за женскими юбками. Любые мои ответные меры потребуют упомянуть имя девушки.

– Ну да, понятно, – произнес Баттеруэлл. – Что ж, весьма неприятная история, и я ничем вам помочь не могу. Вы зайдете сегодня в правление?

– Да, конечно, – ответил Кросби, уязвленный до глубины души.

Его чуткое ухо уловило холодность собеседника, и он понял, что утратил расположение Баттеруэлла – по крайней мере на какое-то время. Баттеруэлл, хоть и занимал более высокий пост, имел привычку обходиться с ним уважительно и почти заискивающе. И на службе, и вне службы Кросби котировался значительно выше того, на что давала ему право скромная должность; теперь он этого ранга лишился, и не было здесь пробного камня вернее Баттеруэлла. Тот шел, куда все, но каким-то инстинктом чувствовал, куда все собираются повернуть. «Такт, такт, такт», – говорил себе Баттеруэлл, прогуливаясь по дорожкам патнейской виллы. Инстинкт подсказывал ему, что Кросби, несмотря на повышение по службе, упал в глазах общества. Посему он не выразил даже тени сочувствия и покинул кабинет секретаря с убеждением, что едва ли скоро снова туда заглянет.

Уязвленный Кросби решил держаться с вызовом. Он пойдет в правление, делая вид, будто не смущается подбитого глаза, и найдет, что ответить любому, кто позволит себе отпустить хоть какое-нибудь замечание. Он пойдет в клуб, и те, кто намерен выказать ему презрение, узнают, каков Кросби во гневе. Он не станет мстить Джону Имсу, но другим, если будет нужно, укажет их место. Не для того он завоевал себе общественное положение, чтобы из-за единственной ошибки утратить все. Если свет объявит ему войну, он готов сражаться. А что до Баттеруэлла, вялого никчемного Баттеруэлла, который много лет при малейшем затруднении в работе обращался за помощью к нему, – о, тот еще пожалеет, что отвернулся от человека, удостоившего его дружбы. Он, Кросби, покажет всем в правлении, что презирает их и может вертеть ими, как пожелает. И Де Курси он тоже даст понять, что не будет их покорным слугой. Он выскажется со всей прямотой, и если они решат расторгнуть «союз», его сердце не разобьется. Думая об этом, Кросби откинулся на спинку кресла, и в голове у него возникла мысль – скорее воздушный замок, чем образ чего-то возможного, – и в этом воздушном замке он стоял перед Лили на коленях, моля ее о прощении, о том, чтобы она вернула ему свою любовь.

– Мистер Кросби сегодня пришел, – сказал мистер Баттеруэлл мистеру Оптимисту.

– Вот как, – очень мрачно проговорил мистер Оптимист, уже слышавший о драке на вокзале.

– Отделали его чудовищно.

– Очень печально слышать. Это так… так… так… Случись такое с кем-нибудь из младших клерков, мы бы сказали ему, что он позорит ведомство.

– Человек не виноват, если ему подбили глаз. Не сам же Кросби себя так, я думаю, – заметил майор Фиаско.

– Я прекрасно знаю, что не сам, – продолжал мистер Оптимист, – но считаю, что человеку в его должности следует избегать подобных столкновений.

– Он избегал бы их с превеликой охотой, – заметил майор. – Вряд ли ему по душе, когда его колотят.

– Мне никто синяков под глазом не ставит, – сказал мистер Оптимист.

– Пока не ставил, – уточнил майор.

– И надеюсь, никогда не поставит, – добавил Баттеруэлл.

Тут в комнату вошел мистер Кросби.

– Мы все весьма сожалеем о случившейся с вами неприятности, – очень мрачно проговорил мистер Оптимист.

– А я-то как сожалею! – со смехом отвечал Кросби. – Крайне неприятно ходить с подбитым глазом, будто кулачный боец.

– И вдобавок как кулачный боец, проигравший бой, – заметил Фиаско.

– Не вижу особой разницы, – сказал Кросби. – Но поскольку все происшествие чрезвычайно досадно, давайте, с вашего позволения, оставим эту тему.

Мистеру Оптимисту почти думалось, что его долг – не оставлять эту тему. Разве он не главный уполномоченный, а мистер Кросби не секретарь правления? Может ли он обойти молчанием такое вопиющее нарушение приличий со стороны подчиненного? Уж наверное сэр Раффл Баффл что-нибудь сказал бы мистеру Баттеруэллу, тогдашнему секретарю, явись тот на службу с подбитым глазом. Мистер Оптимист хотел употребить всю власть председателя, однако, глядя на секретаря, смутился и не нашел нужных слов.

– Гм… ладно, тогда перейдем пока к текущим вопросам, – сказал он, словно оставляя за собой право вернуться к злополучному синяку под глазом у мистера Кросби после того, как будет покончено с более обычными делами.

Однако, когда с более обычными делами покончили, мистер Кросби вышел из комнаты, так ничего больше и не услышав про свой синяк.

Вернувшись в квартиру, он застал там Мортимера Гейзби, который уже его дожидался.

– Дорогой мой, – начал Гейзби, – это очень скверная история.

– Исключительно скверная, – ответил Кросби. – Такая скверная, что я не хочу ни с кем о ней говорить.

– Леди Амелия очень огорчена. – Гейзби называл супругу леди Амелией даже в разговоре с ее или с собственными братьями и сестрами. Воспитание не позволяло ему фамильярно называть графскую дочь по имени, даже если это его жена. – Она опасается, что вы сильно пострадали.

– Ничуть, только, как видите, выгляжу очень неприглядно.

– Так вы побили того, кто это сделал?

– Нет, – очень сердито ответил Кросби. – Я его даже не тронул. Вы же не верите всему, что пишут газеты?

– Всему не верю. Разумеется, я не поверил тому, что он стремился к браку с леди Александриной. Это неправда, разумеется. – Мистер Гейзби ясно показал тоном, что такая беспрецедентная дерзость совершенно невероятна.

– Ничему не следовало верить, кроме одного – что у меня под глазом синяк.

– Синяк у вас точно есть. Леди Амелия считает, вам лучше сегодняшний вечер провести у нас. Вы, разумеется, не можете выходить в свет, но леди Амелия очень любезно просила передать, что ее вы не смутите.

– Спасибо, но нет. Я приеду в воскресенье.

– Леди Александрина, разумеется, будет очень ждать известий от сестры, и леди Амелия очень просила меня настоятельно вас пригласить.

– Спасибо, но сегодня – нет.

– Почему?

– О, просто потому, что мне будет лучше дома.

– Как вам может быть лучше дома? Вы получите все, что пожелаете. Леди Амелию это нисколько не обременит.

Очередной бифштекс на глаз у нее в гостиной, холодная примочка и другие мелкие врачебные средства – вот что леди Амелия в своем радушии готова была считать необременительным!

– Я не буду ее сегодня беспокоить, – отрезал Кросби.

– Честное слово, я считаю, что вы не правы. До замка Курси и до ушей графини будут доходить самые нелепые слухи, и Бог весть, сколько вреда они наделают. Леди Амелия считает, что она должна все изложить в письме, но не может за него взяться, покуда не услышит чего-нибудь от вас.

– Послушайте, Гейзби, мне совершенно плевать, какие слухи достигнут замка Курси.

– Но что, если граф услышит что-нибудь неприятное и оскорбится?

– Что ж, придется ему это пережить.

– Дорогой мой, вы же сами понимаете, что говорите несуразицу.

– Что, по-вашему, граф может мне сделать? Вы думаете, я буду всю жизнь трепетать перед лордом Де Курси оттого, что женюсь на его дочери? Я сегодня сам напишу Александрине; можете передать это ее сестре. Я приеду обедать в воскресенье, если только мой вид не исключит этого полностью.

– Вы не приедете пораньше, чтобы пойти с нами в церковь?

– Вы хотите, чтобы я пошел в церковь с таким лицом?

Мистер Мортимер Гейзби ушел и дома сказал жене, что Кросби фордыбачит.

– На самом деле, дорогая, он стыдится себя и оттого дерзит.

– Очень глупо с его стороны было попадаться на пути того молодого человека, очень глупо, я так ему в воскресенье и скажу. Если он вздумает выкаблучиваться передо мной, я дам ему понять, что так не пойдет. Ему следовало бы уже усвоить, что его поведение затрагивает всю семью.

– Разумеется, – ответил мистер Гейзби.

К воскресенью синяк вступил в стадию красных прожилок, но по-прежнему оставался очень заметным. Коллеги по службе почти к нему привыкли, однако Кросби, несмотря на решимость поехать в клуб, так еще нигде и не показался. В церковь он, конечно, не пошел, но обещание приехать к пяти в Сент-Джонс-Вуд все же сдержал. Гейзби по воскресеньям всегда обедали в пять, полагая, что так лучше чтут день Господень, чем ежели бы обедали в семь. Если почитание дня Господня заключается в том, чтобы лечь спать пораньше, они безусловно исполняли эту заповедь. Кухарку чуть более ранний обед, вероятно, устраивал, поскольку давал ей предлог не пойти в церковь днем, как обед для детей и слуг давал повод не ходить туда утром. Такие попытки сделать полшажочка или в данном случае, возможно, четверть шажочка на тягостном пути к добродетели весьма часты у респектабельных людей, таких как леди Амелия. Если бы она обедала в час и обходилась холодным мясом, ее поведение, возможно, заслуживало бы некоторой похвалы.

– Ах-ах-ах, какая неприятность, Адольфус, – такими словами встретила она будущего зятя.

– Да, Амелия, – ответил Кросби.

Он всегда называл ее Амелией, поскольку она обращалась к нему «Адольфус», однако Гейзби всякий раз морщился от такой фамильярности. Леди Амелия старше Кросби и может обращаться к нему, как ей угодно, считал Гейзби, а вот ему следовало бы помнить о разделяющей их дистанции.

– Да, Амелия, – сказал он. – Однако можно попросить вас об одолжении?

– О каком, Адольфус?

– Не говорить больше об этом ни слова. В синяке под глазом приятного мало, однако сочувствие друзей мучит меня куда больше. Все соболезнования родных я уже выслушал от Гейзби в пятницу, и если их начнут повторять, я лягу и умру.

– Дядя Дольфус, ты умлешь из-за больного глазика? – спросил, глядя ему в лицо, Де Курси Гейзби, старшая надежда семьи.

– Нет, мой герой, – ответил Кросби, беря мальчика на руки. – От синяков не умирают, и у тебя их в школе будет еще много. А умру я из-за того, что люди о нем все время говорят.

– Но тетя Дина не будет тебя любить с таким глазиком.

– Адольфус, – сказала леди Амелия, намереваясь не отступать, – все это замечательно, и мне действительно очень не хочется вам докучать, но такое происшествие невозможно совсем обойти молчанием. Мне написала маменька.

– Надеюсь, леди Де Курси здорова.

– Да, вполне здорова, спасибо. Однако она, разумеется, взволнована случившимся. Она прочла все, что писали в газетах, и, возможно, Мортимеру как семейному поверенному надо за это взяться.

– Абсолютно исключено, – сказал Адольфус.

– Я бы не рекомендовал таких шагов, – добавил Гейзби.

– Возможно и даже весьма вероятно, что их не следует предпринимать. Но тебя, Мортимер, не должно удивлять, что маменька в данных обстоятельствах желает знать все факты.

– Нисколько не удивляет, – ответил Гейзби.

– Тогда я первый и последний раз изложу факты. На выходе из поезда на меня напал молодой человек, которого я до того видел раз в жизни, и ударил меня в лицо, затем прибежала полиция, и его оттащили. Теперь вы знаете всё.

Тут объявили обед.

– Вы поведете леди Амелию к столу? – спросил ее муж.

– Крайне досадное происшествие, – сказала леди Амелия, легонько качая головой, – и я боюсь, оно доставит моей сестре очень большие огорчения.

– Вы согласны с Де Курси, что тетя Дина разлюбит меня из-за синяка?

– Я не считаю это поводом для шуток, – вспыхнула леди Амелия, и больше они во время обеда о происшествии не разговаривали.

Тем не менее по лицу леди Амелии было видно, что она не особо довольна поведением будущего зятя. Она была чрезвычайно к нему радушна и всячески его потчевала, но при этом каждый раз отпускала намек на его нынешнее прискорбное состояние. Она заметила, что, по ее мнению, жареный пудинг ему не повредит, а вот портвейн после обеда пить лучше не стоит.

– Кстати, Мортимер, тебе лучше поставить на стол кларет, – добавила она. – Адольфусу нельзя ничего горячительного.

– Благодарю, – ответил Кросби. – Я выпью разбавленного бренди, если Мортимер велит принести.

– Разбавленного бренди! – ужаснулась леди Амелия.

На самом деле Кросби не имел привычки пить разбавленный бренди, но готов был потребовать неразведенного джина, если леди Амелия будет и дальше допекать его своим участием.

На воскресных обедах в Сент-Джонс-Вуде хозяйка никогда не удалялась в гостиную, и чай ставили на тот же стол, за которым обедали, – то был еще один шажок к тому, чтобы блюсти святость дня Господнего. Когда здесь гостила леди Розина, ее взгляд услаждал вид шести или семи толстых душеспасительных книг, которые клали на стол, как только убирали бутылки. В свой первый долгий визит она выговорила себе привилегию сказать проповедь, но и леди Амелия, и мистер Гейзби заснули под ее речь, и поскольку даже лакей начал задремывать, больше она проповедей не читала. Однако хозяин дома в те дни, когда у него гостила свояченица, обречен был проводить вечера в безделье или утешаться какой-нибудь из толстых душеспасительных книг. Сейчас леди Розина была в Курси, так что стол не украсили ни единым томиком.

– Что мне написать матери? – спросила леди Амелия, когда слуги вышли.

– Кланяйтесь ей от меня, – сказал Кросби.

И мужу и жене стало ясно, что он готов взбунтоваться против властей предержащих.

Минут десять все молчали. Кросби забавлялся тем, что играл с мальчиком, чье имя – Де Курси – переиначил в Кукси.

– Маменька, он зовет меня Кукси. Я Кукси? Я буду звать тебя Крысби, и тетя Дина не станет тебя любить.

– Пожалуйста, не называйте ребенка прозвищами, Адольфус. Может показаться, будто вы хотите принизить его имя.

– Я не думаю, чтобы он имел в виду что-нибудь подобное, – сказал мистер Гейзби.

– Разумеется, не имел, – подхватил Кросби.

– В анналах нашей страны это имя еще никогда не коверкали, превращая в кличку, – произнесла гордая дщерь Де Курси. Она, верно, не знала, что многие знакомцы ее отца называли его Гав-Куси за привычку огрызаться по-собачьи. – Мне больно слышать, когда такое говорят. Я высоко ценю свой род, Адольфус, и мой муж тоже.

– Очень высоко, – поддакнул Гейзби.

– А я свой, – ответил Кросби. – Это естественно для каждого. Один из моих предков прибыл с Вильгельмом Завоевателем. Если не ошибаюсь, он был младшим кашеваром в королевском шатре.

– Кашеваром! – воскликнул молодой Де Курси.

– Да, малыш, кашеваром. Так большинство наших древних родов получило знатность. Они были поварами либо дворецкими королей, а некоторые и кое-кем похуже.

– Однако ж ваша семья не знатная?

– Не знатная, и я расскажу, как так вышло. Король велел моему предку отравить пяток излишне независимых приближенных, но тот сказал: «Нет, государь мой, я кашевар, а не палач». Так что его отправили на судомойню, и когда всем слугам раздавали титулы, ему дали фамилию Кашевар. Мало-помалу мои предки сменили ее на Кросби.

Мистер Гейзби пришел в ужас, лицо леди Амелии потемнело. Им было ясно, что змея, которую они пригрели на груди, оказалась ядовитой и готова ужалить. После рассказа о кашеваре разговор почти угас, и Кросби довольно скоро откланялся.