Я сказал, что Джон Имс был на службе ровно в двенадцать, однако до этого с ним приключился случай, чрезвычайно важный для наших анналов – настолько важный, что его следует описать довольно подробно.

Лорд Де Гест, говоря с Имсом о Лили Дейл, всякий раз отзывался о Кросби с гневным негодованием. «Проклятый негодяй!» – говорил граф, и его круглые глаза вспыхивали огнем. Граф не имел привычки браниться почем зря. Когда он говорил слова вроде приведенных выше, это значило, что он действительно так думает и действительно хочет сказать: Кросби своим поступком заслужил проклятие и достоин наказания как негодяй последнего разбора.

– Ему следовало бы свернуть шею, – сказал Джонни.

– Не знаю, не знаю, – ответил граф. – Нынче такие благопристойные времена, что телесные наказания вышли из моды. Меня бы это не огорчало, существуй вместо этого другие наказания. Однако по всему выходит, что негодяй вроде Кросби может выйти сухим из воды.

– Он еще не вышел сухим из воды, – заметил Джонни.

– Только не вздумайте свалять дурака и самому в это дело влезть, – сказал граф.

Если кто и должен отомстить Кросби за причиненное зло, так это Бернард Дейл, племянник графа. Так чувствовал сам граф, но в данных обстоятельствах предпочитал думать, что мстить вообще не следует. «В моей молодости все было иначе», – говорил он себе. Однако Имс из его тона заключил, что графские слова отчасти расходятся с мыслями. Он вновь и вновь повторял про себя, что Кросби еще не вышел сухим из воды.

Имс сел на поезд в Гестуике, взяв билет первого класса, поскольку его провожал грум лорда Де Геста; если бы не это, он взял бы место подешевле. Мелочно? И даже постыдно? Друг мой, можешь ли ты сказать, что не поступал так в его возрасте? Ты твердо уверен, что не поступишь так сейчас, когда в два раза его старше? Так или иначе, Джонни Имс сделал эту глупость, а вдобавок дал ливрейному груму полкроны на чай.

– Мы скоро вас снова увидим, мистер Джон, – сказал грум, который успел заключить, что мистер Имс теперь в усадьбе свой человек.

В купе Джонни сразу заснул и спал, покуда поезд не остановился на Барчестерском узле.

– Ждем лондонский поезд из Барчестера, сэр, – сказал кондуктор. – Они всегда опаздывают.

Джонни опять заснул, но через несколько минут снова проснулся оттого, что кто-то с большой суматохой входил в купе. Барчестерский поезд прибыл в ту самую минуту, когда станционное начальство решило, что пассажиры на главной ветке ждут уже слишком долго. Соответственно, людей и багаж перегружали в страшной спешке, и те, кто занимал новые места, не успевали оглядеться. Первым в дверях купе, где, кроме Джонни, до сих пор сидела лишь одна старая дама, показался престарелый джентльмен с налитым кровью лицом. Джентльмен этот застрял на подножке и отругивался от тех, кто торопил его сзади.

– Как я погляжу, сэр, вы никуда не спешите, – произнес за спиною престарелого джентльмена голос, от которого Джонни чуть не подпрыгнул.

– Я спешу, но не хочу переломать ноги, – ответил джентльмен.

– Не торопитесь, сэр, – сказал кондуктор.

– Вот и я про то, – пропыхтел престарелый джентльмен, усаживаясь на ближайшее к открытой двери место, напротив старой дамы.

Тогда Имс ясно увидел, что следом в купе входит Кросби.

С первого взгляда Кросби увидел только сердитого джентльмена и старую даму и тут же прошел на свободное угловое место. Он возился с зонтиком и саквояжем, кроме того, был немного взвинчен после стремительной пересадки. Поезд уже тронулся, прежде чем Кросби заметил напротив себя Джона Имса; Имс инстинктивно подобрал ноги, чтобы его не коснуться. Он чувствовал, что сильно покраснел, и, честно сказать, на лбу у него выступил пот. Как вести себя в тот миг, когда недруг его узнает, и что делать после?

Едва ли надо объяснять, что Кросби тоже провел Рождество с неким знакомым графом и тоже возвращался на службу. В одном он был счастливей бедного Имса: для него праздник был согрет улыбками нареченной. Графиня и леди Александрина порхали вокруг Кросби и обходились с ним как с имуществом, принадлежащим теперь благородному дому Де Курси, и в таком качестве его знакомили с бытом этого славного семейства. Двое лишних лакеев, нанятых для услужения леди Дубелло, исчезли. Шампанское больше не текло неиссякаемым ручьем. Леди Розина нарушила свое затворничество и беспрерывно читала будущему зятю проповеди. Леди Маргаретта дала ему несколько уроков экономии. Досточтимый Джон, несмотря на недавнюю ссору, одолжил у него пять фунтов. Досточтимый Джордж условился, что в мае приедет с женой погостить у сестры. Граф, воспользовавшись привилегией тестя, обозвал его дураком. Леди Александрина не раз довольно резким тоном говорила ему, что надо сделать то-то и то-то. Графиня давала ему поручения, как будто его естественный долг – исполнять любые ее прихоти. Таковы были его рождественские радости, и теперь, насладившись ими, он на обратном пути оказался в одном купе с Джонни Имсом!

Их взгляды встретились, и Кросби чуть заметно кивнул. Имс не ответил на приветствие врага, но продолжал смотреть ему прямо в лицо. Кросби тут же понял, что они должны держаться как незнакомцы, и его это вполне устраивало. В сравнении с другими его заботами неприязнь Джона Имса значила очень мало. Он не выказал и тени замешательства (которое явно читалось на лице нашего друга), а открыл саквояж, достал книгу и глубоко в нее погрузился, как будто напротив сидит кто-то совершенно посторонний. Я не скажу, будто Кросби не отвлекался от книги. Многие мысли ему не удавалось прогнать, однако Джона Имса он как будто не замечал и к тому времени, как поезд доехал до Паддингтонского вокзала, и впрямь почти о нем позабыл. Итак, Кросби вышел из купе с саквояжем в руках, ничуть не опасаясь своего попутчика.

Иначе было с Джоном Имсом. Каждое мгновение пути он думал, как поступить, раз уж случай свел его с недругом, и думал так напряженно, что совершенно извелся. И все же к тому времени, как поезд остановился на вокзале, Имс так и не принял никакого решения. Лицо у него было в поту с той минуты, как Кросби сел напротив, а руки и ноги почти его не слушались. Вот она, великая возможность! Однако Джонни так мало верил в себя, что почти не сомневался, что не сумеет ею воспользоваться. Два или три раза он чуть не схватил Кросби за горло; удержала его лишь мысль, что общество и полиция осудят его за драку в присутствии старой дамы.

Но когда Кросби повернулся к нему спиной и зашагал прочь, Джонни не мог просто пойти своей дорогой. Не мог позволить противнику ускользнуть после всего, что говорил о необходимости ему всыпать. Любой другой позор был предпочтительнее. Итак, страшась, что Кросби уйдет, Джонни поспешил за ним и, едва Кросби обернулся к вагону, бросился на него.

– Подлый негодяй! – закричал он. – Подлый негодяй! – И схватил Кросби за горло, едва не опаляя того яростным взглядом.

Людей на перроне было довольно много – пусть не плотная толпа, но довольно, чтобы маленькую пьеску наблюдало приличное число зрителей. Кросби в панике попятился на шаг или два, причем отступление это было значительно ускорено тем, что Имс навалился на него всем весом. Он попытался оторвать руки противника от своего горла, но не тут-то было. Целую минуту, впрочем, ему удавалось избегать ударов – не столько благодаря собственным усилиям, сколько по неуклюжести Имса. Что-то насчет полиции ему выговорить удалось – и, разумеется, стражей порядка немедленно призвали. Примерно через три минуты трое полисменов с помощью шести носильщиков схватили нашего бедного друга Джонни. Однако это произошло недостаточно скоро, чтобы уберечь Кросби от беды. Прохожие, застигнутые врасплох, позволили сражающимся упасть на книжную стойку мистера Смита. Имс повалил своего недруга среди газет, а сам, не рассчитав силу броска, растянулся на груде дешевых романов в желтых обложках. Впрочем, в падении он успел заехать Кросби кулаком в правый глаз – всего один раз, зато сильно, так что теперь можно было с полным основанием считать, что Кросби вздули.

– П-подлый негодяй, мерзавец, гад! – кричал Джонни из последних сил, когда полиция тащила его прочь. – Если бы вы… только знали… что он сделал…

Однако полисмены держали его крепко.

Разумеется, первый всплеск общественного сочувствия обратился на Кросби. На него напали, а Имс был нападавшим. В груди каждого британца прочно укоренилась любовь к порядку, так что на помощь трем полисменам и шести носильщикам пришли два десятка рыцарей из числа зрителей. У Имса не было ни малейшего шанса сбежать, даже если бы он этого хотел. Однако он не хотел. Сейчас его грызло лишь одно огорчение. Он был уверен, что упустил свою возможность и Кросби отделался легким испугом. Про свой удачный удар Джонни не ведал и не подозревал, что глаз у противника уже заплыл, а еще через час станет черным, как его шляпа.

– Он п-подлый негодяй! – восклицал Имс. – Вы не знаете, что он сделал.

– Да, не знаем, – ответил старший констебль, – но знаем, что сделали вы. Эй, Бушерс, где тот джентльмен? Ему лучше пойти с нами.

Кросби подняли с газет еще один полицейский и еще двое или трое носильщиков, к которым присоединился кондуктор. Тот знал Кросби и то, что он ехал из замка Курси. Рядом стояли двое или трое зевак, а также сердобольный лекарь, предлагавший прямо сейчас поставить ему пиявок. Кросби предпочел бы тихонько уйти, предоставив Имсу сделать то же самое. С ним приключилась очень крупная неприятность, которую никоим образом нельзя было уменьшить, притянув нападавшего к суду. Кросби хотел, чтобы о происшествии говорили как можно меньше. Что проку, если Имса посадят в кутузку и оштрафуют, а полицейский магистрат прочтет ему строгую нотацию? Беду этим не исправить. Если бы он парировал удар и взял над противником верх, если бы поставил тому фонарь под глазом, а не получил сам, то мог бы со смехом рассказывать о случившемся в клубе, и доблесть в бою отчасти затушевала бы первоначальный грех. Однако такого везенья ему не выпало, а сейчас требовалось принять решение, как быть дальше.

– Мы взяли его под стражу, сэр, – объявил Бушерс, прикладывая два пальца к шляпе.

От кондуктора полицейские узнали, что Кросби – человек не последний, часто гостит в замке Курси и принадлежит к сливкам столичного мира.

– Магистраты сейчас заседают в Паддингтоне, сэр, – продолжал Бушерс. – Или будут заседать к тому времени, когда мы туда дойдем.

Между тем на поле боя прибыл некий крупный железнодорожный служащий – суровое официальное лицо, на чьем челе как будто лежит тяжесть множества паровозов, великий человек с массивным подбородком, быстрой походкой и в отлично начищенной шляпе с завернутыми полями, при виде которого курильщики бросают сигары, а носильщики отказываются принять шесть пенсов на чай. То был начальник станции, старший даже и над полисменами.

– Зайдите ко мне в кабинет, мистер Кросби, – сказал он. – Стаббс, приведите этого человека.

И, не успев толком продумать линию поведения, Кросби оказался в кабинете начальника станции вместе с кондуктором и двумя полисменами, держащими Джонни Имса.

– Как это понимать? – вопросил начальник станции, не снимая шляпы, ибо знал, насколько его грозный вид от нее зависит; обращаясь к виновному, он очень сурово хмурился. – Мистер Кросби, весьма сожалею, что вы подверглись нападению на нашем перроне.

– Вы не знаете, что он сделал, – сказал Джонни. – Он самый подлый негодяй на свете. Он разбил…

И тут Джонни осекся. Он намеревался сказать начальнику станции, что подлый негодяй разбил сердце прекрасной девушки, но сообразил, что не должен упоминать Лили Дейл.

– Вы знаете, кто это, мистер Кросби? – спросил начальник станции.

– О да, – ответил Кросби, чей заплывший глаз уже начал наливаться синевой. – Он клерк в ведомстве подоходного налога, фамилия Имс. Будет лучше, если вы позволите мне самому с ним разобраться.

Однако начальник станции уже записал: «Ведомство подоходного налога. Имс».

– Мы не можем позволить, чтобы у нас на перронах безнаказанно устраивали драки. Я все сообщу вашему правлению. Отвратительное поведение, мистер Имс, в высшей степени отвратительное.

Джонни, впрочем, по синяку у Кросби под глазом уже заключил, что все было не напрасно, и, соответственно, воспрял духом. Ни начальник станции, ни даже полисмены его не пугали – лишь бы сам он в этой истории выглядел впоследствии достойно. Его целью было поколотить Кросби, и теперь, глядя противнику в лицо, Джонни видел, что Провидение было к нему благосклонно.

– Это вы так считаете, – сказал он.

– Да, сэр, – ответил начальник станции, – и я знаю, как представить дело вашему правлению, молодой человек.

– Ничего вы про это не знаете, – сказал Имс, – и вряд ли когда-нибудь узнаете. Я решил, что поступлю так, как только увижу этого негодяя, и сделал, что собирался. В купе ему досталось бы куда хуже, да только там была дама.

– Мистер Кросби, я полагаю, нам надо представить его перед судом магистратов.

Этому, впрочем, Кросби воспротивился. Он заверил начальника станции, что сам знает, как тут разобраться, – хотя этого-то он и не знал. Позволит ли начальник станции кому-нибудь из железнодорожных служащих вызвать ему кэб? Кросби стремился попасть домой, избежав новых дерзостей со стороны мистера Имса.

– От дерзостей мистера Имса вы так легко не отделаетесь, могу вам сказать. Весь Лондон узнает о том, что случилось, и поймет причину. Если у вас есть хоть капля стыда, вы не осмелитесь показаться на людях.

Несчастный! Кто не скажет, что его настигло возмездие – справедливое возмездие? Сейчас он должен был спасаться домой с подбитым глазом, зная, что его отлупил клерк из ведомства подоходного налога, а что до будущего… в будущем ему предстоял брак с леди Александриной Де Курси!

Его усадили в кэб без необходимости возвращаться на перрон – багаж принесли два усердных носильщика. Однако это не стало бальзамом для его уязвленной гордости. Приказывая кэбмену ехать на Маунт-стрит, Кросби чувствовал, что своим поступком в замке Курси навсегда себя погубил. Ничто не сулило ему утешения. «Черти бы его драли!» – вслух сказал он в кэбе, и хотя внешне эти слова относились к Имсу, в глубине души Кросби проклинал себя.

Джонни разрешили вернуться на перрон, где он нашел свой саквояж. Один молодой носильщик, впрочем, подошел к нему с дружелюбным замечанием.

– Вы еле-еле успели ему вдарить, сэр, а надо было бить сразу. Что толку держать человека за ворот?

Была четверть двенадцатого, и тем не менее Имс явился на службу ровно в полдень.