Лондонская выставка упитанного скота проходила в этом году двадцатого декабря, и некоего быка, выставленного лордом Де Гестом, столичные мясники признали обладателем всех возможных совершенств породы, откорма и статей. Без сомнения, через полвека стандарты у мясников будут куда выше, и гестуикский бык, если его забальзамировать и показать на выставке через пятьдесят лет, вызовет лишь насмешки над сельскохозяйственной отсталостью нашего века. Однако лорд Де Гест был от полученных похвал на седьмом небе. Никогда он не бывал так счастлив, как в окружении мясников, скотоводов и закупщиков, способных оценить труд его жизни и смотрящих на него как на образцового аристократа.

– Только гляньте на него, – сказал он Имсу, указывая на быка-чемпиона.

Имс присоединился к своему покровителю после службы и теперь разглядывал живую говядину при газовом свете.

– Не правда ли, вылитый отец? Он ведь сын Малыша.

– Малыша, – повторил Джонни, не имевший еще случая много узнать про гестуикский скот.

– Да, Малыша. Того быка, с которым у нас вышла неурядица. Совершенно отцовские круп и лопатки, согласны?

– Да, наверное, – ответил Джонни, который вглядывался изо всех сил, но ничего такого не видел.

– Странное дело! – воскликнул граф. – Знаете, Малыш ведь смирнехонек с того самого дня… смирнехонек, как не знаю кто. Думаю, его разозлил мой носовой платок.

– Наверное, – согласился Джонни. – Или, быть может, мухи.

– Мухи! – сердито воскликнул граф. – Думаете, он мух не видал? Идемте. Я заказал обед на семь, а сейчас уже начало седьмого. Муж моей сестры, полковник Дейл, в Лондоне и обедает с нами.

Так что он взял Джонни под руку и повел через ярмарку в город, по пути указывая на несовершенство быков, уступающих статями отпрыску Малыша.

Они прошли через Портман-сквер и Гровенор-сквер, затем пересекли Пикадилли и оказались на Джермин-стрит. Джонни думал, как странно, что он идет под руку с графом. Дома, в собственной жизни, его каждодневное общество составляли Крэделл и Амелия Ропер, миссис Лупекс и миссис Ропер. Разница была огромна, и тем не менее он обнаружил, что болтает с графом так же запросто, как с миссис Лупекс.

– Вы, конечно, знаете оллингтонских Дейлов, – сказал граф.

– О да.

– Но возможно, вы не знакомы с полковником.

– Кажется, я никогда его не видел.

– Он странный малый, по-своему неплохой, но никогда ничего не делает. Они с моей сестрой живут в Торки, и, насколько я смог выяснить, ни у нее, ни у него нет вообще никаких занятий. Сейчас он приехал, потому что нам надо обоим подписать у семейных адвокатов некоторые бумаги, однако считает это путешествие большим неудобством. А я, хоть и старше него, готов ездить в Лондон хоть каждый день.

– Это потому, что вы заботитесь о бычках, – сказал Имс.

– Клянусь Богом, вы правы, мастер Джонни. Моя сестра и Крофтс могут говорить что угодно, но когда человек каждый день проводит на воздухе восемь-девять часов, невелика важность, где он после этого спит. А вот и гостиница Покинза – преотличная, хоть уже не такая, конечно, как при покойном старом Покинзе. Проводите мистера Имса в спальню, чтобы ему помыть руки.

Полковник Дейл лицом очень походил на брата, но был выше, еще сухощавей и по внешности старше. Когда Имс вошел в гостиную, полковник сидел там один, так что молодой человек вынужден был представиться сам. Полковник не встал с кресла, но вежливо кивнул.

– Мистер Имс, я полагаю? Я знавал вашего отца в Гестуике, очень много лет назад.

И он, вздохнув, обратился лицом к камину.

– Сегодня очень холодный день, – проговорил Джон, пытаясь завести разговор.

– В Лондоне всегда холодно, – ответил полковник.

– Вы бы так не говорили, если бы приехали в августе.

– Упаси Бог, – сказал полковник и снова вздохнул, все так же глядя на огонь.

Имс слышал, как дерзко Орландо Дейл бежал с сестрой лорда Де Геста, несмотря на все ужасающие преграды, и теперь, глядя на бестрепетного влюбленного, думал, что тот, вероятно, очень сильно изменился. До самого прихода графа оба молчали.

Гостиница Покинза была старомодной во всем. В начале обеда сам нынешний Покинз стоял подле графа; он же собственноручно снял крышку с супницы. Лорду Де Гесту не требовалась особая помощь за обедом, но он бы досадовал, не приди Покинз лично его обслужить. А раз Покинз был здесь, граф вежливо поговорил с ним о выставке скота, показывая, что не принял его за официанта. Затем Покинз спросил, какое его сиятельству подать вино, и удалился.

– Он неплохо поддерживает старое заведение, – сказал граф зятю. – Оно не то, что тридцать лет назад, но остальные испортились куда сильнее.

– Да, наверное, – согласился полковник.

– Помню времена, когда у старого Покинза портвейн был так же хорош, как у меня дома… или почти так же хорош. Теперь им, конечно, такого не достать.

– Я никогда не пью портвейна, – сказал полковник. – И вообще обычно не пью после обеда, разве что немного негуса.

Его шурин промолчал, но скорчил выразительную мину и уткнулся в свой суп. Имс это видел и еле удержался от смеха. Когда в половине девятого полковник ушел в номер, граф, едва затворилась дверь, вскинул руки и выговорил одно слово: «Негус!» Тогда Имс осмелел и рассмеялся давно сдерживаемым смехом.

Обед был очень скучный, и до того, как полковник ушел спать, Джонни жалел, что согласился пообедать у Покинза. Очень лестно, когда тебя приглашает граф, и Джон Имс не без удовольствия сознавал, что этот факт возвысил его в глазах коллег, однако, глядя на графа, который силился разлепить глаза, и на полковника, которому явно было безразлично, спит его сотрапезник или нет, молодой человек говорил себе, что цена слишком велика. Чай у миссис Ропер его не радовал, но даже это было лучше темного стола красного дерева, на котором лежали несколько яблок и стояла тарелка с орехами, и общества двух усталых стариков, у которых не было общих тем для разговора. Раз или два он пытался обратиться к полковнику, ибо тот сидел с открытыми глазами, глядя на огонь, но полковник отвечал односложно и явно не желал беседовать. Просто сидеть неподвижно, сложив руки на коленях, уже само по себе было для полковника Дейла обременительно.

Однако граф сознавал, что происходит. Во все время ужасающей схватки со сном, когда дремотное божество почти одолело его на двадцать минут, совесть укоряла его за недолжное обхождение с гостями. Он очень злился на себя, пытался стряхнуть сонливость и заговорить. Однако зять ему в этом не помогал, и даже Имсу не хватило сообразительности прийти ему на выручку. Двадцать минут граф крепко спал, затем проснулся от собственного храпа.

– Клянусь Богом! – воскликнул он, вскакивая и подходя к камину. – Мы выпьем кофе.

И после этого уже не засыпал.

– Дейл, не выпьете еще немного вина? – спросил он.

– Больше ни капли. – И полковник, по-прежнему глядя в огонь, очень медленно помотал головой.

– Давайте, Джонни, налейте себе.

У графа вошло в привычку называть молодого друга Джонни после того, как он узнал, что миссис Имс обычно называет сына именно так.

– Я себе все время подливал, – сказал Имс, вновь берясь за графин.

– Я рад, что вы нашли хоть какое-то развлечение, поскольку, сдается, вам с Дейлом не о чем было особо говорить. Я все время слушал.

– Вы спали, – сказал полковник.

– Тогда мое молчание хотя бы отчасти извинительно, – заметил граф. – Кстати, Дейл, что вы думаете о Кросби?

Имс сразу насторожил уши; вся его скука мигом улетучилась.

– Думаю о нем? – переспросил полковник.

– Ему следовало бы переломать все кости, – сказал граф.

– Вот именно, – с жаром подхватил Имс. От волнения он тоже встал и говорил сейчас громче, чем уместно в присутствии старших. – Вот именно, милорд. Он самый гнусный негодяй, какого я встречал в жизни. Жаль, я не брат Лили Дейл.

Тут он вновь сел, вспомнив, что рядом с ним сидят отец и дядя Бернарда Дейла, который может в данном случае считаться братом Лили.

Полковник повернул голову и удивленно воззрился на молодого человека.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Имс, – но я с миссис Дейл и вашими племянницами знаком всю жизнь.

– Вот как? – проговорил полковник. – И все же, возможно, не следует чересчур вольно обращаться с именем молодой дамы. Не то чтобы я хоть сколько-нибудь вас упрекнул, мистер Имс.

– Да уж, упрекать тут не за что. Я нахожу чувства Имса весьма похвальными, – сказал граф. – Джонни, мой мальчик, если я когда-нибудь буду иметь несчастье встретить этого негодяя, я скажу ему в лицо все, что думаю, и, полагаю, вы поступите так же.

Джон Имс при этих словах подмигнул графу и указал подбородком на полковника, сидящего к ним спиной. И тогда граф подмигнул Имсу.

– Де Гест, – сказал полковник, – я, наверное, пойду в номер; я всегда принимаю немного арроурута у себя в комнате.

– Я позвоню, чтобы принесли свечу, – ответил граф.

Полковник ушел, и, как только дверь за ним затворилась, граф вскинул руки и выговорил единственное слово: «Негус!» Джонни расхохотался и, подойдя к камину, сел в кресло, с которого встал полковник.

– Не сомневаюсь, что можно и так, – сказал граф, – но сам бы я не стал пить негус или принимать арроурут у себя в спальне.

– Полагаю, ничего дурного в таком нет.

– О, конечно. Интересно, что об этом думает Покинз. Впрочем, полагаю, в гостинице всякой публики навидались.

– Официант, который нес ему чашку, явно смотрел на нее неодобрительно.

– О да, да. Если бы он попросил сенну и эпсомскую соль, официант бы не выказал ни малейшего удивления. Кстати, с девушкой вы его задели за живое.

– Правда, милорд? Я не хотел.

– Понимаете, он отец Бернарда Дейла, и большой вопрос, не должен ли Бернард проучить мистера Кросби. Не дело, чтобы тому все сошло с рук. Кто-то должен показать ему, какую подлость он совершил.

– Я бы завтра это сделал, только боюсь…

– Нет, нет, нет, – сказал граф, – вы не годитесь. Кто вы им? Просто старый друг семьи, но этого мало.

– Да, наверное, – грустно признал Имс.

– Может, так и лучше. Вряд ли от того, что его побьют, будет какая-нибудь польза. И если мы должны быть христианами, полагаю, мы должны быть христианами.

– Каким христианином он себя показал?

– Тоже верно, и на месте Бернарда я бы охотно позабыл все, чему меня учили в воскресной школе насчет кротости.

– Знаете, милорд, я бы сказал, что всыпать мерзавцу хорошенько – самое христианское дело в мире. Есть поступки, за которые надо бить смертным боем.

– Чтобы впредь было неповадно?

– Вот именно. Вы можете сказать, что вешать людей – не по-христиански.

– Я всегда за то, чтобы вешать убийц. Дурно было вешать за кражу овцы.

– Куда лучше повесить такого, как Кросби, – сказал Имс.

– Да уж, точно. Если кто-нибудь хочет подольститься к мисс Дейл, какая у него есть отличная возможность.

Джонни минуту или две молчал.

– Не уверен, – скорбно проговорил он, словно горюя, что к Лили едва ли можно подольститься, отдубасив ее бывшего возлюбленного.

– Не стану притворяться, будто много знаю о девушках, – сказал лорд Де Гест, – но, думаю, ничто ее так не порадовало бы, как известие, что он получил по заслугам и все об этом знают.

Граф, без сомненья, не ошибся, говоря, что мало знает о девушках.

– Если бы я так думал, – ответил Имс, – я бы завтра его отделал.

– Зачем? Вам-то какая печаль?

Вновь наступила пауза, во время которой Джонни выглядел очень смущенным.

– Вы не хотите сказать, что влюблены в мисс Лили Дейл?

– Ничего подобного, – ответил Джонни, краснея до ушей.

И внезапно на него как будто что-то нашло: он решил выложить старшему другу всю правду. Подозреваю, тут отчасти сказался Покинзов портвейн.

– Но я пойду за нее в огонь и в воду, милорд. Я знал ее за много лет до того, как он впервые ее увидел, и всегда любил сильнее, чем он в жизни сумеет кого-нибудь полюбить. Когда я узнал, что она дала ему согласие, я почти готов был перерезать себе горло… себе или ему.

– Фу-ты ну-ты, – сказал граф.

– Знаю, это очень глупо, и, конечно, она никогда не согласилась бы за меня выйти.

– Не понимаю отчего.

– У меня нет ни гроша.

– Девушки не особо на это смотрят.

– И я всего лишь клерк в ведомстве подоходного налога! Убожество!

– А тот был всего лишь клерком в другом ведомстве.

Граф, живя в Гестуике, не понимал, что ведомство подоходного налога в Сомерсет-хаузе и генеральный комитет в Уайтхолле далеки друг от друга, как богач и Лазарь, и между ними лежит непроходимая пропасть.

– О да, – ответил Джонни, – но его ведомство совершенно иного рода, да и сам он светский лев.

– Клянусь Богом, я ничего подобного не заметил.

– Я ничуть не удивился, когда она дала ему согласие. Я возненавидел его с первого взгляда, но это не повод, чтобы ей его не полюбить. У него этакие манеры, знаете ли. Он светский лев, а девушкам такое нравится. На нее я ни минуты не злился, но его готов был загрызть.

Лицо у Джонни было такое, словно, будь здесь Кросби, он и впрямь попытался бы осуществить свою угрозу.

– Вы делали ей предложение? – спросил граф.

– Нет. Как я мог сделать ей предложение, когда мне не на что ее кормить?

– И никогда не говорили ей… что влюблены в нее и все такое?

– Теперь она это знает, – сказал Джонни. – Я зашел попрощаться с нею… когда думал, что она выходит замуж. И не сдержался.

– В таком случае, дорогой мой, мне думается, что вы должны быть благодарны Кросби, то есть, если у вас есть намерение…

– Я понимаю, о чем вы, милорд. Я ничуть ему не благодарен. Думаю, ее это убьет. Что до меня, если бы я думал, что когда-нибудь она согласится стать моей женой…

Он снова умолк, и граф увидел слезы в его глазах.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал граф, – и я дам вам совет. Приезжайте к нам в Гестуик на Рождество.

– О, милорд!

– Нечего повторять «милорд, милорд», просто сделайте, что я говорю. Леди Джулия шлет вам приглашение, хотя я до сей минуты начисто о нем забыл. Она хочет сама поблагодарить вас за то, что вы совершили на выгоне.

– Это был сущий пустяк, милорд.

– Отлично. Вот сами так ей и скажете. Поверьте мне на слово – моя сестра ненавидит Кросби не меньше вашего. Думаю, она бы сама, пользуясь вашим выражением, ему «всыпала», если бы умела. Вы приедете на Рождество, оттуда пойдете в Оллингтон и прямиком объявите всем о своих намерениях.

– Сейчас я не смогу сказать ей и слова.

– Значит, скажете сквайру. Пойдете к нему и объявите о своих намерениях – держа голову высоко, по-мужски. Не рассказывайте мне про светских львов. По мне, так человек с честными намерениями лучше любого светского льва. Никаких других львов я не признаю. Подите к старому Дейлу, скажите, что пришли от меня – из Гестуикской усадьбы. Скажите, что, если он подложит под котелок полешко, я добавлю от себя другое, побольше. Он поймет, что я имею в виду.

– О нет, милорд.

– А я говорю: «О да». – И граф, стоя теперь на коврике у камина, запустил руки глубоко в карманы брюк. – Я очень привязан к этой девушке и готов для нее на многое. Спросите леди Джулию, не говорил ли я так раньше, еще до того, как узнал, о ком вы вздыхаете. И к вам я тоже питаю слабость, мастер Джонни. Дай вам Бог здоровья, я очень близко знал вашего отца и, сказать по правде, думаю, что помог ему разориться. Он арендовал у меня землю, и нет сомнений, что он себя разорил. Ко дню своей смерти он знал про разведение скота не больше, чем… чем… чем вот этот официант. А если бы дожил до сего дня, то так бы ничему и не научился.

Джонни сидел молча, с мокрыми от слез глазами. Что он мог сказать старшему другу?

– Вы поедете со мной, – продолжал граф, – и увидите, мы все устроим. Наверное, вы правы, что с девушкой сейчас говорить не стоит. Но скажите все ее дяде, а потом матери. А главное, не думайте, будто вы сами недостаточно хороши. Мужчине так думать не след. Человека оценивают главным образом по тому, что он сам о себе думает. Если нутро у вас гнилое, как у этого Кросби, рано или поздно вас, без сомнения, раскусят. Но я не думаю, что у вас гнилое нутро.

– Надеюсь, что нет.

– И я надеюсь. Полагаю, вы не сможете уехать со мной послезавтра?

– Боюсь, что нет. Мне надо получить отпуск.

– Написать старому Баффлу и попросить его сделать мне одолжение?

– Нет, не надо, – сказал Джонни. – Но я пойду к нему завтра, спрошу и сообщу вам. В любом случае я могу поехать почтовым в субботу.

– Он неудобный. Узнайте и поезжайте со мной, если получится. А теперь доброй ночи, дорогой, и помните – я слов на ветер не бросаю. Могу похвалиться, что ни разу не нарушил обещания.

При этих словах граф протянул Джонни левую руку и, довольно величаво глядя поверх его головы, правой трижды хлопнул себя по груди. Во время всей этой маленькой сцены Джонни чувствовал, что перед ним граф до мозга костей.

– Не знаю, что и сказать, милорд.

– Вот и не говорите ничего мне. А себе скажите, что робкое сердце не завоюет прекрасную даму. Доброй ночи, дорогой мой мальчик, доброй ночи. Завтра я обедаю в гостях, но можете заглянуть ко мне часов в шесть.

Имс молча вышел из комнаты и через минуту уже окунулся в холодный воздух Джермин-стрит. Ярко светила луна, в ее отблесках мостовая казалась чистой, как дамская ручка. Весь мир переменился за те часы, что он провел в гостинице Покинза. Неужели возможно, что Лили Дейл еще станет его женой? Неужели правда, что он даже и в нынешнем своем положении может смело войти к оллингтонскому сквайру и объявить о своих чувствах к Лили? И вправе ли он поймать графа на слове? Чтобы жениться на Лили, нужны огромные деньги. Не меньше двух-трех сотен в год! Граф, обещая ему помочь, уж точно не имел в виду такую сумму! И тем не менее по пути к Бертон-Кресент Джонни решил, что поедет в Гестуик и поступит, как велит граф. Что до самой Лили, он чувствовал, что с ней об этом можно будет заговорить еще очень не скоро.

– Ах, Джон, как вы поздно, – сказала Амелия, выскальзывая из гостиной при звуке отпираемой двери.

– Да, очень поздно, – ответил Джон, взял свечу и без дальнейших слов прошел мимо Амелии к лестнице.