Минуло почти два месяца, в Оллингтон пришло Рождество. Легко догадаться, что в обоих домах шумного празднования не намечалось. Такие раны, как у Лили, затягиваются долго, и все ее родные чувствовали, что веселье для них невозможно. Про саму Лили надо сказать, что она держалась исключительно мужественно. В первую неделю она стояла, как дерево на ветру, которое скоро переломится, поскольку не хочет гнуться. В эту неделю мать и сестра были напуганы ее спокойствием и стойкостью. Лили выполняла свои всегдашние обязанности, ходила через деревню и в воскресенье, как обычно, пошла в церковь. По вечерам она сидела с книгой, сдерживая слезы, и упрекала мать и сестру за их встревоженные взгляды.

– Маменька, давай жить так, будто ничего не было, – сказала она.

– Ах, милая! Если бы это было возможно.

– Упаси Бог, чтобы это было возможно внутренне, – ответила Лили, – но внешне это возможно. Я чувствую, что ты нежнее ко мне, чем прежде, и меня это огорчает. Если бы ты распекала меня за безделье, мне скоро стало бы легче.

Однако мать не могла говорить со своей ненаглядной так, как если бы ее не постигло горе. Не могла сдержать озабоченных любящих взглядов, и Лили понимала – мать смотрит на нее как на почти смертельно раненного олененка.

В конце первой недели Лили сдалась.

– Я сегодня не буду вставать, Белл, – сказала она как-то утром почти капризно. – Я больна, и мне лучше полежать и не путаться у всех под ногами. Не надо разводить суету. Я глупенькая дурочка и оттого болею.

Миссис Дейл и Белл испугались и смотрели друг на друга с помертвевшими лицами, вспоминая истории о девушках, которые гасли от несчастной любви, как тоненькие восковые свечки под сильным порывом ветра. Однако Лили не была такой слабой свечечкой. Не была она и деревцем, которое ломается, оттого что не хочет никнуть на ветру. За неделю болезни она склонилась под ветром, а затем встала по-прежнему изящной и прямой, и свет ее не погас.

После этого она смогла более открыто говорить с матерью о своей утрате – открыто и с полным осознанием постигшей ее беды, но с твердостью, которая как будто отметала всякую мысль о разбитом сердце.

– Я знаю, что могу это снести, – сказала она, – и что могу это снести, не оставаясь несчастной. Конечно, я всегда буду его любить и чувствую, наверное, почти то же, что чувствовала ты, когда умер мой отец.

На это миссис Дейл ничего не ответила. Она не могла выразить вслух свои мысли о Кросби и объяснить Лили, что он не достоин ее любви. Любовь не выбирает достойного и не отдает себя совершенству, ее не уничтожает дурное обращение, не убивают удары и увечье. Когда Лили говорила, что по-прежнему любит того, кто так дурно с нею обошелся, миссис Дейл молчала. Обе полностью понимали друг друга, но на эту тему мыслями обмениваться не могли.

– Маменька, пообещай, что я никогда тебе не надоем, – сказала Лили.

– Редко бывает, чтобы дети надоели матери, как бы они с ней ни обходились.

– Не уверена, что это так, когда дети превращаются в старых дев. К тому же я намерена иметь собственную волю и, если возможно, поступать по-своему. Когда Белл выйдет замуж, я задумаюсь о создании партнерства и не буду больше делать, что мне говорят.

– Предупрежден – значит вооружен.

– Вот именно – я не хочу застигать тебя врасплох. Еще год или два, покуда Белл не выйдет замуж, я намереваюсь быть послушной, но глупо девушке оставаться послушной всю жизнь.

Миссис Дейл прекрасно видела: Лили дает понять, что полюбила однажды и не сможет полюбить снова, она сыграла свою игру, надеясь, как надеются другие девицы, выиграть мужа, однако проиграла и больше в эту игру не вступит. Такое внутреннее убеждение заставляло Лили говорить матери подобные слова. Однако миссис Дейл вовсе не разделяла это убеждение. Она говорила себе, что время исцелит рану ее дочери и жизнь Лили, возможно, еще увенчается супружеским счастьем. Она не желала в душе соглашаться с тем, что участь Лили окончательно решена. Ей никогда особенно не нравился Кросби в качестве дочкиного жениха, сама она предпочла бы Джона Имса, при всей его юношеской нескладности. Быть может, Джон Имс еще добьется исполнения своей мечты.

Тем временем Лили, как я уже говорил, держалась стойко и вновь взялась за труд не давать себе поблажек и не лениться оттого лишь, что ее постигло несчастье. Утром и вечером она молилась о Кросби, а днем почти ежечасно уверяла себя, что любить его – по-прежнему ее долг. Трудно любить, не имея возможности выразить любовь. Но она все равно будет исполнять свой долг.

– Маменька, – сказала она как-то утром, – когда узнаешь, что назначен день его свадьбы, сразу скажи мне. Пожалуйста, не держи меня в неведении.

– Она назначена на февраль, – ответила миссис Дейл.

– Но ты назовешь мне день. Он не должен быть для меня, как другие дни. Не делай такое печальное лицо, маменька, я не натворю глупостей. Не ускользну из дома и не появлюсь в церкви, как призрак. – И затем, отпустив свою маленькую шутку, Лили уткнулась личиком матери в грудь и зарыдала. Через мгновение она вновь подняла голову. – Поверь мне, маменька, я не несчастна.

По окончании этой второй недели миссис Дейл написала Кросби следующее письмо:

Полагаю [писала она], мне следует подтвердить, что Ваше письмо получено. Не знаю, должна ли я сказать Вам что-либо еще. Мне как женщине не пристало говорить то, что я думаю о Вашем поведении, однако я убеждена, что Ваша совесть скажет Вам то же самое. А если не скажет, то Вы воистину очерствели. Я обещала дочери передать Вам послание от нее. Она просит написать, что простила Вас и не питает к Вам ненависти. Да простит Вас и Господь, и да вернете Вы себе Его любовь.

Прошу не отвечать на это письмо ни мне, ни кому-либо из моей семьи.

Сквайр на письмо Кросби не ответил и не предпринял никаких шагов к тому, чтобы немедленно того наказать. Более того, он утверждал, что такие шаги невозможны, когда объяснял племяннику, что единственный путь – обходиться с подобным человеком, как с крысой.

– Я никогда с ним не увижусь, – сказал он как-то в другой раз, – а если увиделся бы, то без малейшего зазрения совести ударил бы его по голове тростью; но я не уважал бы себя, если отправился бы за ним с такой целью.

И все же старика ужасно печалило, что мерзавец, так его оскорбивший, выйдет сухим из воды. Он не простил Кросби. Мысль о прощении ни разу его не посетила. Он возненавидел бы себя, если бы допустил, что согласится простить такую обиду. «В этом столько подлости, столько гадкой низости, которую я не понимаю», – снова и снова говорил он племяннику. Затем, в одиночестве прохаживаясь перед домом, сквайр думал про себя, должен ли племянник как-то отмстить за кузину. «Он прав, – говорил себе мистер Дейл. – Бернард прав. Но я в молодости такого не потерпел бы. Тогда человека, поступившего так, как этот негодяй поступил с нами, можно было вызвать на дуэль и чувствовать, что хоть как-то ему отплатил. Думаю, сейчас мир изменился».

Мир и впрямь изменился, но сквайр не видел ни одной перемены к лучшему.

Бернарда тоже мучили беспокойные мысли. Он готов был бы вызвать Кросби на дуэль, будь дуэли по-прежнему возможны. Однако он считал, что сейчас так поступить нельзя – во всяком случае, не выставляя себя на посмешище. А если дуэль исключена, то как можно его наказать? Разве не факт, что для такой вины у света наказаний нет? Что такой, как Кросби, может поразвлечься неделю-другую за счет счастия всей девушкиной жизни без каких-либо для себя последствий? «Я вынужден буду отказаться от клуба, чтобы не встретиться с ним там, – говорил себе Бернард, – а для него клуб останется открыт». Более того, он чувствовал, что для Кросби вся эта история скорее триумф, чем позор. Завоевав любовь такой девушки, как Лили Дейл, а затем бросив ее и не понеся за это никакой расплаты, Кросби в глазах многих только возвысился. Он согрешил против всех Дейлов, однако страдать за его грехи будут только Дейлы. Так, увы, думал Бернард, размышляя обо всей истории – мечтая о мести, но не зная, как отомстить. Лично я думаю, что он совершенно заблуждался в том, как оценят вероломство Кросби его друзья. Люди и впрямь говорят о таком легкомысленно, утверждая, что на войне и в любви все средства хороши, и почти завидуя удаче бывалого сердцееда. Однако я не встречал никого, кто бы высказался так о конкретном случае. Кросби оценивал последствия своей измены куда вернее, чем Бернард Дейл. Он считал ее извинительным грешком, покуда она оставалась не более чем замыслом, но как только путь назад оказался отрезан, она предстала ему в истинном свете. Он знал, что совершил подлость и что все будут считать его подлецом. Фаулер Пратт, на словах считавший женщин не более чем игрушками, смотрел на него как на подлеца. Кросби не только не похвалялся содеянным, но и всячески избегал упоминать о своей женитьбе, как вор избегал бы говорить об украденной вещи. Он чувствовал, что в клубе все смотрят на него косо, и, хотя не страшился побоев, с ужасом думал о том, что однажды к нему подойдет вооруженный тростью Бернард Дейл. Сквайр и его племянник ошибались, думая, будто Кросби остался безнаказанным.

С началом зимы он обнаружил, что благородное семейство Де Курси пристально за ним приглядывает. Некоторых членов этого благородного семейства Кросби уже люто возненавидел. Досточтимый Джордж приехал в Лондон в ноябре и тут же принялся одолевать будущего зятя – требовал от него обедов в «Себрайтсе», курил в его комнатах вечера напролет, брал его вещи и не отдавал, пока наконец Кросби не счел разумным рассориться с Досточтимым Джорджем, что и осуществил – выставил того из своей квартиры и прямо объявил, что не желает его знать.

В этом он последовал совету Мортимера Гейзби, который предупредил: «Вам придется отказать ему от дома, как отказал я. Мне не хотелось портить отношения с членом семьи, но леди Амелия настояла».

Однако гостеприимство Гейзби было даже тягостнее, чем навязчивость Досточтимого Джона. Будущая свояченица как будто решила не оставлять его в покое. По воскресеньям за ним отряжали Мортимера, и он вынужден был вопреки сильнейшему нежеланию отправляться на виллу в Сент-Джонс-Вуд. Кросби не мог полностью разобраться в своем положении, но чувствовал себя петухом, которому отрезали шпоры, – собакой, которой вырвали зубы. Он видел, что становится смиренным и покорным. Он вынужден был признаться себе, что боится леди Амелии и почти боится Мортимера Гейзби. Они не скрывали, что наблюдают за ним и знают про все его дела. Они называли его Адольфус и забрали над ним полную власть. Они прожужжали ему уши предстоящей свадьбой. Леди Амелия ездила выбирать ему мебель и часами говорила об одеялах и постельном белье. «Кухонную посуду вам лучше купить у Томкинса. Там все качественное, и вам дадут скидку в десять процентов, если заплатите наличными – и, разумеется, вы так и сделаете!» И ради этого он пожертвовал Лили Дейл? Ради этого решил породниться с благородным семейством Де Курси?

Мортимер сразу по возвращении в Лондон занялся брачным договором и уже связал Кросби по рукам и ногам. Его жизнь застраховали, и полис находился у Мортимера. Те небольшие деньги, что у него были, забрали, чтобы они вместе с небольшими деньгами леди Александрины составили неприкосновенный капитал. Выглядело это так, будто все делается в расчете на его скорую смерть, после которой у леди Александрины должен остаться приличный, хотя и скромный доход для жизни в Сент-Джонс-Вуде. Брачный договор лишал его даже возможности тратить проценты с собственных денег или денег жены – все они через руки Мортимера Гейзби пойдут на оплату страховки. Если он умрет на следующий день после свадьбы, Александрина получит кругленькую сумму, почти достойную графской дочери. Полгода назад Кросби считал, что в любом возможном споре заткнет Мортимера Гейзби за пояс. При встречах Гейзби держался с ним смиренно, чуть ли не подобострастно, а сам Кросби смотрел на Гейзби свысока – теперь же чувствовал себя беспомощным в его руках.

Однако, наверное, самую сильную антипатию вызывала у него графиня. Она постоянно писала будущему зятю записочки, в которых давала ему множество поручений, гоняя его по своим делам, будто слугу. И она засыпала его советами, что было еще хуже поручений, объясняла, на какой образ жизни будет рассчитывать леди Александрина, и постоянно напоминала, что за бесценную привилегию войти в столь благородное семейство такие, как он, должны платить очень дорого. Ее ненавистные письма Кросби отодвигал в сторону и часто не распечатывал до конца дня. Он уже решил рассориться с графиней вскоре после свадьбы, да и вообще по возможности отдалиться от всего семейства. А ведь он заключил эту помолвку главным образом для того, чтобы пользоваться всеми благами, какие даст ему аристократическое родство! Сквайр и его племянник терзались мыслью, что Кросби останется безнаказанным, однако терзания их были напрасны.

С самого начала ожидалось, что он проведет Рождество в замке Курси. Избавиться от этой обязанности Кросби никак не мог, но решил, что пробудет там как можно меньше. Рождество неудачно пришлось на понедельник, а в мире Де Курси все знали, что суббота в генеральном комитете – неприсутственный день. На эти три дня он ничем отговориться не мог, но внушил леди Александрине, что суровые члены правления не позволят ему задержаться на больший срок. «Разумеется, мне придется взять отпуск в феврале, – объявил Кросби почти страдальчески, – и посему дольше понедельника я никак пробыть не смогу». Если бы родовое гнездо Де Курси обладало для него хоть малейшей притягательностью, думаю, он сумел бы договориться с мистером Оптимистом на неделю или на десять дней. «Будут только свои, – написала графиня, – и, надеюсь, вы сможете познакомиться с нашими обыкновениями ближе, чем вам это удавалось до сих пор». Ему такие слова были горше желчи. Однако на этом свете всякий товар имеет свою цену, и когда такие, как Кросби, хотят приобрести себе родство со знатью, они должны платить за покупку столько, сколько требует рынок.

– Приходите отобедать с нами в понедельник, – сказал своей невестке сквайр примерно в середине предрождественской недели.

– Думаю, мы не придем, – ответила миссис Дейл, – и, возможно, нам лучше побыть дома.

В те дни сквайр и его невестка находились в куда более дружеских отношениях, нежели раньше, и он, понимая ее чувства, ничуть не обиделся на отказ, однако продолжал настаивать и добился своего.

– Полагаю, вы ошибаетесь, – сказал он. – Не думаю, что у нас будет очень веселое Рождество. Вы с девочками едва ли станете веселиться вне зависимости от того, съедите свой пудинг здесь или в Большом доме. Однако лучше нам все-таки хотя бы попытаться устроить праздник. Так, по моему мнению, будет правильно.

– Я спрошу Лили, – ответила миссис Дейл.

– Да, спросите обязательно. Передайте ей мою любовь и скажите от меня, что, несмотря на все утраты, Рождество должно быть днем радости. Мы пообедаем часа в три, чтобы у слуг был свободный вечер.

– Конечно, мы пойдем, – сказала Лили. – А почему нет? Мы всегда ходим туда в этот день. И мы устроим жмурки со всеми Бойсами, как в прошлом году, если дядюшка их пригласит.

Однако Бойсов в этом году не пригласили.

Впрочем, хотя Лили и храбрилась внешне, ей предстояло много мучений, и она действительно переживала их очень болезненно. Если тебе, читатель, случалось в сырой день поскользнуться и упасть в канаву, замечал ли ты, что худшее в твоем несчастье – сочувствие прохожих? Не говорил ли ты себе, что все было бы хорошо, если бы только эти люди шли своей дорогой и не смотрели на тебя? Однако притом ты не можешь винить тех, кто остановился и ахает, или даже пытается отчистить тебя от грязи, или помогает выудить из лужи перепачканную шляпу. Ты сам, упади кто-нибудь на твоих глазах, не сможешь пройти мимо, будто ничего не случилось. Так было и с Лили. Оллингтонцы не могли смотреть на нее как прежде. Они глядели на нее ласково, зная, что она – раненый олененок, и тем растравляли ее рану. Старая миссис Хирн выразила ей соболезнования и сказала, что, быть может, все сложилось к лучшему. Лили не могла и не хотела лгать. «Миссис Хирн, – ответила она, – тема эта для меня болезненна». Миссис Хирн больше о расстроенной помолвке не заговаривала, но при каждой встрече выражала лицом то, что не произносила вслух. «Мисс Лили! – сказал однажды Хопкинс. – Мисс Лили! – И пока он глядел ей в лицо, старческие глаза почти увлажнились. – Я с самого начала знал, что так будет. О-хо-хо! О-хо-хо! Ежели бы я только мог его убить!» – «Хопкинс, что вы себе позволяете? – рассердилась Лили. – Если вы еще так со мной заговорите, я скажу дядюшке!» Она отвернулась, но тут же вновь оборотилась и протянула ему свою маленькую ручку. «Простите, – сказала она. – Я знаю, какой вы добрый, и люблю вас за это». И затем пошла дальше. «Я еще доберусь до него и сверну его поганую шею», – пробормотал Хопкинс себе под нос, шагая по дорожке.

Незадолго до Рождества Лили с сестрой зашли в дом священника. Когда Белл с одной из девочек Бойс вышла в сад глянуть на последние хризантемы, миссис Бойс воспользовалась случаем произнести маленькую речь.

– Милая Лили, если я не скажу тебе ни слова, ты сочтешь меня черствой, – проговорила она.

– Не сочту, – почти резко ответила Лили, шарахаясь от пальца, тянущегося к больному месту. – Есть вещи, о которых не следует говорить.

– Что ж, возможно, – признала миссис Бойс, однако ей лишь через минуту-две удалось перейти на какую-то другую тему, и все это время она смотрела на Лили с мучительной жалостью.

Едва ли надо говорить, какой пыткой был для Лили этот взгляд, но она все стерпела, говоря себе, что не миссис Бойс повинна в ее страданиях. Как могла миссис Бойс глядеть на нее иначе, чем с жалостью?

Таким образом, решили, что Лили будет на Рождество обедать в Большом доме и тем покажет всему Оллингтону, что не надо смотреть на нее как на убитую горем страдалицу, затворившуюся в четырех стенах. Тут, думаю, она, несомненно, была права, и все же, идя по мостику с матерью и сестрой после возвращения из церкви, Лили много бы отдала, чтобы отправиться домой в постель, а не к дядюшке на обед.