Я уже сообщил, что Кросби написал и отправил роковое письмо, за которым мы теперь и последуем. Наутро после возвращения сквайра в собственный дом оллингтонская почтмейстерша миссис Крамп получила с почтой пакет на свое имя. Она вскрыла его и обнаружила внутри письмо, адресованное миссис Дейл, и записку, в которой Кросби просил ее немедленно отнести вложение указанной даме.

«Это от джентльмена мисс Лили, – сказала миссис Крамп, глядя на почерк. – Что-то стряслось, иначе он не стал бы так писать ее маменьке».

Впрочем, она без промедления надела чепец и засеменила в Малый дом.

– Мне надо увидеть хозяйку лично, – сказала миссис Крамп.

Миссис Дейл вызвали в прихожую, и она приняла пакет. Лили была в утренней гостиной. Она видела, что пришла почтмейстерша и что у той в руке письмо. Мгновение она думала, что письмо ей, а старуха принесла его сама просто по доброте душевной. Однако, услышав, что спрашивают ее мать, Лили тут же отступила обратно в гостиную и закрыла за собой дверь. Сердце подсказывало, что случилась какая-то беда, однако девушка почти не смела думать, что именно могло произойти. В конце концов письмо, которое она ждет, еще может принести почтальон. Белл покуда не спустилась, и Лили стояла одна перед чайными чашками на столе для завтрака, чувствуя, что ей следует чего-то бояться. Мать не зашла в комнату, а, постояв секунду-другую, вновь поднялась к себе. Так что Лили прождала минут десять, то стоя у стола, то подходя к окну, то садясь в одно из двух кресел, прежде чем наконец вошла Белл.

– Маменька еще не спускалась? – спросила она.

– Белл, – проговорила Лили, – что-то произошло. Маменьке принесли письмо.

– Произошло? Что произошло? Кто-нибудь заболел? От кого письмо?

Белл уже собралась бежать к матери, но Лили ее остановила.

– Не надо, Белл, – сказала Лили. – Не иди к ней пока. Я думаю, оно от… Адольфуса.

– О, Лили, что ты имеешь в виду?

– Не знаю, милая. Мы подождем еще чуть-чуть. Не смотри так, Белл.

Лили постаралась сделать спокойное лицо, и ей это почти удалось.

– Ты так меня напугала, – сказала Белл.

– Я сама напугана. Вчера он прислал мне всего одну строчку, а сегодня – ни одной. Вдруг с ним случилось какое-нибудь несчастье! Миссис Крамп сама принесла маменьке письмо, а это так необычно.

– Ты уверена, что письмо от него?

– Нет, я с ней не говорила. Теперь я пойду к ней. Не ходи со мной. О, Белл, не смотри так несчастно.

И Лили поцеловала сестру, а потом очень мягкими шагами поднялась к матери.

– Маменька, можно войти? – спросила она.

– О! Мое дитя!

– Я знаю, маменька, что письмо от него. Скажи мне все сразу.

Миссис Дейл прочла письмо. Беглым взглядом она ознакомилась с его содержанием и сразу поняла, какая беда их постигла. Эта беда не оставляла надежды. Человек, написавший такое письмо, не может вернуться, а если и вернется, его невозможно будет принять. Беда свалилась на них, и ее придется нести. В письме обнаружилась короткая записка для Лили. «Отдайте ей вложение, – написал Кросби в письме, – если не сочтете это недолжным. Я оставил записку незапечатанной, чтобы Вы могли ее прочесть». Миссис Дейл, впрочем, еще не прочла записки и сейчас накрыла ее носовым платком.

Я не стану целиком пересказывать письмо Кросби. Оно состояло из двух листов почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон, и было таким, что всякий, писавший что-либо подобное, неизбежно чувствовал себя подлецом. Мы видели, как трудно было Кросби за него взяться, но чудо, что кто-то вообще справился с такой задачей. «Знаю, Вы меня проклянете, – гласило оно, – и я заслуживаю проклятия. Я знаю, что буду наказан, и должен нести свое наказание. Худшая моя кара такова: я никогда больше не осмелюсь поднять голову». Дальше он писал: «Извиняет меня лишь мое убеждение, что со мной она была бы несчастна. Она воспитана как ангел, с чистыми мыслями, со святыми надеждами, с верой во все доброе, высокое и благородное. Меня всю жизнь окружало злое, низкое и подлое. Как мог бы я жить с нею или она со мною? Знаю, что это так, но моя вина, что я не знал этого, когда был с ней. Я решил рассказать Вам все, – продолжал он ближе к концу письма, – посему сообщаю, что уже обручен с другой. Ах! Я предвижу Вашу горечь, когда Вы прочтете эти слова, но она не будет горше того чувства, с которым я это пишу. Да, я уже обручен с девицей, которая подойдет мне и которой подойду я. Вы не ждете, что я стану отзываться дурно о будущей спутнице моей жизни. Однако она такова, что с ней я могу сочетаться без внутреннего убеждения, что тем навсегда загублю ее счастие. Лилиан, – писал он, – я буду до конца дней поминать в молитвах и надеюсь, что она скоро все забудет и полюбит честного человека, что ей никогда больше не встретится никто столь же вероломный, как… Адольфус Кросби».

Каким было выражение его лица, когда он выводил эти слова под мертвенным светом маленькой одинокой лампы? Если бы Кросби сел за письмо на службе, днем, в кабинете, где люди входили и выходили, он едва ли написал бы о себе так откровенно. Он бы подумал, что написанные слова останутся и могут быть в будущем прочитаны теми, кому не предназначались. Но в одиночестве, под утро, почти искренне раскаиваясь в своем грехе, он подумал, что ему все равно, кто прочтет эти слова. По крайней мере они правдивы. Теперь их читала та, кому они были адресованы, а дочь стояла перед матерью и ждала приговора.

– Скажи мне все сразу, – потребовала Лили; но мать не находила слов для рокового известия.

– Лили, – проговорила она, вставая и оставляя на диване два письма; адресованное ее дочери лежало под носовым платком, но другое, которое миссис Дейл только что прочла, было распечатанным и на виду. Она взяла руки дочери в свои, посмотрела ей в лицо и выдавила: «Лили, дитя мое!» Потом зарыдала и не смогла продолжить.

– Это от него, маменька? Можно мне прочесть? Он не…

– Это от мистера Кросби.

– Он заболел, маменька? Скажи мне сразу. Если он заболел, я поеду к нему.

– Нет, ангел мой, он не заболел. Подожди минутку… не читай еще. О, Лили! В письме плохие новости… очень плохие.

– Маменька, если он не в опасности, я могу прочесть. Там плохое для него или только для меня?

Тут служанка постучала и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь.

– Извините, мэм, мистер Бернард внизу, хочет с вами поговорить.

– Мистер Бернард! Попроси Белл к нему выйти.

– Мисс Белл с ним, но он говорит, ему нужно видеть именно вас.

Мисс Дейл чувствовала, что нельзя оставить Лили одну. Она не могла ни забрать письмо с собой, ни оставить дочь рядом со вскрытым конвертом.

– Я не могу с ним увидеться, – сказала миссис Дейл. – Спроси, что ему нужно. Скажи, что сейчас я не могу спуститься.

Служанка ушла, и Бернард пересказал Белл то, с чем пришел.

– Бернард, ты что-нибудь знаешь? – спросила она. – С мистером Кросби ничего не случилось?

Тогда он в нескольких словах все ей открыл и, поняв, отчего тетушка не может к нему спуститься, вернулся в Большой дом. Белл, оглушенная известием, не понимая, что делает, села за стол и оперлась на локти.

– Это ее убьет, – сказала она себе. – Лили, милая моя Лили! Это ее точно убьет!

Однако мать по-прежнему была с дочерью и так ей еще ничего и не сообщила.

– Маменька, – сказала Лили, – что бы это ни было, я, разумеется, должна знать. Я начинаю угадывать правду. Тебе больно будет ее сказать. Можно я прочту письмо?

Миссис Дейл изумлялась спокойствию дочери. Не может быть, чтобы Лили угадала правду, иначе она не стояла бы так, с сухими глазами и несломленным мужеством.

– Ты прочтешь его, но я должна прежде тебе сказать. Ах, дитя мое, родная моя доченька!

Лили к этому времени опустилась на кровать, а мать стояла над ней и гладила ей голову.

– Тогда скажи мне, – ответила Лили. – Но я знаю, что там. Он все обдумал вдали от меня и понял, что того, чего мы хотели, быть не может. Перед отъездом я предлагала освободить его от слова, и теперь он видит, что надо было принять мое предложение. Это так, маменька?

Миссис Дейл не могла говорить, но по ее лицу Лили поняла, что угадала верно.

– Он мог бы написать мне самой, – очень гордо промолвила Лили. – Маменька, мы пойдем завтракать. Так мне он ничего не передал?

– В письмо вложена записка. Он велел мне прочесть, но я ее не открывала. Она здесь.

– Дай мне ее, – почти сурово потребовала Лили. – Я должна увидеть его последние слова ко мне.

И она взяла записку из рук матери.

«Лили, – гласила записка, – Ваша мать расскажет Вам все. К тому времени, как Вы будете читать эти слова, Вы уже узнаете, что доверились человеку бесчестному. Знаю, Вы меня возненавидите. Я не могу даже просить Вас о прощении. Дозвольте мне молиться за то, чтобы Вы еще были счастливы. А. К.».

Она прочла эти слова, по-прежнему сидя на кровати, затем встала и пересела на стул спиной к матери. Миссис Дейл тихонько подошла и встала за спинкой стула, не смея заговорить с дочерью. Так Лили просидела минут пять, глядя в открытое окно и по-прежнему держа записку от Кросби.

– Я не стану его ненавидеть, и я его прощаю, – промолвила она наконец, стараясь говорить ровным голосом, в котором почти не прорывались следы того, что ей это не вполне удалось. – Я не могу снова ему написать, но ты напиши и скажи. А теперь мы пойдем завтракать.

И она поднялась со стула.

Миссис Дейл почти боялась с нею заговорить, настолько она была собранна и строга. Мать не знала, как предложить жалость и сочувствие; Лили как будто не нуждалась в жалости и даже сочувствия не просила. И миссис Дейл не вполне поняла то, что сказала Лили. Что значит «предлагала освободить его от данного слова»? Может быть, перед отъездом Кросби между ними произошла ссора? Ни о чем таком он в письме не упомянул. Однако миссис Дейл не смела выспрашивать.

– Ты пугаешь меня, Лили, – сказала она. – Само твое спокойствие меня пугает.

– Милая маменька! – И бедная девушка положительно улыбнулась, обнимая мать. – Не пугайся моему спокойствию. Я хорошо знаю правду. Я очень несчастлива… очень. Лучшие надежды моей жизни погибли – я никогда больше не увижу того, кого люблю больше всего мира!

Тут она все же не выдержала и зарыдала в объятиях матери.

– Дай мне письмо, маменька, – сказала она наконец. – Все равно мне рано или поздно надо его прочесть.

– Не сейчас, Лили. Я сказала тебе все… все, что тебе пока надо знать.

– Нет, маменька, сейчас. – И вновь ее нежный голосок сделался суровым. – Я прочту его сейчас, и покончим с этим.

Миссис Дейл отдала дочери письмо, и та прочла его в молчании. Мать, хоть и стояла сзади, внимательно за ней наблюдала. Теперь Лили лежала на кровати, подпершись локтем, письмо было перед нею на подушке. Слезы катились из ее глаз, и она вновь и вновь прерывала чтение, чтобы их утереть. Ее рыдания тоже были отчетливо слышны, однако она продолжала читать, пока не дошла до строчки, где Кросби сообщал о своей помолвке с другой. Тут она внезапно замерла, и все ее тело пробила дрожь.

– Быстро же он, – проговорила Лили почти шепотом, затем дочитала письмо. – Скажи ему, что я его прощаю и не буду ненавидеть. Ты же скажешь ему это… от меня, да?

И она поднялась с постели.

Миссис Дейл не могла такого обещать. В нынешнем состоянии ее чувства к Кросби были таковы, что она едва ли могла в них разобраться. Она чувствовала, что, будь он здесь, она почти что накинулась бы на него, как тигрица. Ей еще никого не случалось ненавидеть так, как она ненавидела этого человека. Он был для нее убийцей, и хуже, чем убийцей. Он, как волк, проник в ее маленькую овчарню, растерзал ее овечку и оставил ту искалеченной на всю жизнь. Как может мать простить такого человека или хотя бы передать ему прощение?

– Ты должна, маменька, а если не напишешь ты, то я напишу сама. Не забывай, я его люблю. Ты знаешь, что такое любить одного-единственного мужчину. Он сделал меня очень несчастной; я еще не вполне понимаю, до какой степени. Но я любила его и люблю. В глубине души я верю, что он по-прежнему меня любит. Где было такое, не должно быть ненависти и непрощения.

– Я буду молиться, чтобы мне найти силы его простить, – сказала миссис Дейл.

– Но ты должна написать ему эти слова. Обязательно должна, маменька! «Она просит сказать Вам, что простила Вас и не будет питать к Вам ненависти». Обещай мне!

– Я не могу сейчас такого обещать. Я подумаю и постараюсь исполнить мой долг.

Теперь Лили сидела и держала мать за юбку.

– Маменька, – сказала она, глядя той в лицо, – ты должна быть очень ко мне доброй, а я буду очень добра к тебе. Мы теперь всегда будем вместе. Я должна стать твоей подругой и советчицей и быть для тебя всем более, чем раньше. Я должна в тебя влюбиться.

И она снова улыбнулась, а слезы уже почти высохли на ее щеках.

Наконец они спустились в утреннюю гостиную, где Белл так и просидела все это время. Миссис Дейл вошла первой, а Лили следом, на миг спрятавшись за ее спиной. Затем она смело выступила вперед и, заключив Белл в объятия, крепко прижала ее к себе.

– Белл, – сказала она, – он ушел.

– Лили! Лили! Лили! – рыдая, проговорила Белл.

– Он ушел! Мы обсудим все через несколько дней и поймем, как жить дальше, не впадая в тоску. Сегодня же больше об этом говорить не будем. Белл, я умираю от жажды. Налей мне, пожалуйста, чаю.

И она села за стол.

Лили налили чаю, и она его выпила. В остальном я не могу сказать, что кто-нибудь из трех женщин завтракал с аппетитом. Они сидели за столом, как сидели бы, не постигни их страшный удар, и ни слова больше не сказали о Кросби и его измене. Сразу после завтрака перешли в другую комнату, и Лили по обыкновению села за рисование. Мать смотрела на нее горестно, желая и не смея сказать, чтобы она себя пожалела. Четверть часа Лили провела с кисточкой или карандашом в руке, потом встала и отложила их в сторону.

– Бесполезно притворяться, – сказала она. – Я только все порчу, но завтра будет лучше. Маменька, я пойду полежу одна.

И она вышла.

Вскоре после этого миссис Дейл надела шляпку и пошла в Большой дом; Белл передала ей, что свекор хотел ее видеть.

– Я знаю, что он мне скажет, – заметила миссис Дейл, – но лучше все равно сходить. Нужно, чтобы мы об этом поговорили.

Она пересекла лужайку и поднялась по ступеням Большого дома.

– Мой деверь в библиотеке? – спросила она у одной из горничных, затем, постучав, вошла без объявления.

Сквайр поднялся с кресла и шагнул ей навстречу.

– Мэри, – сказал он, – полагаю, вы всё знаете.

– Да. Можете прочесть. – И она протянула ему письмо от Кросби. – Откуда можно было знать, что кто-то способен на такую подлость?

– А она слышала? – спросил сквайр. – Она сумела это перенести?

– С удивительной стойкостью! Она изумила меня своей силой. И напугала, ибо я понимаю, что дальше наступит срыв. Она и на миг не потеряла самообладания. У меня такое чувство, что именно ее сила позволяет мне нести мою долю бремени.

И миссис Дейл пересказала сквайру все, что произошло утром.

– Бедное дитя! – проговорил сквайр. – Бедное дитя! Что мы можем для нее сделать? Будет ли ей легче, если ее на время куда-нибудь увезти? Она милая, добрая, ласковая и заслуживает куда лучшего. Горести и разочарования постигают нас всех, но они вдвойне тяжелы, если случаются в столь нежном возрасте.

Миссис Дейл почти удивилась глубине выказанного им сочувствия.

– И каким будет возмездие? – спросила она.

– Общее презрение к нему, во всяком случае, презрение всех, чьим мнением стоит дорожить. Другого наказания я не знаю. Вы же не хотите, чтобы имя Лили трепали в суде?

– Безусловно, не хочу.

– И я не хочу, чтобы Бернард его вызвал. Да из этого ничего и не вышло бы. В наши дни не принято драться на дуэлях.

– Вы же не думаете, чтобы я этого желала.

– Так какое может быть возмездие? Я не знаю ни одного. Бывает зло, которое человек совершает, а наказать его невозможно. Я не знаю ни единого способа. Я ездил в Лондон, но он трусливо от меня сбежал. Что делать с крысой, кроме как держаться от нее подальше?

В глубине души миссис Дейл мечтала, чтобы Кросби избили до полусмерти. Не знаю, пристало ли женщине так думать, но она так думала. Ей не хотелось, чтобы его вынудили стреляться. Она видела в дуэли много дурного и ничего справедливого, однако чувствовала: если Бернард отколотил бы труса за трусость, то стал бы ей еще дороже. Ее племянника тоже тревожили подобные мысли. Вероятно, думал Бернард, от него ждут, что он отстегает обидчика кнутом. Опасения, что ему самому может достаться в драке, не стали бы для Бернарда неодолимым препятствием, однако его останавливало много других причин. Ему претила ссора в клубе. Он хотел, чтобы история Лили получила как можно меньшую огласку. Он предпочитал избегать любых неблагоразумных поступков. Несчастье случилось, и Бернард был вполне готов ненавидеть Кросби по заслугам, но в том, что касается себя, страдал от мысли, что от него ждут каких-то действий в отношении бывшего друга. К тому же он не знал бы, где подстеречь Кросби и как побить его, когда подстережет. Бернард очень сочувствовал кузине и очень не хотел, чтобы Кросби остался безнаказанным. Но что он мог сделать?

– Захочет ли она куда-нибудь уехать? – вновь озабоченно спросил сквайр, как будто мог утешить Лили каким-то проявлением щедрости. Сейчас он охотно записал бы на племянницу сто фунтов годового дохода, если бы это хоть отчасти ей помогло.

– Ей будет лучше дома, – ответила миссис Дейл. – Бедняжка. Некоторое время она предпочтет никуда не выходить.

– Да, наверное. – Он немного помолчал. – Вот что я скажу, Мэри: я этого не понимаю. Честное слово, не понимаю. Я так же изумлен, как если бы поймал его на краже пенса у меня из кармана. Не думаю, что в моей молодости человек, называемый джентльменом, мог бы так поступить. Не думаю, что кто-нибудь бы отважился. Однако теперь, по всему, люди могут так поступать безо всяких для себя последствий. У него есть в Лондоне друг, который пришел ко мне и говорил так, будто это самое заурядное житейское дело. Да, можешь войти, Бернард. Бедное дитя уже знает все.

Бернард, как мог, выразил тетушке сочувствие и в несколько уклончивой форме извинился за то, что впустил волка в ее овчарню.

– Мы в клубе всегда были о нем очень высокого мнения, – сказал Бернард.

– Я ничего не знаю про нынешние лондонские клубы, – ответил дядя, – и не желаю знать, если после того, что он сделал, там станут терпеть его общество.

– Вряд ли больше пяти человек вообще что-нибудь об этом узнают, – сказал Бернард.

Сквайр сердито фыркнул. Он не мог выразить желание, чтобы подлость Кросби обсуждали все, поскольку это было тесно связано с именем Лили. Однако не мог он и смириться с мыслью, что Кросби избегнет осуждения общества в целом. Ему казалось, что отныне всякий, кто заговорит с Кросби, будет считаться опозоренным.

– Передайте ей мою любовь, – произнес он, когда миссис Дейл собралась уходить. – Мою самую нежную любовь. Если старый дядюшка может что-нибудь для нее сделать, пусть только скажет. Она познакомилась с ним в моем доме, поэтому я считаю, что должен сделать для нее, что могу. Попросите ее ко мне зайти. Все лучше, чем горевать дома. И, Мэри, – тут он перешел на шепот, – подумайте о том, что я сказал вам про Белл.

Миссис Дейл, идя к себе, мысленно признала, что обращение деверя с ней совершенно изменилось.

За весь тот день в Малом доме ни разу не упомянули Кросби. Девушки никуда не выходили, и Белл весь вечер просидела с сестрой на диване, обнимая ее за талию. Они почти не разговаривали и, хотя каждая держала в руках книгу, почти не читали. Кто может описать мысли, которые проносились в голове у Лили, когда та вспоминала часы, проведенные с Кросби, его жаркие уверения в любви, его ласки, на которые она отвечала, свою нескрываемую и несдерживаемую радость оттого, что он ее любит? Все это было для нее свято, и теперь все самое святое почти осквернилось по его вине. И тем не менее она вновь и вновь твердила себе, что простит его… нет, уже простила.

– И он должен об этом узнать, – проговорила она почти в голос.

– Лили, милая Лили, – сказала Белл, – попробуй отвлечься на что-нибудь другое, если можешь.

– Не могу, – ответила Лили. И больше они об этом не говорили.

Все узнают! Быть может, горшая капля в чаше, которую обречена пить брошенная девушка. Лили еще утром заметила, что горничной все известно. Девушка пыталась своим поведением выразить сочувствие, но в нем сквозила жалость, и Лили на мгновение разозлилась. Потом она вспомнила, что иначе и быть не может, поэтому улыбнулась девушке и сказала ей несколько добрых слов. Да и какая разница? Через день-другой знать будут все.

На следующий день она по совету матери зашла к дяде.

– Дитя мое, – сказал он, – я сочувствую тебе. У меня сердце обливается кровью.

– Не огорчайтесь, дядюшка, – ответила Лили. – А ради меня прошу об одном: не говорите больше про это. Я имею в виду со мной.

– Хорошо, хорошо, не буду. Только подумать, что я принимал в своем доме такого мерзавца…

– Дядюшка! Дядюшка! Я не потерплю, чтобы хоть кто-нибудь дурно о нем говорил! Запомните. – И ее глаза сверкнули.

Сквайр не ответил, только сжал ее руку, а затем Лили ушла.

– Дейлы всегда были постоянны, – сказал он себе, прохаживаясь туда-сюда перед домом. – Всегда постоянны!