Джон Имс и Кросби добрались до Лондона в один день. Читатель, вероятно, помнит, как Имс помог лорду Де Гесту в истории с быком и как велика была графская благодарность. Мысли об этом, а также радость матери и сестры, что он отвагой добыл себе такого покровителя, немного скрасили его последние часы в родном доме. Однако две горести не давали ему быть счастливым по-настоящему. Он оставлял позади Лили невестой человека, которого ненавидел, и возвращался на Бертон-Кресент, где ему предстояла встреча с Амелией Ропер – разгневанной или любящей. Перспектива увидеть Амелию в гневе очень его пугала, но сильнее всего Имс боялся ее любви. В письме он отказался от брака, но что, если она отмахнется от всех возражений и против воли потащит его в церковь?

В Лондоне Джонни вместе с саквояжем забрался в кэб и не сразу нашел в себе мужество назвать адрес на Бертон-Кресент. «Вполне можно провести первую ночь в гостинице, – говорил он себе, – а на службе узнать через Крэделла, как обстоят дела». Тем не менее он велел ехать на Бертон-Кресент, а потом уже стыдился объявить, что передумал. Впрочем, когда кэб остановился у мучительно знакомой двери, душа у Джонни была так глубоко в пятках, что совершенно там затерялась. На вопрос кэбмена, надо ли постучать, он ответить не смог, а когда служанка в дверях приветствовала его, едва не убежал.

– Кто дома? – еле слышно спросил он.

– Хозяйка, – ответила девушка, – и мисс Спрус, и миссис Лупекс. Он куда-то ушел, опять буянит, а еще мистер…

– Мисс Ропер здесь? – так же шепотом спросил Джонни.

– О да. Мисс Мели дома, – немилосердно громко ответила девушка. – Она сейчас в столовой, накрывает на стол. Мисс Мели!

И с этим возгласом девушка распахнула дверь столовой. У Джона Имса подогнулись ноги.

Однако мисс Мели в столовой не оказалось. Она увидела в окно подъезжающий кэб своего нареченного и сочла за лучшее оставить домашние обязанности, дабы укрепить силы среди щеток и лент. Знай Амелия, как слаб и малодушен враг, она, возможно, повела бы сражение иначе и энергичным выстрелом-двумя одержала бы скорую победу. Однако Амелия этого не знала. Она думала, что, возможно, сумеет вновь прибрать Джонни к рукам, но не догадывалась, что может почти свалить его одним дуновением. Лишь худшие и самые бессердечные женщины знают всю меру своей власти над мужчинами, и лишь худшие и самые бессердечные мужчины знают всю меру своей власти над женщинами. Амелия Ропер не была хорошим образчиком своего пола, однако бывают женщины хуже.

– Мистер Имс, ее здесь нет, но вы увидите ее в гостиной, – сказала служанка. – А уж как она вам обрадуется, мистер Имс!

Однако он крадучись прошел мимо двери в гостиную на втором этаже, даже не заглянув внутрь, и сумел добраться до своей комнаты, никого по пути не встретив.

– Вот вам вода, мистер Имс, – сказала девушка, входя к нему через полчаса. – Обед будет на столе через десять минут. Мистер Крэделл пришел, и хозяйкин сын тоже.

У Джонни по-прежнему оставалась возможность пообедать в каком-нибудь трактире на Стрэнде. Он мог передать через служанку, что вынужден уйти по делу, и тем отдалить роковой час. Джонни почти решил так поступить, и поступил бы, не откройся дверь гостиной в тот самый миг, когда он вышел на лестничную площадку. Дверь открылась, и Джонни оказался перед всей честной компанией. Первым вышел Крэделл, и, должен с прискорбием сообщить, на его руку опиралась миссис Лупекс – Egyptia conjux![3] Следом шли мисс Спрус и молодой Ропер; замыкали шествие Амелия и ее матушка. Бежать было поздно, и бедный Имс не успел опомниться, как его увлекли в столовую. Все очень ему обрадовались и тепло его приветствовали, но он был в таком смятении чувств, что не мог различить, есть ли в общем хоре голос Амелии. Лишь уже за столом, перед тарелкой с супом, он осознал, что сидит между миссис Ропер и миссис Лупекс, которая отделилась от Крэделла сразу при входе в столовую.

– В данных обстоятельствах нам, наверное, лучше держаться порознь, – сказала она. – Для дамы осторожность никогда не бывает излишней, верно, миссис Ропер? В нашем с вами соседстве, мистер Имс, никакой опасности нету, особенно когда мисс Амелия сидит напротив?

Последние слова, впрочем, были произнесены шепотом.

Однако Джонни ей не ответил. Он утирал со лба пот. Напротив сидела Амелия и смотрела на него – та самая Амелия, которой он написал, что отказывается от чести на ней жениться. Что она сейчас о нем думает, Джонни в ее взгляде прочесть не мог. Лицо Амелии было бесстрастным и строгим; судя по всему, она намеревалась съесть свой обед в молчании. Когда до нее долетел громкий шепот миссис Лупекс, Амелия презрительно скривила губы и самую чуточку вздернула нос, однако не произнесла ни слова.

– Надеюсь, мистер Имс, вам понравилась жизнь меж сельских красот? – сказала миссис Лупекс.

– Очень, спасибо, – ответил он.

– В это осеннее время года нет ничего лучше загорода. Сама я не привыкла жить в Лондоне после того, как разъедется бомонд. Мы обычно ездили в Бродстейрс, очаровательное местечко, где собирается самое изысканное общество, но теперь… – И миссис Лупекс покачала головой, так что все поняли – она имеет в виду грехи мистера Лупекса.

– А мне вот никогда не хотелось провести ночь вне Лондона, – сказала миссис Ропер. – Когда у женщины свой дом, ей всегда неспокойно его оставлять.

Она не хотела намекнуть, что у миссис Лупекс своего дома нет, но та сразу ощетинилась.

– Именно так говорят улитки, миссис Ропер. А что до собственного дома, это, без сомнения, иногда хорошо, однако смотря в каких обстоятельствах. Последнее время мне удобнее было жить в пансионе, но кто знает, возможно, я паду еще ниже и вынуждена буду… – Она оборвала фразу, глянула на мистера Крэделла и кивнула.

– …сдавать комнаты, – закончила за нее миссис Ропер. – Надеюсь, вам больше повезет с жильцами, чем мне. Джемайма, подай мисс Спрус картошку. Мисс Спрус, передать вам мясной подливки? Ее правда много. – Миссис Ропер, вероятно, вспомнила миссис Тоджерс.

– Надеюсь, – ответила миссис Лупекс. – Но, как я говорила, Бродстейрс прекрасен. Вы когда-нибудь бывали в Бродстейрсе, мистер Крэделл?

– Никогда, миссис Лупекс. Я обычно езжу в отпуск за границу. Больше видишь мир, знаете ли. В прошлом июне я посетил Дьепп, там было чудесно… хотя несколько одиноко. В этом году собираюсь в Остенде, только декабрь для Остенде уже поздновато. Чертовски обидно, что мне достался декабрь, а, Джонни?

– Да, – согласился Имс. – Я устроился получше.

– И чем вы занимались, мистер Имс? – осведомилась миссис Лупекс, одаривая его самой чарующей улыбкой. – Уверена, что бы это ни было, вы не изменили делу красоты.

И она многозначительно улыбнулась Амелии, однако та продолжала есть и до конца обеда ни разу не взглянула ни на миссис Лупекс, ни на Джона Имса.

– Я ничем особо не занимался, – ответил Имс. – Гостил у матери.

– Мы тут замечательно проводили время, не так ли, Амелия? – продолжала миссис Лупекс. – Только теперь небо омрачили тучи, и пиршественные огни погасли.

Тут она поднесла к глазам носовой платок и зарыдала, так что все поняли – она вновь намекает на грехи мужа.

Как только закончился обед, дамы и молодой мистер Ропер ушли, оставив Имса и Крэделла у камина с вином – или, в данном случае, с разбавленным джином.

– Ну, Кодль, старина, – сказал один.

– Ну, Джонни, дружище, – ответил другой.

– Какие новости на службе? – спросил Имс.

– Маггеридж совсем распоясался, – ответил Крэделл. (Маггеридж был вторым клерком в комнате, где работал Крэделл.) – Мы собираемся объявить ему бойкот и не разговаривать с ним, кроме как по делу. Но, правду сказать, у меня столько забот здесь, что про службу я особо не думаю. Что мне делать с этой женщиной?

– Делать?

– Да, что мне с ней делать? Как себя вести? У Лупекса очередной приступ ревности.

– Но ты же ни в чем не виноват, я полагаю?

– Ну… не могу сказать. Я к ней привязан, вот и вся недолга, чертовски привязан…

– Кодль, дорогой мой, ты же знаешь, что она его жена.

– О да, знаю. Я не собираюсь оправдываться. Да, это дурно – приятно, но дурно. Да только что мне делать? Полагаю, строгая мораль требует, чтобы я отсюда съехал. Но, клянусь Богом, я не понимаю, отчего человек должен вот так оказываться на улице. И я не могу окончательно рассчитаться с мамашей Ропер. Кстати, старина, кто подарил тебе золотую цепочку?

– Старый семейный друг в Гестуике. Правильнее сказать, человек, который говорит, что знал моего отца.

– И он подарил тебе цепочку, потому что был знаком с твоим родителем! А часы на ней есть?

– Да, вот часы. Дело было не совсем так. У него вышла некая неприятность с быком. По правде сказать, это был лорд Де Гест. Оригинал преизряднейший, Кодль, но до чего же капитальный малый. Мне предстоит отобедать с ним на Рождество.

И Джонни рассказал старую историю с быком.

– Эх, вот бы мне встретить лорда на поле с быком, – сказал Крэделл.

Мы, правда, можем усомниться, что мистер Крэделл, исполнись его желание, заслужил бы часы.

– Видишь ли, – продолжал Крэделл, возвращаясь к теме, на которую ему приятнее всего было говорить, – я не виноват в дурном поведении Лупекса.

– А кто-нибудь говорит, что виноват?

– Нет, никто не говорит. Но они так думают. Когда он рядом, я почти не смею с ней говорить. Она взбалмошна и неосмотрительна, как все женщины, и берет меня под руку и все такое, ты понимаешь. Его это бесит, но, честное слово, я не думаю, что у нее на уме что-нибудь нехорошее.

– Я думаю, ничего такого у нее на уме нет.

– Ну, может, нет, а может, есть. Всем сердцем надеюсь, что нет.

– И где он сейчас?

– Строго между нами, днем она ходила его искать. Если он не даст ей денег, она не сможет оставаться здесь, но и съехать тоже не сможет. Если я кое-что тебе открою, ты никому не скажешь?

– Конечно.

– Я ни за что не хотел бы, чтобы об этом узнали. Я одолжил ей семь фунтов десять шиллингов. Потому-то и задолжал мамаше Ропер.

– В таком случае ты свалял дурака.

– Я так и знал, что ты это скажешь. В тебе нет ни капли настоящей романтики. Если бы я любил женщину, то отдал бы ей последний пиджак со своего плеча.

– Я бы поступил лучше, – ответил Джонни. – Я бы отдал ей сердце. Я дал бы изрубить себя в куски за девушку, которую люблю, но не за чужую жену.

– Это дело вкуса. Однако сегодня она ходила к Лупексу на Друри-лейн. Там произошла ужасная сцена. Он собирался покончить с собой посреди улицы, и она говорит, это все от ревности. Вообрази, каково мне. Я все время как на вулкане. Он может заявиться в любой момент, ты же понимаешь. Но, честное слово, даже ради спасения моей жизни я не могу ее покинуть. Если я от нее отвернусь, она останется без единого друга. А как поживает Л. Д.? Вот что я тебе скажу – у тебя будут неприятности с божественной Амелией.

– Ты так считаешь?

– Да, клянусь Богом! Но как поживает Л. Д.?

– Л. Д. обручена с неким Адольфусом Кросби, – медленно проговорил бедный Джонни. – Сделай милость, никогда больше мне о ней не говори.

Крэделл присвистнул.

– Так вот отчего ты как в воду опущенный! Л. Д. выходит за Кросби! Погоди, это ж тот самый, который будет новым секретарем генерального комитета. Старый Фуффел-Тьфуффел, их бывший председатель, перешел к нам. В Г. К. перетряска, и этот Кросби получил место секретаря. Везунчик, а?

– Я ничего не знаю про его везение. Он из тех, кто внушает мне ненависть с первого взгляда. У меня такое чувство, что я еще доживу до того, чтобы накостылять ему по шее.

– Значит, так дела повернулись? Полагаю, Амелия теперь добьется своего.

– Вот что я тебе скажу, Кодль. Я скорее вылезу через чердак и брошусь с крыши, чем женюсь на Амелии Ропер.

– Ты с нею после возвращения разговаривал?

– Мы не обменялись ни словом.

– Тогда поверь, у тебя впереди неприятности. Амелия и Мария… миссис Лупекс, я имею в виду… сейчас не разлей вода, и они о тебе говорили. Мария… то есть миссис Лупекс… все мне передала. Тебе надо ходить опасно, старина.

Имс не имел желания дальше обсуждать этот вопрос, поэтому молча прикончил свой стакан разбавленного джина. Однако Крэделл, находивший в своих обстоятельствах некоторый повод для гордости, скоро вернулся к разговору о себе.

– Клянусь Богом, я не знаю случая, чтобы кто-нибудь попадал в такой переплет, – сказал он. – Она ждет от меня защиты, но что я могу сделать?

Наконец Крэделл поднялся и объявил, что должен пойти к дамам.

– У нее нервы расшатаны, и она плохо себя чувствует, если ее некому поддержать.

Имс сказал, что пойдет в театр, или в курительный диван, или прогуляется по улицам. Улыбки красоты на Бертон-Кресент его больше не манили.

– Дамы рассчитывают, что в первый вечер ты выпьешь с ними чаю, – сказал Крэделл, но Имс ответил, что пусть рассчитывают.

– Я не в настроении пить с ними чай. И вот что я тебе скажу, Кодль: я съеду отсюда и найму себе меблированные комнаты. В пансионы я больше ни ногой.

Эти слова Джонни произнес в двери гостиной, однако сбежать ему не удалось. В коридоре его поджидала Джемайма со сложенной треугольником запиской.

– От мисс Мели, – сказала она. – Мисс Мели сейчас одна в гостиной.

Бедный Джонни взял записку и при свете лампы у входной двери прочел:

«Неужели Вы не поговорите со мной в день возвращения? Не может быть, чтобы Вы покинули дом, не сказав мне ни единого слова. Я в гостиной».

Он замер со шляпой на голове. Джемайма, не понимавшая, отчего хоть какому-нибудь молодому человеку мешкать, если милая ждет его одна в гостиной, громко зашептала:

– Мисс Мели здесь, сэр, а все остальные наверху!

Под таким натиском Имс положил шляпу и медленным шагом направился в гостиную.

Как быть с противницей? Встретит его Амелия разгневанная или Амелия влюбленная? Когда он осмеливался поднять на нее глаза за обеденным столом, она выглядела суровой, и теперь он ждал, что она набросится на него с громкими угрозами и попреками. Однако он ошибся. Амелия стояла спиной к входу, опершись о каминную полку, и в первые мгновения ничего не сказала. Джонни вышел на середину комнаты и остановился здесь, дожидаясь, чтобы Амелия заговорила первой.

– Закройте дверь! – бросила она через плечо. – Полагаю, вы не хотите, чтобы девушка услышала все ваши слова мне!

Он закрыл дверь, но Амелия по-прежнему стояла спиной к нему, облокотившись на каминную полку.

Джонни нечего было сказать, поэтому он хранил молчание.

– Итак! – сказала наконец Амелия и вновь глянула через плечо. – Итак, мистер Имс!

– Джемайма дала мне вашу записку, и я пришел, – ответил он.

– И так-то мы встретились! – воскликнула она, внезапно поворачиваясь к нему и забрасывая за плечо длинные черные волосы.

В ней, безусловно, была некоторая красота: большие яркие глаза, хорошая форма плеч. Она вполне могла бы позировать художнику для Юдифи, однако едва ли кто-нибудь, глянув ей в лицо, подумал бы, что она будет хорошей женой.

– Ах, Джон, нежели такая любовь, как наша, кончится вот так?

И она, стиснув руки, встала перед ним.

– Я не понимаю, о чем вы, – ответил Имс.

– Если вы помолвлены с Л. Д., так мне и скажите. Будьте мужчиной и признайтесь, сэр.

– Нет, – ответил Имс, – я не помолвлен с упомянутой вами дамой.

– Честное слово?

– Я не буду о ней говорить. Я на ней не женюсь, и этого довольно.

– Вы думаете, я хочу о ней говорить? Что мне Л. Д., если вам она ничто? Ах, Джонни, зачем вы написали мне то жестокое письмо?

И она припала к его плечу – или попыталась припасть.

Не могу сказать, что Джонни ее оттолкнул – на такое ему смелости не хватило, – однако он отодвинул плечо так, чтобы ей неудобно было опираться, и Амелия вынуждена была выпрямиться.

– Зачем вы написали мне то жестокое письмо? – повторила она.

– Потому что я счел, так будет лучше, Амелия. Как можно прожить на девяносто фунтов в год?

– Ваша мать дает вам еще двадцать.

– И как прожить на сто десять фунтов?

– Получая каждый год прибавку в пять фунтов, – ответила хорошо осведомленная Амелия. – Разумеется, нам придется жить здесь, с мамашей, и вы будете платить ей так же, как сейчас. Будь у вас настоящее чувство, Джонни, вы не думали бы столько о деньгах. Если вы любите меня… как уверяли…

Она не договорила, но вновь приникла головой к его плечу. Что ему было делать? По правде сказать, он мечтал об одном – ускользнуть, и все же его рука, вопреки его воле, обвила талию противницы. У женщины в подобном состязании столько преимуществ!

– Ах, Джонни, – выговорила Амелия, как только ощутила его объятие. – Господи, какая красивая цепочка! – И она вытащила часы у него из кармана. – Ты их купил?

– Нет, мне их подарили.

– Джон Имс, вы получили их в подарок от Л. Д.?

– Нет, нет, нет! – выкрикнул он, топая ногой.

– Прошу прощения, – торопливо сказала Амелия, на миг испуганная его жаром. – Может быть, их подарила вам мать.

– Нет. Их подарил мне мужчина. Часы сейчас не имеют значения.

– Джонни, для меня ничего не будет иметь значения, если ты вновь скажешь, что любишь меня. Может быть, мне, как даме, не следует об этом просить, но я ничего не могу с собою поделать, ведь ты знаешь, что мое сердце отдано тебе. Пойдем наверх, выпьешь с нами чаю?

Что ему оставалось делать? Он сказал, что выпьет чаю, и, ведя Амелию к двери, наклонился и поцеловал ее. Ах, Джонни Имс! Но у женщины в подобном состязании столько преимуществ!