Как мы уже знаем, наутро после побега из «Себрайтса», где оставил Фаулера Пратта беседовать с оллингтонским сквайром, Кросби отправился в свой уайтхоллский кабинет. Накануне вечером он снова виделся с Фаулером Праттом; из дальнейшей истории ясно, как прошла их встреча.

На службу он пришел пораньше, зная, что предстоит написать два очень трудных письма: первое – сквайру для передачи с другом, второе – бедной Лили, то самое роковое послание, за которое он так и не заставил себя взяться. Письмо сквайру он под нажимом друга все-таки написал и, как мы уже видели, на взгляд адресата, низостью сказанного низвел себя до уровня крысы в человечьем обличье.

Однако в то утро Кросби обнаружил, что в Уайтхолле его ждут и другие заботы – заботы, которые он нашел бы приятными, если бы мог хоть чему-нибудь сейчас радоваться. Войдя в десять часов в прихожую, он увидел, что собравшиеся там курьеры приветствуют его с более чем обычным почтением. Кросби всегда был в генеральном комитете большим человеком, но есть оттенки величия и оттенки почтения, которые невозможно определить словами, и тем не менее опытный глаз и опытное ухо различают их безошибочно. В кабинете его ждали два служебных послания. Первое, хоть и переданное официально, было помечено как личное и подписано рукой его старого друга Баттеруэлла, уходящего секретаря. «Я увижусь с вами сегодня утром, почти сразу, как вы это получите, – гласила полуофициальная записка, – но я должен первым поздравить вас с пересаживанием в мое старое кресло. Вы найдете его очень удобным, хотя поначалу оно может показаться жестковатым. Должен признать, что оно местами протерлось и нуждается в ремонте, однако вы найдете какого-нибудь отличного мебельного мастера, который придаст ему великолепие, какого не было в мое время. Желаю вам в нем всяческого счастья», и прочая, и прочая. Кросби вскрыл второе официальное письмо, однако теперь оно мало его занимало. Он мог бы скопировать его от первого слова до последнего, не заглядывая внутрь. Правление имело приятную честь уведомить мистера Кросби, что он назначен на место секретаря, освободившееся в связи с уходом мистера Баттеруэлла в вышеупомянутое правление. Подписано оно было мистером Баттеруэллом.

Как он упивался бы таким приветствием в день возвращения на службу, не лежи на его сердце других забот! При этой мысли Кросби вспомнил всю прелесть Лили. Насколько же она лучше благородной дщери семейства Де Курси, с которым он обрек себя породниться! Насколько отвергнутая невеста превосходит выбранную изяществом, красотой, искренностью, свежестью и женскими добродетелями! Если бы только можно было вычистить прошедшие две недели из фактов своей жизни! Однако такие две недели не вычистишь и долгими годами скорбного труда.

Сейчас ему казалось, что все преграды, пугавшие его при мысли о женитьбе на Лили Дейл, убраны. Ужасно жить с семьей на семьсот—восемьсот фунтов в год, но тысяча двести – тысяча триста фунтов превратили бы его жизнь в рай. Отчего судьба так к нему жестока? Отчего о повышении не сообщили двумя неделями раньше? Кросби даже уверял себя, что дал бы сквайру другой ответ и стерпел гнев Де Курси, если бы точно знал о повышении до того, как Пратт поговорил с мистером Дейлом. Однако тут он себе лгал и сам это понимал. В воображении Кросби граф был окружен такой святыней, что, увидав свой умысел, крамола против леди Александрины была бессильна действовать. Бросить племянницу мелкого сельского сквайра, когда такой умысел только возник в его голове, казалось пустяком; однако не ему бросать дочку графини.

Дом с кучей детей в Сент-Джонс-Вуде теперь представал Кросби совсем в ином свете, чем вечером после приезда в замок Курси. Тогда от этой перспективы веяло кладбищем, как будто он хоронит себя заживо, теперь, ставши недоступной, она виделась ему земным раем. А потом Кросби задумался, какой рай устроит ему леди Александрина. Поразительно, какой старой, уродливой, лишенной всякого очарования виделась ему леди Александрина через нынешние очки.

Первый час на службе он не делал ничего. Один или два младших клерка зашли и поздравили его с искренней сердечностью. Кросби был популярен среди коллег, а к тому же его уход на более высокую должность открывал вакансию и для них. Затем он поговорил с одним или двумя старшими клерками, которые поздравили его менее сердечно.

– Думаю, все правильно, – сказал один излишне прямодушный старый джентльмен. – Я знаю, что мое время ушло. Я рано женился, и в молодости у меня не было денег на хороший сюртук, и мне не случалось водить знакомство с лордами и семьями лордов.

Упрек был тем обиднее, что Кросби теперь все яснее видел, насколько бесполезны его новые родственные связи. Он получил это место, потому что знал о своей работе больше других, а влиятельный родственник леди Де Курси в министерстве по делам Индии еще даже не имел времени замолвить за него словечко.

В одиннадцать к нему в кабинет зашел мистер Баттеруэлл, и новый секретарь вынужден был рассыпаться перед старым в улыбках. Мистер Баттеруэлл был благообразный господин лет пятидесяти, который звезд с неба не хватал и не пробовал хватать. Он, быть может, чуть учтивее держался с вышестоящими, чем требовала бы идеальность, и чуть более покровительственно – с теми, кто ниже его. Однако было что-то искреннее и английское даже в том, как мистер Баттеруэлл склонялся перед великими, с прочими же он был скорее излишне вежлив, нежели суров и высокомерен. Он знал, что не очень умен, но умел обратиться к умным подчиненным. Ошибки он допускал крайне редко и очень внимательно следил, чтобы не наступать на чужие мозоли. У мистера Баттеруэлла не было врагов, зато были, пусть и немногочисленные, друзья. Таким образом, мы можем сказать, что он шел по жизни осмотрительно. В тридцать пять он женился на даме с кое-каким состоянием и теперь наслаждался беспечной счастливой жизнью на вилле в Патни. Когда мистер Баттеруэлл слышал (а он частенько такое слышал), как трудно английскому джентльмену зарабатывать на хлеб в собственной стране, он мог обернуться на собственную карьеру с некоторым довольством. Он знал, что дал миру мало, а получил взамен много, не возбудив ни в ком дурных чувств. «Такт, – говорил себе мистер Баттеруэлл, гуляя по дорожкам своей виллы в Патни. – Такт. Такт. Такт».

– Кросби, – сказал он, весело входя в кабинет, – поздравляю вас от всей души. Искренне поздравляю. Вы получили это место в молодые годы и полностью его заслуживаете – куда больше, чем я, когда на него заступил.

– О нет, – мрачно ответил Кросби.

– А я говорю: «О да». Нам чертовски повезло иметь у себя такого человека. Так я и сказал членам правления.

– Я чрезвычайно вам обязан.

– Я с самого начала знал, что так будет. Еще до вашего отъезда. Сэр Раффл Баффл сказал, что уходит в ведомство подоходного налога; там, к слову, жалованье две тысячи. А мне пообещали место в правлении.

– Ах, если бы я знал, – проговорил Кросби.

– Напротив! – воскликнул Баттеруэлл. – Нет ничего приятнее сюрприза! К тому же о подобных вещах и знаешь, и не знаешь. Теперь я могу говорить, что знал. Даже поклясться, что знал. Однако до позавчерашнего дня я не обмолвился бы об этом ни единой живой душе. Мало ли что случается в последний момент. Допустим, сэр Раффл Баффл не ушел бы в ведомство подоходного налога!

– Вот именно, – сказал Кросби.

– Зато теперь все в порядке. Собственно, я уже вчера заседал в правлении, хотя и подписал письмо только сегодня. Не уверен, что выиграю больше, чем потеряю.

– Что? При лишних трехстах фунтах в год и более легкой работе?

– Да, но подумайте о влиянии. Секретарь все видит и все знает. Однако я не молодею, и более легкая работа, как вы заметили, лучше мне подойдет. Кстати, не заглянете сегодня вечером ко мне в Патни? Миссис Баттеруэлл будет счастлива видеть нового секретаря. В городе еще никого нет, так что у вас не должно быть поводов отказаться.

Однако мистер Кросби нашел повод отказаться. Не мог он в нынешнем состоянии духа сидеть и улыбаться за столом мистера Баттеруэлла. Загадочными полунамеками он дал понять, что важные личные дела требуют от него сегодня вечером остаться в Лондоне.

– Собственно, – добавил он, – я в настоящее время собой не распоряжаюсь.

– Ах да, конечно. Я совершенно забыл поздравить вас по этому случаю. Так, значит, вы женитесь? Что ж, очень рад. Надеюсь, вам повезет так же, как и мне.

– Спасибо, – довольно мрачно ответил Кросби.

– Молодая дама из-под Гестуика или откуда-то из тех краев?

– Н-нет, – выговорил Кросби. – Дама из Барсетшира.

– Я вроде слышал фамилию. Белл, или Тейт, или Болл, или что-то похожее?

– Нет, – ответил Кросби, собирая всю свою дерзость. – Ее фамилия Де Курси.

– Одна из графских дочерей?

– Да.

– О, приношу извинения. Меня ввели в заблуждение. Вы породнитесь с очень знатным семейством, и я искренне рад вашему успеху.

Затем Баттеруэлл очень сердечно пожал Кросби руку – он не выказал особого одобрения, покуда думал, что фамилия невесты Белл, или Тейт, или Болл. И тем не менее мистер Баттеруэлл чуял какой-то подвох. Он слышал из надежного источника, что Кросби обручился с племянницей сквайра, у которого гостил в окрестностях Гестуика – девицей безо всякого состояния, – и разумно подумал, что его приятель Кросби свалял дурака. А теперь он женится на девице Де Курси! Мистер Баттеруэлл решительно ничего не понимал.

– Что ж. У нас заседание в два, и вы, конечно, придете к нам. Если до тех пор у вас найдется время, я передам вам все бумаги. Я не был на службе лордом Элдоном, так что они не лягут на вас непосильным бременем.

Сразу после этого в кабинет провели Фаулера Пратта, и Кросби в присутствии друга написал сквайру.

У него не было сил радоваться повышению. После ухода Пратта он сделал попытку взбодриться, оставить незаслуженно обманутую Лили позади и думать о грядущем жизненном успехе, но ничего не получалось. Терзания, которые он сам на себя навлек, не отпускали. Человек, лишившийся тысячи фунтов по вине друга или по капризу судьбы, должен, чтобы остаться мужчиной, растоптать свое горе, изгнать беса досады и не впускать обратно. Однако подобный экзорцизм невозможен, когда беда приключилась по его глупости или слабости, и особенно – если причиной был его собственный эгоизм. Из-за такого люди начинают пить и напиваются до утраты рассудка, что приводит к азартным играм и безудержному мотовству, от которых один шаг до самоубийства. Как уйти от необходимости написать злосчастное письмо Лили? Можно пустить себе пулю в висок и тем разом со всем покончить. Такой поворот приняли его мысли, когда он уселся за стол с намерением радоваться продвижению по службе.

Однако Кросби был не тот человек, чтобы покончить с собой. Отдавая ему должное, я должен сказать, что такого не допустила бы лучшая сторона его натуры. Он прекрасно понимал, что пуля не разрешит все здесь – хотя бы здесь, и мужественность не позволяла ему прибегнуть к столь малодушному избавлению. Бремя придется нести. Но где найти силы? Так он просидел почти до двух часов, пренебрегая мистером Баттеруэллом и служебными бумагами, и не вставал, покуда курьер не вызвал его в правление. Публика, воображая подобные правления, вероятно, рисует себе картину весьма отличную от той, что предстала мистеру Кросби. Перед ним был круглый стол, на котором лежали несколько перьев, а по дальнюю сторону стола возвышалось мягкое кожаное кресло. Сэр Раффл Баффл, покидающий бывших коллег, стоял спиной к камину и вещал очень громко. Сэр Раффл был деспот и тиран; все в правлении несказанно радовались его уходу, но, поскольку сегодня он присутствовал здесь в последний раз, смиренно его выслушивали. Мистер Баттеруэлл стоял подле сэра Раффла и старался выдавить смешок на каждую его шутку. Коротко стриженный человечек едва ли больше пяти футов ростом, с маленькими, но честными глазками, расположился позади кресла и, потирая руки, страстно желал, чтобы сэр Раффл наконец ушел и можно было сесть на его место. То был новый председатель мистер Оптимист. «Ежедневный Юпитер» восхвалял его назначение на все лады, утверждая, что нынешний министр показал свое превосходство над всеми былыми министрами, повысив упомянутого джентльмена исключительно за его заслуги. Двумя неделями раньше «Ежедневный Юпитер» выступил со статьей, где очень красноречиво ратовал за назначение мистера Оптимиста, и, естественно, был доволен, что его совету вняли. Разве послушный министр не достоин похвалы от власти, которой подчиняется?

Мистер Оптимист и впрямь был усердный труженик, с очень хорошими связями, проведший на государственной службе всю жизнь и отличавшийся по крайней мере честностью. Не был он и тираном, как его предшественник. Впрочем, оставался вопрос, по плечу ли ему нынешнее дело. Последний член правления, майор Фиаско, был вечно недовольный, разочарованный жизнью человек, которого несколько лет назад определили в генеральный комитет, поскольку нигде больше его видеть не хотели. Когда-то он вступил на государственное поприще с мыслями о великих свершениях и действительно обладал талантом и энергией для чего-нибудь умеренно великого. Вышестоящие до определенной степени к нему прислушивались, однако почему-то все у него шло наперекосяк. Он был еще в расцвете сил, однако все знали, что майор Фиаско уже ничего ни от публики, ни от правительства не дождется. Собственно, не было недостатка в тех, кто утверждал, что майор Фиаско и так уже получает щедрое жалованье, ничего не делая взамен, что он только просиживает свое кресло по четыре часа четыре или пять дней в неделю, ставит подпись под некими документами, читает или притворяется, будто читает, некие бумаги, но, по сути, никакой пользы не приносит. Сам же майор Фиаско считал себя несправедливо обойденным и целыми днями думал о своих обидах. Майор Фиаско не верил ни в кого и ни во что. В начале карьеры он стремился быть честным и теперь считал бесчестными всех вокруг. Ничто в других его не радовало, если только не выяснялось, что тот или иной коллега показал себя корыстным, лживым или нечистым на руку. «Не переубеждайте меня, Баттеруэлл, – говорил майор (ибо с Баттерэуллом он состоял в полудружеских отношениях и в разговоре держал его за пуговицу). – Не переубеждайте меня. Я знаю людей. Я видел мир. Я смотрю на все открытыми глазами. Я знаю, что он делает». И майор рассказывал о каком-либо ловком шаге того или иного известного обоим чиновника, не обличая того, конечно, но старательно изображая, что негодяйство упомянутого чиновника само собой разумеется. Баттеруэлл пожимал плечами, мягко посмеивался и говорил, что, честное слово, мир вовсе не так плох, как утверждает майор Фиаско.

Правление

И Баттеруэлл действительно так думал. Он верил во многое. Он верил в свою патнейскую виллу на земле и в то, что может получить некую патнейскую виллу в будущей жизни, не претерпев мученичества в этой. Патнейская вилла и прилагающиеся к ней удобства – в первую очередь, общественный долг – во вторую. Таким принципом мистер Баттеруэлл руководствовался в своем поведении, а поскольку он прилагал все усилия, чтобы вилла была для его жены таким же уютным домом, как и для него самого, и чтобы гостям там было не менее уютно, я не считаю, что нам следует осуждать его кредо.

Мистер Оптимист верил во все, но особенно в премьер-министра, в «Ежедневный Юпитер», в генеральный комитет и в себя. Он давно считал, что все почти идеально, а теперь, когда председателем назначили его, и вовсе не сомневался, что все прекрасно. В сэра Раффла Баффла мистер Оптимист никогда не верил, и сейчас, быть может, величайшую радость его жизни составляло то, что больше не придется слушать этот ненавистный голос.

Зная нынешний состав правления, легко догадаться, что Кросби рассчитывал забрать в генеральном комитете известную власть. Многие клерки и впрямь говорили, что новый секретарь приберет всех к рукам. Со «Старым Оптом» затруднений не ожидалось. Просто скажи ему, что такое-то решение – его собственное, и он безусловно поверит. Баттеруэлл не любит работать и давно привык полагаться на Кросби. А что до Фиаско, тот будет циничен на словах и равнодушен на деле. Если весь комитет будет катиться в тартарары, Фиаско только позлорадствует.

– Желаю вам удачи, Кросби, – сказал сэр Раффл.

Он рассчитывал, что новый секретарь подойдет пожать ему руку. Однако сэр Раффл уходил, и новый секретарь до него не снизошел.

– Спасибо, сэр Раффл, – ответил Кросби, не двигаясь с места.

– Мистер Кросби, поздравляю вас со всей искренностью, – сказал мистер Оптимист. – Вы получили это место исключительно благодаря собственным заслугам. Вас избрали на высокую должность, потому что нашли наиболее пригодным для исполнения связанных с нею почетных обязанностей. Хе-хм… Что до моей доли в рекомендациях, которые мы сочли необходимым дать казначейству, должен заметить, что я в жизни не испытывал меньших колебаний, и, думаю, могу смело сказать то же самое о других членах правления.

Мистер Оптимист посмотрел на коллег, ожидая подтверждения своим словам. Он в первую же минуту вышел из-за кресла и сердечно пожал Кросби руку. Фиаско тоже встал, шепотом заверил Кросби, что тот заполучил себе исключительно теплое местечко, и тут же сел обратно.

– Насчет меня можете говорить это смело, – согласился Баттеруэлл.

– Я сказал канцлеру казначейства, – очень громко и властно объявил сэр Раффл, – что, если у него нет первоклассного человека откуда-нибудь еще, я могу назвать подходящего кандидата. «Сэр Раффл, – ответил он, – я не намерен разбавлять комитет новыми людьми, посему рад буду выслушать ваше мнение». – «В таком случае, господин канцлер, – сказал я, – на это место надо назначить мистера Кросби». – «Назначим мистера Кросби», – ответил канцлер. И мистера Кросби назначили.

– Ваш друг Сарк говорил об этом с лордом Броком, – заметил Фиаско. (Граф Сарк был влиятельным в то время молодым аристократом, а лорд Брок – премьер-министром.) – Вам следует благодарить Сарка.

– Это повлияло на дело не больше, чем если бы говорил кто-нибудь из моих лакеев, – возразил сэр Раффл.

– Я чрезвычайно благодарен правлению за доброе мнение о моей особе, – серьезно произнес Кросби. – Я признателен также лорду Сарку, а равно вашему лакею, сэр Раффл, коли, как следует из ваших слов, он озаботился моей судьбой.

– Я ничего подобного не говорил, – возмутился сэр Раффл. – Я счел должным объяснить, что на канцлера казначейства повлияло мое официально высказанное мнение. Что ж, джентльмены, меня уже ждут, посему откланиваюсь. Боггс, моя карета готова?

Дежурный курьер открыл дверь, и великий сэр Раффл Баффл наконец покинул арену своих бывших трудов.

– Что до ваших обязанностей в новой должности, – и мистер Оптимист продолжил речь, ни словом, ни жестом не отметив уход своего врага, только глазки его засверкали ярче, а в голосе зазвучало еще больше довольства, – вы с ними вполне знакомы.

– Еще бы, – вставил Баттеруэлл.

– И я уверен, вы будете исполнять их к такой же чести для себя, удовлетворению ведомства и благу народа. Мы всегда будем рады выслушать ваше мнение по любой важной теме, а касательно внутренней дисциплины мы уверены, что можем полностью доверить ее вам. По любым важным вопросам вы, разумеется, будете консультироваться с нами, и я совершенно убежден, что мы замечательно сработаемся к взаимному удовольствию и пользе.

Затем мистер Оптимист глянул на других членов правления, сел в кресло и, взяв лежавшие перед ним бумаги, занялся текущими делами.

Было уже почти пять, когда секретарь вернулся из комнаты правления в собственный кабинет. Ни на минуту, покуда сэр Раффл бахвалился или мистер Оптимист произносил свою речь, не отвлекся Кросби от гнетущей его заботы. Он думал не о них, а о Лили Дейл, и хотя члены правления не прочли его мыслей, они заметили, что он в странном расположении духа.

– Впервые на моей памяти человек так мало радуется своей удаче, – сказал мистер Оптимист.

– У него сейчас голова занята другим, – ответил Баттеруэлл. – Если не ошибаюсь, он женится.

– Коли так, понятно, что ему нерадостно, – заметил майор Фиаско, закоренелый холостяк.

У себя в кабинете Кросби сразу схватил лист писчей бумаги, как будто торопился написать письмо в Оллингтон, но, хотя бумага лежала перед ним, а перо было в руке, письмо решительно не писалось. С каких слов начать? Кому адресовать? Как объявить себя тем негодяем, в какого он себя превратил? Почту из генерального комитета забирали каждый вечер в начале седьмого, а в шесть лист все так же оставался чистым. «Напишу сегодня дома», – сказал себе Кросби, затем, оторвав четвертушку листа, черкнул те несколько слов, которые Лили, получив, не стала пересказывать матери и сестре. Кросби рассчитывал, что слова эти в какой-то мере подготовят Лили к удару или хотя бы дадут ей понять, что не все благополучно. Однако он недооценил постоянство ее натуры, не вспомнил, как она поклялась никогда в нем не сомневаться. Кросби написал записку, потом надел шляпу и зашагал через ноябрьский мрак по Чаринг-Кроссу и Сент-Мартинс-лейн к Севн-Дайлсу и Блумсбери, в те части города, где крайне редко бывал и где делать ему было нечего. Он едва ли понимал, куда идет и откуда. Как сбросить непосильное бремя? Ему казалось, что он охотно поменялся бы местами с младшим клерком в комитете, лишь бы у этого клерка не было на душе той подлости, которую совершил он сам.

В половине восьмого Кросби очутился в «Себрайтсе» и там пообедал. Человек обедает, даже если сердце его разрывает боль. Потом он сел в кэб и велел ехать на Маунт-стрит. За время прогулки он поклялся себе, что не ляжет спать, пока не напишет и не отправит письмо. Первые слова легли на бумагу лишь после полуночи, но Кросби все-таки сдержал клятву. Между двумя и тремя, в холодном свете луны, он выбрался из дома и оставил письмо в ближайшем почтовом отделении.