Тем временем леди Александрина задавалась вопросом, что приобретает и что теряет. При всей мелочности своей натуры она была не дура и не лишена принципов. Она часто спрашивала себя, так ли довольна нынешней жизнью, чтобы не желать ничего иного, и всякий раз приходила к выводу, что хорошо бы сменить эту жизнь на какую-нибудь другую. Рангом своим она гордилась и всегда считала, что более низкая общественная ступень будет для нее мучительна. Однако мало-помалу ей удалось себя убедить, что лучше быть женой человека вроде Кросби, чем незамужней дочерью в отцовском доме. Многому в положении сестры Амелии она не завидовала, однако положение сестры Розины было еще незавиднее. Дом Гейзби на Сент-Джонс-Вуд-роуд уступал великолепием замку Курси, зато там было меньше скуки, меньше озлобленности и тиранства, а главное – сестра была там хозяйкой.

– Очень многие выходят за незнатных, – сказала она Маргаретте.

– Да, конечно. Когда у мужчины есть состояние, это другое дело.

У Кросби состояния не было, даже такого, как у Гейзби. Он не мог держать карету, не мог завести загородный дом. Зато он принадлежал к бомонду, ценился в высшем обществе куда больше мистера Гейзби, мог сделать карьеру и был по крайней мере вполне респектабелен. Она бы предпочла джентльмена с пятью тысячами годового дохода, но, поскольку ни один джентльмен с пятью тысячами годового дохода ей не подвернулся, разве не лучше ей будет с мистером Кросби, чем вообще без мужа? Она не была особенно влюблена в мистера Кросби, но думала, что с ним можно жить вполне благополучно и вообще в целом хорошо быть замужней дамой.

И она приняла определенные решения касательно своих будущих обязанностей. Сестра Амелия безраздельно господствовала в доме; ее владычество, вовсе не деспотичное, вполне устраивало мужа, тем более что было к его пользе. Александрина сомневалась, что Кросби позволит ей забрать такую власть, но решила хотя бы попытаться. Она будет всячески заботиться о его удобствах и особенно постарается не раздражать его напоминаниями о своей знатности. Тут она будет очень смиренна и, если пойдут дети, станет заниматься ими так, будто ее отец – обычный священник или юрист. Еще она много думала о бедной Лилиан Дейл и задавала себе разные вопросы, полагая, что долг совести того требует. Дурно ли она поступила, отбив мистера Кросби у Лилиан Дейл? В ответ на это Александрина легко себя убедила, что ничего дурного не сделала. Кросби сам не раз говорил ей, что ни при каких обстоятельствах не женился бы на Лилиан Дейл. А значит, она ничем Лилиан Дейл не повредила. Если у нее и было потаенное чувство, что поступок Кросби извинительней, поскольку она графская дочь – что ее знатность в какой-то мере оправдывает его вероломство, – она не выразила это чувство словами даже наедине с собой.

В семье она особой поддержки не находила. «Боюсь, он мало думает о своих религиозных обязанностях. Мне говорили, что подобного сорта молодые люди легкомысленны в этом отношении», – сказала Розина. «Я нисколько тебя не осуждаю, – сказала Маргаретта. – Собственно, я думаю об этом куда меньше, чем когда так же поступила Амелия. Сама бы я так не сделала, вот и все». Отец заметил, что она, надо полагать, знает, чего хочет. Мать пыталась отчасти ее поздравлять и тем не менее постоянно твердила, что Александрина выходит за человека без титула и состояния. Ее поздравления больше походили на утешения. «Конечно, дорогая, ты не будешь богата, но я все равно считаю, что ты делаешь хорошую партию. Мистер Кросби принят везде, и его ты можешь не стыдиться». Графиня имела в виду, что ее старшая замужняя дочь иногда вынуждена стыдиться мужа. «Жаль, что он не сможет держать для тебя выезд, но, возможно, со временем все будет». В целом Александрина не раскаивалась и упрямо отвечала отцу, что знает, чего хочет.

Все это время счастье Лили Дейл оставалось безоблачным. То, что письмо от милого задерживается на день-два, ее не встревожило. Она обещала не сомневаться в женихе и намеревалась сдержать обещание. Собственно, у нее и мысли не было в нем усомниться. Она огорчалась, когда почтальон приходил без письма, но так, как огорчается земледелец, что долгожданный дождь не пошел и не оросил иссохшую землю, а вовсе не сердилась. «Он все объяснит», – говорила она себе, а сестру Белл заверяла, что мужчинам не понять, как женщины алчут и жаждут писем от любимых.

В Малом доме слышали про отъезд сквайра. В последние дни Бернард редко навещал дам, так что новость они узнали не от него, а от Хопкинса.

– Я правда не могу сказать, мисс Белл, куда хозяин уехал. Он мне не говорит, если только не едет за семенами или за чем таким.

– Он уехал очень внезапно, – заметила Белл.

– Ну, мисс, тут мое дело маленькое. И отчего ему не уехать внезапно? Вольному воля. Я знаю только, что он взял коляску и уехал на станцию. Больше ничего сказать не могу, хоть закопайте меня заживо.

– Хотела бы я попробовать, – сказала Лили, когда они шли прочь. – Вечно он на все ворчит. Интересно, уехал ли Бернард вместе с дядюшкой.

И больше они об этом не думали.

На следующий день Бернард зашел в Малый дом, однако никак дядин отъезд не объяснил.

– Я знаю, что он в Лондоне, – только и сообщил Бернард.

– Надеюсь, он зайдет к мистеру Кросби, – сказала Лили.

На это Бернард только промолчал, но спросил, есть ли вести от Адольфуса. Лили, насколько могла равнодушно, ответила, что сегодня утром письма от него не было.

– Если он не будет писать исправно, я на него рассержусь, – сказала миссис Дейл, когда они с младшей дочерью остались вдвоем.

– Нет, маменька, ты не должна на него сердиться. Я тебе не разрешаю. Пожалуйста, не забывай, что он мой милый, а не твой.

– Но я же вижу, как ты ждешь почтальона.

– Если из-за этого у тебя о нем дурные мысли, я не буду больше ждать почтальона. Да, это дурные мысли. Я не разрешаю тебе думать, будто он что-нибудь делает неправильно.

На следующее утро почтальон принес письмо, вернее, записку, и Лили сразу поняла, что это от Кросби. Она сумела перехватить послание у черной двери, чтобы мать не смотрела, как она ждет, и не увидела ее разочарования, если письма не будет. «Спасибо, Джейн», – очень спокойно поблагодарила Лили добросердечную девушку, подбежавшую к ней с запиской, и, пряча нетерпение, ушла подальше от чужих глаз. Размер записки поразил ее, но содержание поразило еще больше. Там не было ни начала, ни конца. Ни ласкового обращения, ни подписи. Только две строчки: «Завтра напишу подробно. Сегодня мой первый день в Лондоне, и я так вымотан, что не могу писать». И все. Это было нацарапано на четвертушке листа писчей бумаги. Отчего он хотя бы не назвал ее своей дражайшей Лили? Отчего не заверил, что принадлежит ей навеки? Подобные выражения, которые значат так много, выводятся одним росчерком пера.

– Ах, – сказала Лили, – если бы он знал, как я алчу и жажду его любви!

У нее оставалась минута до встречи с матерью и сестрой, и она употребила эту минуту на то, чтобы вспомнить свое обещание. «Я знаю, что все хорошо, – сказала она себе. – Он думает об этом иначе, чем я. Ему пришлось писать в последнее мгновение – когда он уходил со службы».

И она с тихой улыбкой вошла в утреннюю столовую.

– Что он пишет, Лили? – спросила Белл.

– А что ты дашь за то, чтобы узнать?

– Я не дала бы за все и двух пенсов, – ответила Белл.

– Интересно, когда кто-нибудь будет писать тебе письма, ты станешь их всем показывать?

– Но если там есть какие-нибудь особенные лондонские новости, полагаю, ты их нам расскажешь, – заметила миссис Дейл.

– Маменька, а если в Лондоне ничего особенного не происходит? Он, бедненький, в городе всего день, и в это время года новостей не бывает.

– Он виделся с дядей Кристофером?

– Вряд ли. Но он об этом не пишет. Мы узнаем всё, когда вернется дядя. Его лондонские новости заботят больше, чем Адольфуса.

И больше они про письмо не разговаривали.

Однако предыдущие два Лили перечитывала за завтраком снова и снова и, хотя не читала их вслух, пересказывала многие слова и так подробно их комментировала, что мать почти могла бы записать послания целиком. Теперь Лили даже не показала листок, да и отсутствовала, читая письмо, не больше минуты-двух. Все это миссис Дейл отметила и видела, что дочь снова огорчена.

Лили и впрямь была в тот день очень серьезна, однако несчастной не выглядела. Вскоре после завтрака Белл ушла в дом священника, а миссис Дейл с младшей дочерью сели за рукоделие.

– Маменька, – сказала Лили, – надеюсь, когда я буду жить в Лондоне, мы не разлучимся.

– Мы никогда не разлучимся сердцем, милая.

– Ах, но этого будет недостаточно для счастья, хотя, возможно, спасет от полнейшего несчастья. Мне будет хотеться видеть тебя, касаться, ласкать, как сейчас.

И она, подойдя, встала на колени на подушку у ног матери.

– Ты будешь ласкать и голубить мужа и, возможно, деток.

– Маменька, ты хочешь сказать, что бросишь меня?

– Упаси Бог, ангел мой. Не матери бросают своих детей. Что мне останется, когда вы с Белл меня покинете?

– Мы тебя не покинем. Именно об этом я и говорила. Мы будем для тебя такими же, только замужними. У меня должно быть право бывать здесь столько же, сколько сейчас, а за это у тебя будет право бывать там. Его дом должен быть твоим – не холодным чужим домом, куда ты можешь изредка наносить визиты в лучших твоих туалетах. Ты знаешь, что я имела в виду, когда говорила, что мы не должны разлучаться.

– Но, Лили…

– Да, маменька?

– Я не сомневаюсь, что мы будем счастливы вместе – ты и я.

– Ты что-то недоговорила.

– Только одно. Твой дом будет его домом, полным и без меня. Брак дочери – всегда горькое расставание.

– Правда, маменька?

– Не то чтобы я хотела иного. Не думай, будто я мечтаю держать вас дома при себе. Разумеется, вы обе выйдете замуж и оставите меня. Надеюсь, тот, кому ты себя вручаешь, проживет долго, чтобы любить тебя и защищать.

Тут от избытка чувств глаза ее увлажнились, и она вынуждена была отвернуться, чтобы дочь не видела ее лица.

– Маменька, маменька, я не хочу с тобой расставаться.

– Нет, Лили, не говори так. Я не буду довольна жизнью, если не увижу обеих моих девочек замужем. Я уверена, что лишь в браке женщина может обрести полное счастье. Я хочу, чтобы вы обе вышли замуж. Желать иного было бы худшим эгоизмом на свете.

– Белл после замужества останется жить рядом с тобой, ты будешь чаще ее видеть и любить больше, чем меня.

– Я не стану любить ее больше.

– Вот бы она вышла за какого-нибудь лондонца, тогда ты переехала бы в город, чтобы жить ближе к нам. Знаешь, маменька, мне иногда кажется, что тебе это место не по душе.

– Ваш дядюшка очень добр, что позволил нам жить здесь.

– Да, знаю, и мы тут очень счастливы. Но если Белл от тебя переедет…

– То я тоже перееду. Твой дядюшка очень добр, но я порой ощущаю его доброту как бремя, которое не смогу нести в одиночку. Да и что меня будет здесь держать?

Произнося эти слова, миссис Дейл чувствовала, что «здесь» означает не только дом, в котором деверь поселил ее из милости. Не о всем ли мире она говорила? Как ей жить, если у нее заберут обеих дочерей? Она давно поняла, что дом Кросби никогда не станет ей домом, даже временным. Ее визиты будут именно такими официальными, как сказала Лили. У миссис Дейл язык не повернулся бы объяснить дочери, что ее кумир будет негостеприимен к ее матери, однако именно так она читала его характер. Увы, увы, его гостеприимство или негостеприимство для них уже значения не имело.

Во второй половине дня сестры вновь сидели вдвоем, и Лили по-прежнему была серьезнее обычного. Она вела себя так, будто выходит замуж на днях и готовится покинуть дом.

– Белл, – сказала она, – я удивляюсь, отчего доктор Крофтс к нам не заглядывает?

– Он был у нас в прошлом месяце, на матушкином приеме.

– В прошлом месяце! Раньше он находил повод бывать здесь через день.

– Да, когда маменька болела.

– И когда маменька выздоровела тоже. Но я, наверное, не должна нарушать обещание, которое тебе дала. О нем все еще нельзя говорить?

– Я не сказала, что о нем нельзя говорить. Лили, ты знаешь, что я имела в виду, и это с тех пор не изменилось.

– А сколько времени пройдет, прежде чем это изменится? Я надеюсь, когда-нибудь так будет. Очень надеюсь.

– Нет, Лили, этого не будет никогда. Когда-то я воображала, будто доктор Крофтс мне нравится, но то были фантазии. Я точно знаю, потому что…

Она чуть не сказала, что убеждена в этом, поскольку с тех пор чуть не полюбила другого, однако вовремя вспомнила, что другим был мистер Кросби, и прикусила язык.

– Хорошо бы он пришел и сам тебя спросил.

– Нет, он не спросит. Он не задаст такой вопрос, если его не обнадежить, а я его обнадеживать не стану. Да он и не станет думать о женитьбе, пока это, как он считает, опрометчиво в денежном смысле. Ему хватает мужества не страдать от бедности, но ему недостает отваги бедствовать с женой. Я прекрасно знаю, как он на это смотрит.

– Что ж, увидим, – сказала Лили. – Я не удивлюсь, Белл, если ты выйдешь замуж раньше меня. Сама-то я готова ждать три года.

Вечером того же дня вернулся сквайр. Бернард ездил за ним на станцию. Сквайр телеграфировал племяннику, что приедет вечерним поездом, и больше ничего за время поездки не сообщал. В тот день Бернард с дамами из Малого дома не виделся. Он не мог запросто общаться с Белл, не мог, оставшись с ней наедине, обойти молчанием важную для обоих тему, которую не хотел затрагивать, пока все хорошенько не обдумает. Он не знал себя, когда так беспечно приступил к сватовству, не особо заботясь, ответит Белл «да» или «нет». Теперь это не было для него пустяком. Не думаю, что им двигала любовь – подлинная любовь. Однако он с дейловским упрямством желал заполучить то, чего однажды захотел. У него и в мыслях не было отказаться от кузины, однако он по крайней мере убедил себя, что добиться ее – труд, и, возможно, долгий.

Не было у него и охоты говорить с миссис Дейл и Лили. Он боялся, что леди Джулия написала правду – что в ее предостережениях есть по крайней мере доля истины, – и не мог идти в Малый дом, пока все не выяснится. Так что Бернард одиноко слонялся по дому с сигарой во рту, страшась чего-нибудь ужасного, и в коляску, чтобы ехать на станцию, сел почти с трепетом. Как ему надлежит поступить, если Кросби и впрямь совершил то, в чем обвиняет его леди Джулия? Тридцать лет назад он вызвал бы мерзавца на дуэль и они стрелялись бы до первой крови. Сегодня такое едва ли возможно, однако что о нем скажут, если он оставит такую обиду неотмщенной?

Дядя вышел с саквояжем в руке, мрачный, суровый и неразговорчивый. Он сел в коляску почти без единого слова. Рядом были люди, так что племянник поначалу не мог ничего спросить, однако, как только коляска свернула за угол вокзального здания, он потребовал новостей:

– Что вы узнали?

Однако даже на это сквайр ответил не сразу. Он затряс головой и отвернулся, как будто хотел избежать расспросов.

– Вы с ним виделись, сэр? – настаивал Бернард.

– Нет, он не отважился показаться мне на глаза.

– Так это правда?

– Правда? Да, все правда. Зачем ты привез мерзавца сюда? Это ты виноват.

– Нет, сэр, я должен возразить. Я не знал, что он мерзавец.

– Ты должен был узнать его как следует, прежде чем везти к ним. Бедная девочка! Как ей сказать?

– Так она еще не знает?

– Боюсь, что да. Вы с ними виделись?

– Я был у них вчера, и она вроде бы не знала. Может быть, узнала сегодня.

– Вряд ли. Он такой трус, что наверняка побоялся ей написать. Да и кто нашел бы смелость написать такое письмо?

Мало-помалу сквайр рассказал все. Как он побывал у леди Джулии, приехал в Лондон, выследил Кросби в клубе и там узнал всю правду от его друга Фаулера Пратта, мы уже знаем.

– Трус улизнул, покуда я разговаривал с другом, которого он прислал. Это было подстроено, и его счастье, что он скрылся. Я бы размозжил ему голову в прихожей клуба.

На следующий день Пратт явился к нему в гостиницу с извинениями Кросби.

– Извинениями! – негодовал сквайр, пересказывая события Бернарду. – Они у меня в кармане. Низкий подлец, жалкий извивающийся червяк! Я этого не понимаю. Честное слово, не понимаю. Видимо, люди изменились с тех пор, как я близко их знал. Я бы такое письмо написать не смог.

Дальше он рассказал, как Пратт принес ему письмо и сообщил, что Кросби отказывается от личной встречи.

– Джентльмен любезно заверил меня, что ничего хорошего из этого бы не вышло. «Вы хотите сказать, – ответил я, – что нельзя коснуться смолы и не замараться». Он признал, что тот человек – смола. Он вообще не нашел и слова в защиту друга.

– Я знаю Пратта. Он джентльмен. Я уверен, он не стал бы его оправдывать.

– Оправдывать! Какие тут могут быть оправдания? Нет таких слов, чтобы его извинить. – И сквайр на время умолк. – Честное слово, Бернард, я все еще не могу поверить до конца. Для меня это нечто новое. Я чувствую, что мир изменился и больше не заслуживает того, чтобы в нем жить.

– И он помолвлен с другой девицей?

– Да, с полного согласия ее семейства. Все слажено, и юристы, без сомнения, уже составляют брачный договор. Наверняка, уезжая отсюда, он уже собирался ее бросить. Да я и не верю, что он вообще думал на ней жениться. Он просто коротал время в деревне.

– Отсюда он уезжал с намерением жениться.

– Вряд ли. Если бы оказалось, что я могу и хочу дать ей приданое, он, возможно, женился бы на ней. Однако я уверен, он передумал сразу, как я сказал, что не дам за ней ничего. Ну вот, приехали. Право слово, никогда я не возвращался домой с таким тяжелым сердцем.

Ужинали молча, сквайр горевал гораздо сильнее и гораздо более открыто, чем от него можно было ожидать.

– Что я скажу им утром? – снова и снова повторял он. – Как это сделать? И если я скажу матери, то как ей сказать дочери?

– Вы думаете, он ничего ей не сообщил?

– Насколько я знаю, ничего. Вчера ко второй половине дня он ей еще не написал – так сказал мне Пратт. Я спросил, каковы намерения его бесчестного друга, он ответил, что не знает и что Кросби, вероятно, предпочтет написать мне. Затем он передал мне вот это. – И сквайр бросил письмо через стол. – Прочти его и верни. Теперь он, надо полагать, думает, что для него все затруднения разрешились.

Ужасная задача написать столь гнусное письмо – гнусное не дурными словами, не грубым тоном, не лживым изложением фактов, а низостью того, о чем необходимо сообщить. Есть поступки, которые никак не представить благовидно, грехи, о которых виновник неизбежно говорит как подлец, обстоятельства, которые превращают человека в слизняка. Кросби мучительно заставлял себя приняться за письмо; сразу после второго разговора с Праттом он вернулся домой именно с этой целью, но так и просидел в кресле до поздней ночи, не в силах взять перо. Пратт должен был наутро зайти к нему на службу, и Кросби, ложась спать, дал себе слово написать завтра за рабочим столом. На следующий день к приходу Пратта он так и сидел над чистым листом.

– Вы испытываете мое терпение, – сказал Пратт. – Если хотите, чтобы я передал письмо, напишите его сию минуту.

Тогда, с внутренним стоном, Кросби сел за стол, и слова наконец сыскались – какие уж могли сыскаться! «Я знаю, что мне нечем себя оправдать перед вами… или перед ней. Однако в моих нынешних обстоятельствах правильнее всего будет сказать правду. Я чувствую, что не сделал бы мисс Дейл счастливой, и посему, как порядочный человек, считаю, что долг вынуждает меня отказаться от предложенной чести».

– «Как порядочный человек»! – повторил сквайр. – Клянусь, Бернард, как джентльмен я этого не понимаю. Не могу поверить, что человек, недавно сидевший за моим столом, способен написать такое.

– Как нам с ним поступить? – спросил через некоторое время Бернард.

– Обходиться как с крысой. Попадется под ноги – брось в него палкой, но, главное, берегись, чтобы он не проник в твой дом. Увы, для нас это предостережение запоздало.

– Дядюшка, мы должны сделать что-то еще.

– Не знаю, что тут может быть еще. Есть поступки вдвойне подлые, ибо виновника защищает от наказания сама природа его подлости. Мы должны беречь имя Лили и делать все, чтобы ее утешить. Бедная девочка! Бедная девочка!

Они сидели молча, пока сквайр не взял свечу, чтобы идти в спальню.

– Бернард, – сказал он, – завтра с утра пораньше передай моей невестке, что я прошу ее зайти ко мне после завтрака. Больше ничего в Малом доме не говори. Не исключено, что он написал сегодня.

Сквайр ушел, а Бернард остался у камина в столовой, думая обо всем случившемся. Каких действий по отношению к Кросби ждет от него свет? И как себя вести, если они с Кросби встретятся в клубе?