Леди Джулия Де Гест за свою жизнь написала не много писем мистеру Дейлу из Оллингтона, да и никогда особенно его не любила. Однако, убедившись точно, что́ происходит или, вернее, уже произошло в Курси, почтенная старушка взяла перо и принялась за дело, к которому, она считала, обязывает ее соседский долг.

Дорогой мистер Дейл!

Полагаю, мне незачем скрывать, что я знала о помолвке Вашей племянницы Лилиан с мистером Кросби из Лондона. Я считаю правильным предупредить Вас, что, коли так, мистер Кросби ведет себя здесь самым неподобающим образом. Я не склонна особенно вникать в чужие дела, и в обычных обстоятельствах поведение мистера Кросби меня бы ничуть не занимало, но я поступаю с Вами, как хотела бы, чтобы другие поступали со мной. Насколько мне известно, мистер Кросби сделал предложение леди Александрине Де Курси и она дала ему согласие. Думаю, Вы поверите, что я не стала бы говорить такого без оснований, и, если за этим и впрямь что-то есть, будет лучше, чтобы Вы ради бедной молодой дамы постарались выяснить правду.

Искренне Ваша

Сквайр всегда недолюбливал Де Гестов, а леди Джулию – особенно. Он называл ее несносной старухой, памятуя, как высокомерно она гневалась в то давнее время, когда бравый полковник увез леди Фанни. Так что поначалу сквайр не поверил ни единому ее слову.

– Злобная старая карга, – вслух сказал он племяннику. – Посмотри, что твоя тетка мне написала.

Бернард дважды прочел письмо, и лицо его потемнело.

– Ты же не хочешь сказать, что поверил ей? – вопросил сквайр.

– Я не думаю, что благоразумно оставить это письмо без внимания.

– Что? По-твоему, возможно, чтобы твой друг так поступил?

– Безусловно, возможно. Он разозлился, когда узнал, что у Лили нет денег.

– Господи, Бернард! И ты можешь так об этом говорить?

– Я не говорю, что это правда, но думаю, проверить надо. Я бы поехал в замок Курси и узнал правду.

Сквайр наконец решил поехать. В замке Курси ему сказали, что Кросби выехал за два часа до его прибытия. Сквайр спросил леди Джулию и от нее узнал, что Кросби и впрямь покинул дом женихом леди Александрины.

– Я уверена, графиня, если вы с ней увидитесь, не станет этого опровергать, – сказала леди Джулия.

Однако к графине сквайр идти не хотел. Он не желал громче необходимого провозглашать, что его племянницу жестоко обманули, поэтому отправился вслед за Кросби. О его успехах в тот вечер мы уже узнали.

И леди Александрина, и ее мать слышали о приезде мистера Дейла, но между собой его не обсуждали. Леди Амелия Гейзби тоже слышала, и она сочла нужным поговорить с сестрой.

– Ты ведь не знаешь, насколько далеко там все зашло?

– Нет, в точности не знаю, – ответила Александрина.

– Полагаю, он что-то говорил той девушке о женитьбе?

– Да, боюсь, что так.

– Ах-ах, как нехорошо! Что за люди эти Дейлы? Он наверняка тебе о них рассказывал.

– Нет, не особенно. Она явно хитрая, расчетливая особа. Какая жалость, что мужчины так себя ведут.

– Да, – согласилась леди Амелия. – И я полагаю, что в данном случае он виновен больше нее. Только справедливо, чтобы я тебе это сказала.

– Но что я могу сделать?

– Сделать ты ничего не можешь, но лучше тебе знать.

– Но я не знаю, и ты тоже, и я не понимаю, что толку сейчас это обсуждать. Я знакома с ним куда дольше нее, и не моя вина, если она выставила себя дурочкой.

– Никто тебя не обвиняет, дорогая.

– Но мне кажется, что ты мне за это выговариваешь. Что я могу сделать для той девушки? Он ее нисколько не любит и никогда не любил.

– Тогда он не должен был ей говорить, что любит.

– Знаешь, Амелия, люди не всегда поступают как должно. Полагаю, мистер Кросби не первый сделал предложение двум дамам. Я согласна, что это нехорошо, но ничего изменить не могу. А что мистер Дейл явился сюда рассказывать, как обидели его племянницу, я считаю очень глупым. Выглядит так, будто они хотели окрутить мистера Кросби, и я уверена, именно так все и было.

– Я лишь надеюсь, что не выйдет ссоры.

– Амелия, в наши дни никто не дерется на дуэлях.

– Ты помнишь, что сделал Фрэнк Грешем, когда мистер Моффат очень дурно обошелся с бедной Августой?

– Мистер Кросби такого не боится. И я всегда считала, что Фрэнк был не прав. Что хорошего, если двое мужчин подрались на улице?

– Я в любом случае надеюсь, что ссоры не будет. Но я должна признать, что мне это все не нравится. Дядя определенно все знал и дал согласие на брак, иначе бы он сюда не приехал.

– Амелия, я не понимаю, что для меня это меняет.

– Ничего не меняет, дорогая. Мы скоро будем в городе, и я постараюсь видеться с мистером Кросби как можно чаще. Надеюсь, свадьба скоро.

– Он говорил про октябрь.

– Не откладывай ее, Алли, что бы ни случилось. Сама знаешь, как бывает.

– Я ничуть этого не боюсь, – ответила Александрина, вскидывая голову.

– Да, разумеется, и ты можешь не сомневаться, что мы за ним приглядим. Мортимер будет как можно чаще приглашать его к нам на обед, а из города он уехать не сможет, поскольку отпуск у него закончился. Он ведь обещал быть здесь на Рождество?

– Конечно.

– Проследи, чтобы он сдержал обещание. А что касается Дейлов, я на твоем месте постаралась бы ни перед кем не отзываться о них дурно. В твоем случае это будет выглядеть некрасиво.

И с этим последним советом леди Амелия Гейзби наконец оставила сестру в покое.

В тот день леди Джулия возвращалась домой. Ее прощание со всем семейством Де Курси было очень прохладным, но о мистере Кросби и его оллингтонской возлюбленной она больше им не напоминала. Александрина прощаться не вышла и вообще не разговаривала с врагиней после того вечера, когда сочла себя вынужденной уйти из гостиной.

– До свидания, – сказала графиня. – Так любезно с вашей стороны было приехать, и нам было чрезвычайно приятно вас повидать.

– Я очень вам признательна. До свидания, – учтиво ответила леди Джулия.

– Пожалуйста, кланяйтесь от меня брату. Жаль, что он нас не навестил. Надеюсь, он не пострадал от… быка.

И леди Джулия ушла.

– Какая я дура, что пригласила ее в дом, – сказала графиня до того, как дверь за гостьей затворилась.

– Истинная правда! – крикнула леди Джулия из коридора.

Наступила долгая тишина, затем раздались сдавленные смешки, потом хохот.

– Ах, маменька, что нам делать? – спросила леди Амелия.

– Делать! – повторила Маргаретта. – Зачем нам что-нибудь делать? Она в кои-то веки услышала о себе правду.

– Дорогая леди Дубелло, что вы будете о нас думать? – спросила графиня, поворачиваясь к другой гостье, которая тоже собиралась уезжать. – Видывал ли кто-нибудь прежде такую женщину?

– По-моему, она очень мила, – с улыбкой проговорила леди Дубелло.

– Тут я не совсем с вами согласна, – заметила леди Кландидлем. – Однако я думаю, она хотела как лучше. Она очень добра к ближним и все такое.

– Не уверена, – возразила Розина. – Я попросила ее пожертвовать на миссию по искоренению папизма на западе Ирландии, и она мне наотрез отказала.

– Если ты готова, дорогая, то идем, – сказал лорд Дубелло, входя в комнату.

На сей раз графиня дождалась, когда закроется дверь и стихнут шаги на лестнице, и лишь затем обратилась к леди Кландидлем:

– Вы заметили, что она с отъезда мистера Паллисера ни разу не подняла голову?

– Еще бы! – ответила леди Кландидлем. – А бедный Дубелло слеп как крот.

– Мы что-нибудь об этом услышим еще до следующего мая, – предрекла леди Де Курси, качая головой, – однако герцогиней Омниум ей не стать.

– Интересно, что ваша матушка скажет обо мне завтра, после моего отъезда, – заметила леди Кландидлем Маргаретте, когда они вместе шли по коридору.

– Она не скажет, что вы убежите с каким-нибудь джентльменом, – ответила Маргаретта.

– Во всяком случае с графом я точно не убегу, – сказала леди Кландидлем. – Ха-ха-ха! Мы не слишком милосердны, верно? А самое прекрасное, что это решительно ничего не значит.

Итак, гости мало-помалу разъехались, и семейство Де Курси осталось в тесном домашнем кругу. Это, надо полагать, было не лишено своих прелестей, учитывая сходность чувств между матерью и детьми, но и определенных изъянов, проистекающих, без сомнения, из графских телесных недугов.

– Твой отец, когда со мной говорит, наводит на меня такой страх, что я рта в ответ раскрыть не смею, – жаловалась супругу миссис Джордж.

– Будь с ним смелее. Ничего он тебе не сделает. Твои деньги принадлежат тебе, а если я когда-нибудь стану наследником, то не его заботами.

– Но он скрежещет на меня зубами!

– Что тебе с того, если он не кусается? На меня он тоже скрежещет, и пока я вынужден был просить у него денег, мне это не нравилось, а теперь я не обращаю внимания. Он как-то швырнул в меня книгой пэров, но промахнулся больше чем на ярд.

– Джордж, если он чем-нибудь в меня швырнет, я умру на месте.

Однако графине приходилось куда хуже, чем ее детям. Она вынуждена была видеться с мужем ежедневно и говорить много такого, чего он слышать не желал, а также обращаться к нему с множеством просьб, от которых он скрежетал зубами. Граф был из тех, кто желает непременно жить расточительно и тем не менее страдает из-за любой необходимости расстаться с деньгами. В свои лета он мог бы уже усвоить, что мясники, пекари, угольные и мучные торговцы не поставляют свой товар бесплатно, однако всегда как будто ждал, что именно сейчас они сделают исключение. Разумеется, он был в долгах и сильно погорел на операциях в Ньюмаркете и Бад-Хомбурге, однако у него по-прежнему были средства жить, не терзаясь каждую минуту, так что из-за денег он страдал более по складу характера, чем по необходимости. Жена так и не понимала, действительно он разорился или только так говорит. Она настолько привыкла к такому положению дел, что не позволяла финансовым заботам омрачать свое счастье. У нее всегда были еда, повар, новые бархатные платья и новые побрякушки, и она полагала, что будет получать это все и дальше, вот только ежедневные встречи с мужем ее доканывали. Она всячески старалась их избежать и предоставила бы домашним делам устраиваться самим, если бы только муж ей позволил. Однако он настаивал, чтобы жена ежедневно являлась в его гостиную, и графиня жаловалась любимой дочери Маргаретте, что эти полчаса скоро вгонят ее в гроб. «Порой я чувствую, – говорила она, – что сойду с ума, прежде чем он меня отпустит». И она корила себя, возможно безосновательно, что сама виновата. Прежде граф вечно был в отъезде, и она сетовала. Как многие женщины, она не понимала, что для нее лучше. Она сетовала, убеждая супруга посвящать больше времени домашнему очагу. Вероятно, граф заделался домоседом не столько из-за упреков жены, сколько из-за расстроенного здоровья, и все равно графиня с горьким сожалением оглядывалась на дни, когда страдала от одиночества, ревновала и постоянно жаловалась. «Ах, вот бы сэр Омикрон отправил его на немецкие воды!» – говорила она Маргаретте. Сэр Омикрон был знаменитый лондонский врач и, разумеется, мог бы прописать графу лечение за границей.

Впрочем, пока такого врачебного предписания не последовало, и, по всему, отец семейства намеревался провести зиму со своими домашними. Гости, как я уже сказал, разъехались, и когда однажды утром в двенадцать часов, через несколько дней после визита мистера Дейла в замок, графиня явилась к мужу, в доме оставались только члены семьи. Граф всегда завтракал один, а после завтрака обретал в сигаре и французском романе то утешение, какое еще мог почерпнуть из этих невинных удовольствий. Прискучив романом и пресытившись дымом, он посылал за женой. После ее ухода камердинер его одевал. «Ей приходится хуже, чем мне, – говорил камердинер другим слугам, – и мучается она куда больше. Я могу уволиться, а она нет».

– Лучше? Нет, мне не лучше, – ответил муж на вопрос жены. – Мне не станет лучше, пока у тебя этот повар.

– Но если мы от него откажемся, то где взять другого?

– Не мое дело искать поваров. Я не знаю, откуда их берут. Я думаю, скоро тебе придется вовсе отказаться от повара. Ты взяла еще двух слуг, а мне не сказала.

– У нас были гости. Не годится приглашать леди Дубелло, если некому будет ей прислуживать.

– Кто пригласил леди Дубелло? Не я.

– Дорогой, я уверена, что ее общество было тебе приятно.

– Леди Дубелло может катиться ко всем чертям!

Наступила пауза. Графине было ничуть не жаль леди Дубелло, и она мысленно ликовала, что благодаря ее милости о слугах на время забыли.

– Только посмотри на это письмо от Порлока, – сказал граф и сунул несчастной матери письмо от старшего сына, которого та любила больше всех своих детей, однако ей не разрешали видеться с ним у себя дома. – Порой мне думается, что худшего мерзавца я в жизни не видывал.

Графиня взяла письмо и прочла. Безусловно, не такое послание хочется отцу получить от сына, однако в неприятном содержимом был виноват по большей части родитель. Лорд Порлок извещал, что некоторые причитающиеся ему деньги не выплачены с необходимой пунктуальностью и что если он их не получит, то велит своему адвокату предпринять некоторые юридические шаги. Лорд Де Курси продал некие фамильные земли, которые не мог бы продать без согласия наследника, и обещал за это согласие выплачивать старшему сыну некий постоянный доход. Деньги эти он считал содержанием, которое платит от своих щедрот, однако лорд Порлок смотрел на них как на свои по закону. Письмо было написано совсем не в ласковых выражениях и начиналось так: «Лорд Порлок уведомляет лорда Де Курси…»

– Полагаю, деньги надо отправить, а иначе на что ему жить? – трепеща, проговорила графиня.

– Жить! – взревел граф. – И по-твоему, ему прилично писать отцу такое письмо!

– Все это очень печально, – ответила она.

– Я не знаю, откуда возьмутся деньги. А что до него, если он голодает, то поделом. Он позорит свое имя и семью. Судя по тому, что я о нем слышу, он долго не проживет.

– Ах, Де Курси, не говори так!

– А как мне говорить? Если я скажу, что он мое главное утешение, живет, как пристало дворянину, исключительно здоров для своих лет, что у него достойная жена и куча законных детей, ты поверишь? Женщины такие дуры. Никакие мои слова не сделают его хуже, чем он есть.

– Он может исправиться!

– Исправиться! Ему за сорок, и когда я его последний раз видел, он выглядел на шестьдесят. Вот. Можешь ответить на его письмо. Я не стану.

– А что насчет денег?

– Почему он не напишет про свои паршивые деньги Гейзби? Зачем беспокоит меня? У меня его денег нет. Спроси про них Гейзби. Я не стану себя этим утруждать.

Вновь наступило молчание, за время которого графиня сложила письмо и убрала в карман.

– Сколько Джордж намерен пробыть здесь с этой женщиной? – спросил граф.

– От нее никому никакого вреда, – взмолилась графиня.

– Когда я ее вижу, то всегда думаю, что сажусь за стол с собственной горничной. В жизни такой особы не видел! Как он ее терпит? Но ему ни до чего дела нет.

– В браке он очень остепенился.

– Остепенился!

– А в связи с ожидаемым событием ей лучше оставаться здесь. Если Порлок не женится…

– Так он решил навсегда здесь поселиться? Вот что я тебе скажу – я этого не потерплю. У него больше средств содержать дом для себя и жены, чем у меня. Так им и скажи. Я этого не потерплю!

Наступила еще одна короткая пауза.

– Ты слышала? – заорал граф.

– Да, конечно слышала. Я просто думала, ты не захочешь их выставлять, как раз когда ей близится время разрешиться.

– Я знаю, что это значит. Они никогда не съедут. Я такого не потерплю, и, если ты им этого не скажешь, скажу я.

Леди Де Курси пообещала сказать, думая, возможно, что графская манера речи будет неблагоприятна для той эпохи, в которую сейчас входила жизнь миссис Джордж.

– Известно ли тебе, – сказал он, переходя к новой теме, – что сюда к кому-то приезжал человек по фамилии Дейл?

Графиня признала, что ей это известно.

– Тогда почему ты скрыла это от меня?

И он заскрежетал зубами, что так не нравилось миссис Джордж.

– Это было совершенно не важно. Он приезжал к леди Джулии Де Гест.

– Да, но он приезжал насчет этого вашего Кросби.

– Полагаю, да.

– Зачем ты позволила девчонке так сглупить? Вот увидишь, он оставит ее на бобах.

– Нет, нет.

– Для чего ей вообще выходить за такого субъекта?

– Он джентльмен, и в свете о нем очень высокого мнения. Для нее, бедняжки, это совсем не плохо. В наши дни девушке трудно выйти замуж без денег.

– И потому они должны выходить за кого ни попадя. Насколько я вижу, этот даже хуже, чем у Амелии.

– Амелия сделала замечательную партию, дорогой.

– Если ты считаешь это хорошими партиями для своих дочерей, то я не считаю. На мой взгляд, это из рук вон плохие партии. Но дело твое. Я никогда в их дела не лез и сейчас не собираюсь.

– Я уверена, она будет счастлива. И она сердечно привязана к этому молодому человеку.

– Сердечно привязана! – Слова эти были произнесены в манере, наводящей на мысль, что его сиятельство мог бы блистать на сцене, избери он актерскую стезю. – Мне тошно, когда так говорят. Она хочет замуж и потому сваляла дурочку – тут я ничего поделать не могу, только запомни накрепко, я не потерплю никакой ерунды из-за другой девушки. Если он доставит мне неприятности, я его в порошок сотру! Когда свадьба?

– Речь шла о феврале.

– Я не потерплю никаких фанаберий и расходов. Решила выйти за клерка, вот пусть и женятся как клерки.

– Де Курси, его еще прежде назначат секретарем.

– Что это меняет? Секретарем? Кто такие, по-твоему, секретари? Голодранцы невесть откуда! Я не потерплю никаких фанаберий, слышишь?

Графиня ответила, что слышала, и вскоре сумела ускользнуть. На ее место заступил камердинер и час спустя очередной раз заметил другим слугам, что «старый черт» вконец осатанел.