Покуда кучер вез его в гостиничной коляске на станцию, Кросби невольно вспоминал другое утро, менее двух недель назад, когда уезжал из Оллингтона; и, думая об этом, знал, что он подлец. Александрина не вышла из дома его проводить, не следила взглядом за его удаляющейся фигурой. Поскольку выезжал он не рано, Александрина сидела с ним за завтраком, но за столом были и другие люди, а когда Кросби поднялся, она лишь ласково улыбнулась и подала ему руку. Уже условились, что он проведет Рождество в Курси, как должен был провести в Оллингтоне.

Леди Амелия из всего семейства выказывала ему больше всего расположения, и, возможно, лишь ее расположение и впрямь чего-то стоило. Она не отличалась особым умом или благородством чувств. В начале жизни она твердила всем, что отцовский титул и материнская знатность обязывают ее держаться своего круга, тем не менее в тридцать три вышла за отцовского поверенного при обстоятельствах, не то чтобы делающих ей честь. Однако долг жены и матери она исполняла упорно и целеустремленно и теперь, когда Александрина тоже собралась замуж за человека много ниже себя, готова была также исполнить долг сестры и свояченицы.

– Мы будем в городе в ноябре, и, разумеется, вы сразу придете к нам в гости. Альберт-вилла, Гамильтон-террас, Сент-Джонс-Вуд. Мы обедаем в семь, а по воскресеньям в два и всегда найдем для вас место за столом. Приходите обязательно и чувствуйте себя как дома. Надеюсь, вы с Мортимером отлично поладите.

– Не сомневаюсь, – ответил Кросби.

Однако не дружбы с Мортимером Гейзби он ждал от родства со знатным семейством Де Курси, а чего-то более значительного. Теперь, когда его надежды были близки к исполнению, Кросби сам не вполне понимал, в чем они состояли. Леди Де Курси определенно пообещала написать своему двоюродному брату, подсекретарю министерства по делам Индии, касательно места в управлении генерального комитета, однако, если задуматься, протекция подсекретаря министерства по делам Индии едва ли могла что-нибудь изменить. Фактически войдя в знатное семейство, Кросби не мог себе толком объяснить, на что именно рассчитывал. Когда-то ему думалось, что большое дело – иметь тещей графиню, теперь, даже еще не вступив в желанное родство, он говорил себе, что оно того не стоило.

И, сидя в поезде с газетой в руках, он снова и снова мысленно повторял, что поступил подло. Да, леди Джулия на лестнице замка Курси сказала чистую правду. Однако больше всего Кросби злился на себя, что поступил подло, ничего от этого и не выгадав и очень много проиграв. Сравнивая Лили и Александрину, он вновь и вновь признавал, что Лили была бы лучшей женой. Что до Александрины, Кросби знал мелкость ее натуры. Без сомнения, она будет ему верна и, возможно, будет в меру сил исполнять безрадостный долг жены и матери – превратится почти что во вторую леди Амелию Гейзби. Но стоит ли этот трофей того, чтобы гордиться своей победой? И стоит ли этот трофей его чудовищной подлости? Лили Дейл он любил и теперь говорил себе, что мог бы любить ее всю жизнь. А за что можно любить Александрину Де Курси?

Первые четыре или пять дней в замке, убеждая себя бросить Лили, Кросби пытался успокоить совесть мыслями о романтических героях. Он думал о Лотарио, Дон Жуане и Ловеласе и говорил себе, что таких героев всегда было множество. Их вовсе не осуждали, напротив, они были всеобщими баловнями. Отчего и ему не быть всеобщим баловнем? Дамы всегда любили донжуанов, да и среди мужчин донжуаны обычно пользовались популярностью. И затем он мысленно перечислял десяток современных Лотарио – про каждого из них знали, что он дурно обошелся с такой-то дамой, а такую-то свел в могилу, однако никому из них это не повредило. На войне и в любви все средства хороши, и мир готов прощать военные хитрости и в том, и в другом.

Однако теперь, когда дело было сделано, Кросби смотрел на него совершенно иначе. Внезапно образ Лотарио предстал ему в другом свете – и этот образ решительно не хотелось относить к себе. Он чувствовал, что не может написать Лили письмо, которое требовалось написать всенепременно. От безысходности мысли его почти обращались к самоубийству как к единственному средству избавления. Неделю назад он был счастливым человеком, у которого впереди все, чего можно желать. Теперь, без пяти минут графский зять, ждущий скорого повышения по службе, он был несчастнейшим и самым жалким из смертных!

Он переоделся в своей квартире на Маунт-стрит и поехал в клуб обедать. Сегодня по крайней мере можно ничего не делать. Письмо в Оллингтон, разумеется, надо написать как можно скорее, однако отправить его можно лишь со следующей вечерней почтой, а значит, нет необходимости садиться за него прямо сейчас. Идя по Пикадилли в сторону Сент-Джеймс-сквера, Кросби подумал, что стоит написать Лили короткую записку – написать так, будто помолвка в силе, но при этом ловко не упоминать помолвку, чтобы выгадать время. Затем ему пришло в голову, что можно телеграфировать Бернарду и сообщить тому все. Бернард, конечно, будет готов как-то отомстить за кузину, но такого рода мести Кросби не боялся. Леди Джулия сказала, что у Лили нет ни отца, ни брата, тем самым обвинив его в самом низком малодушии. «Лучше бы у нее был десяток братьев», – сказал он себе, сам толком не понимая, откуда взялось такое желание.

Был последний день октября, улицы Вест-Энда казались почти безлюдными. Отсюда Кросби заключил, что будет в клубе совершенно один, однако в ресторане увидел у камина своего старейшего и ближайшего друга. Фаулер Пратт первым привел его в «Себрайтс»; именно ему Кросби был обязан началом светской карьеры. С тех пор они тесно приятельствовали, хотя за Праттом всегда оставалось некоторое верховенство. Он был на несколько лет старше Кросби и на самом деле умнее, но при этом менее честолюбив, менее стремился блистать в свете и пользовался куда меньшей популярностью. У него было небольшое личное состояние, на которое он жил скромной жизнью закоренелого холостяка, безвредной и бесполезной. Первые лондонские годы Кросби проводил с другом все свободное время и привык во многом полагаться на его советы, однако в последнее время, приобретя некий собственный вес, предпочитал общество таких, как Дейл, – людей, которым не уступал ни умом, ни годами. Однако охлаждения между ним и Праттом не случилось, и сейчас они встретились очень сердечно.

– Я думал, вы в Барсетшире, – сказал Пратт.

– А я думал, вы в Швейцарии.

– Я вернулся из Швейцарии, – ответил Пратт.

– А я – из Барсетшира, – сказал Кросби.

И они вместе заказали обед.

– Так вы скоро женитесь? – спросил Пратт, когда официант унес сыр.

– Кто вам сказал?

– А вы женитесь? Если это правда, не важно, кто сказал.

– А если неправда?

– Я слышал с месяц назад, и об этом говорили как о деле совершенно решенном. И это же правда?

– Думаю, да, – медленно проговорил Кросби.

– Да что с вами, если вы говорите об этом в таком тоне? Поздравлять вас или нет? Мне говорили, что дама – кузина Дейла.

Кросби вместе со стулом развернулся к огню и ничего не ответил. Держа в руке стакан хереса и глядя на горящие угли, он думал, не лучше ли рассказать Пратту все. Никто не даст ему лучшего совета, и никто, насколько он знал друга, не станет меньше возмущаться такой историей. Пратт не романтизировал женщин и никогда не претендовал на особую возвышенность чувств.

– Идемте в курительную, и я все вам расскажу, – сказал Кросби.

В курительной никого, кроме них, не было, и Кросби смог поведать свою историю.

Он обнаружил, что это очень трудно – гораздо труднее, чем ему думалось.

– Я угодил в ужасный переплет, – начал он, затем рассказал, как влюбился в Лили, как она была мила («чересчур хороша для такого, как я»), как опрометчиво сделал ей предложение и получил согласие, а потом раскаялся. – Наверное, мне следовало сразу вам сказать, что я уже был наполовину помолвлен с леди Александриной Де Курси.

Читатель, впрочем, догадается, что слова о полупомолвке были чистейшей выдумкой.

– А теперь помолвлены с ней окончательно?

– Да.

– И должны сообщить мисс Дейл, что передумали?

– Я знаю, что вел себя очень дурно, – сказал Кросби.

– О да, – согласился его друг.

– Это один из тех случаев, когда запутываешься, не успев толком понять, что произошло.

– Ну, я не готов согласиться с такой оценкой. Можно позабавиться с девушкой, а потом не сделать ей предложения, хотя мне и такое не особо по нутру. Но, клянусь Богом, сделать предложение в сентябре, прожить месяц в семье на положении жениха, а в октябре преспокойно сделать предложение другой девушке, более знатной…

– Вы прекрасно знаете, что это здесь ни при чем.

– А выглядит именно так. И каким образом вы сообщите известия мисс Дейл?

– Не знаю, – в отчаянии проговорил Кросби.

– И вы твердо решили выбрать графскую дочь?

Мысль бросить вместо Лили Александрину до сих пор Кросби не приходила, и сейчас, задумавшись, он не видел, чтобы это было возможно.

– Да, – сказал он. – Я женюсь на леди Александрине – то есть если не решу совсем перерезать концы и себе горло в придачу.

– На вашем месте я бы, наверное, обрубил концы. Я бы такого не снес. Что вы собираетесь сказать дядюшке мисс Дейл?

– Мне плевать на ее дядюшку, – ответил Кросби. – Если бы он сейчас вошел в эту дверь, я бы рассказал ему все без…

В эту самую минуту один из клубных слуг открыл дверь курительной и, увидев Кросби в кресле у камина, подал ему визитную карточку. Кросби взял карточку и прочел: «Мистер Дейл, Оллингтон».

– Джентльмен ждет в комнате для посетителей, – сказал слуга.

Кросби на миг утратил дар речи. Только что он уверял, будто не страшится мистера Дейла, а сейчас этот джентльмен в клубе, хочет его видеть!

– Чья это? – спросил Пратт.

Кросби протянул ему карточку. Пратт присвистнул.

– Вы сказали джентльмену, что я здесь? – спросил Кросби.

– Я сказал, что вы вроде бы наверху, сэр.

– Джентльмен, без сомнения, подождет минуту, – сказал Пратт, и слуга вышел. – Послушайте, Кросби, вы должны решиться. Одна из девушек и все ее близкие будут всегда считать вас мерзавцем и, разумеется, постараются вас наказать, насколько это в их силах. Вы должны решить, которой из двух пожертвуете.

В глубине души Кросби был трусом. Мысль, что еще не поздно встретиться с мистером Дейлом по-дружески – или по крайне мере мирно, – была сильнее всех прежних доводов в пользу Лили. Он не боялся, что его побьют, но ему не хватало духу оказаться лицом к лицу с разгневанным стариком.

– На вашем месте, – сказал Пратт, – я бы к нему пока не спускался.

– Но что мне делать?

– Тихонько сбежать из клуба. Хотя, думаю, в таком случае вам придется бегать всю жизнь.

– Пратт, должен сказать, что я ждал от вас больше дружеского участия.

– Что я могу для вас сделать? Есть положения, в которых человеку невозможно помочь. Я прямо вам сказал, что вы поступили очень дурно, и не вижу, чем могу вам помочь.

– Не согласитесь ли вы пойти к нему?

– Безусловно, нет, если вы ждете, что я приму вашу сторону.

– Примите какую угодно сторону, только скажите ему правду.

– И в чем она состоит?

– Я был почти помолвлен с той, другой девушкой, и притом, подумав хорошенько, понял, что не гожусь в мужья мисс Дейл. Я знаю, что поступил дурно, но, Пратт, тысячи поступали так до меня.

– Могу лишь сказать, что не имел несчастья числить кого-либо из них своим другом.

– Вы хотите сказать, что отвернетесь от меня? – спросил Кросби.

– Я ничего такого не говорил. Я, безусловно, не стану вас защищать, поскольку не вижу оправданий вашему поступку. Если желаете, я поговорю с этим джентльменом и передам ему все, что вы попросите сказать.

Тут вернулся слуга с запиской для Кросби. Мистер Дейл, потребовав бумагу и конверт, отправил ему следующее послание: «Вы намерены ко мне спуститься? Вы в клубе, я знаю».

– Бога ради, спуститесь к нему, – взмолился Кросби. – Ему известно, что касательно его племянницы меня ввели в заблуждение – я думал, он даст за ней какие-нибудь деньги, а когда узнал, что у нее ничего нет…

– Право слово, Кросби, лучше бы вы нашли другого посланца.

– Ах, вы не понимаете, – выговорил Кросби в отчаянии. – Вы думаете, я сочинил довод про приданое сию минуту. Это не так. Он поймет. Мы всё это обсуждали раньше, и он знает, как сильно я был разочарован. Подождать вас здесь или вы зайдете ко мне на квартиру? Либо я могу пойти в «Бофорт» и подождать вас там.

Наконец решили, что Кросби отправится в другой клуб и там дождется Пратта с отчетом о встрече.

– Но прежде вы идите вниз, – сказал Кросби.

– Да, так будет лучше, – ответил Пратт. – Иначе вас могут увидеть. Мистер Дейл будет вас высматривать, и в клубе произойдет скандал.

Ироничная усмешка, которой сопровождались эти слова, взбесила Кросби даже в его нынешней агонии. Ему хотелось сказать другу, чтобы тот не трудился исполнять поручение, что он сам уладит свои дела. Однако стыд отнял у него душевные силы и всякую способность хорохориться. Он начинал понимать, что заслужил трепку, если не физическую, то моральную, и никогда больше не сможет гордо смотреть людям в лицо.

Пратт взял записку мистера Дейла и спустился в комнату для посетителей. Сквайр стоял так, чтобы видеть нижние ступени лестницы, по которой спустился бы Кросби, реши тот сбежать. В качестве первой меры предосторожности посол закрыл дверь, затем поклонился мистеру Дейлу и попросил того сесть.

– Я хотел видеть мистера Кросби, – возразил сквайр.

– У меня в руке ваша записка этому джентльмену, – ответил Пратт. – Он счел, что вам лучше будет поговорить со мной, и в данных обстоятельствах это, возможно, и впрямь лучше.

– Он такой трус, что не смеет со мной увидеться?

– Мистер Дейл, некоторые поступки любого сделают трусом. Мой друг Кросби, как я понимаю, достаточно храбр в обычном смысле слова, но он жестоко вас обидел.

– Так, значит, это правда?

– Да, мистер Дейл, боюсь, это правда.

– И вы называете его своим другом! Мистер… я не знаю вашего имени.

– Пратт. Фаулер Пратт. Я знаю Кросби четырнадцать лет – с его детства, и не в моих обыкновениях, мистер Дейл, отворачиваться от старого друга по какой бы то ни было причине.

– А если он совершил убийство?

– Даже если бы он совершил убийство.

– Если то, что я слышал, правда, этот человек хуже убийцы.

– Разумеется, мистер Дейл, я не могу знать, что вы слышали. Насколько я понимаю, мистер Кросби очень дурно поступил с вашей племянницей, мисс Дейл. Как я понял, он был с ней помолвлен или по крайней мере делал ей предложение.

– Предложение! Да дело было настолько решенным, что никто и не думал его таить. Вся округа знала! Клянусь честью, мистер Пратт, я до сих пор не могу этого понять. Если не ошибаюсь, двух недель не прошло с тех пор, как он покинул мой оллингтонский дом… двух недель не прошло. И утром его отъезда бедная девочка была с ним как его нареченная невеста. Меньше двух недель назад! А теперь я получаю письмо от старинной приятельницы, что он женится на дочери лорда Де Курси! Я немедленно поехал в Курси и узнал, что он отбыл в Лондон. Я последовал за ним сюда, и вы мне говорите, что известие верное.

– Боюсь, что так, мистер Дейл. Слишком верное.

– Не понимаю, совершенно не понимаю. Не могу поверить, что человек, недавно сидевший за моим столом, мог оказаться таким мерзавцем. Он с самого начала собирался ее обмануть?

– О нет, конечно нет. Насколько я знаю, леди Александрина – его старая приятельница, и у них вышла какая-то размолвка между влюбленными. В замке Курси они помирились, и вот итог.

– И это должно утешить мою бедную девочку?

– Вы, разумеется, поймете, что я не защищаю мистера Кросби. Вся история очень печальна – очень-очень печальна. В его оправдание могу лишь сказать, что он не первый так дурно поступил с дамой.

– Это он велел мне передать, да? И это я должен сказать племяннице? Тебя обманул негодяй. Ну и что? Ты не первая! Мистер Пратт, честное слово джентльмена, я этого не понимаю. Я долгое время жил вдали от света и потому, быть может, изумляюсь больше, чем следовало бы.

– Мистер Дейл, я вам сочувствую…

– Сочувствуете мне? Что будет с моей девочкой? И вы думаете, я позволю этой свадьбе произойти? Не расскажу Де Курси и свету в целом, что он за человек? Неужто он думает, я ему это спущу?

– Я не знаю, что он думает, и прошу лишь не вмешивать меня в это дело, как будто я соучастник в его преступлении.

– Вы передадите, что я желаю его видеть?

– Не думаю, что от этого будет какой-нибудь прок.

– Не важно, сэр. Вы передали мне его слова, соблаговолите ли вы передать ему мои?

– Вы имеете в виду немедленно… нынче вечером… сейчас?

– Да, немедленно… нынче вечером… сию минуту.

– Его здесь нет. Он покинул клуб, когда я пошел к вам.

– Так он не только мерзавец, но и трус.

На это утверждение мистер Фаулер Пратт только пожал плечами.

– Он не только мерзавец, но и трус. Будьте любезны передать вашему другу от меня, что он мерзавец и трус… и лжец, сэр.

– Коли так, мисс Дейл повезло от него избавиться.

– Таково ваше утешение, да? Для нынешних дней оно, возможно, годится очень хорошо, но я в молодости скорее сжег бы себе язык, чем высказался по такому делу в подобном тоне. До свидания, мистер Пратт. Пожалуйста, передайте вашему другу, что он от Дейлов не укроется, хотя, как вы намекнули, дамы этого семейства, несомненно, поймут, что он недостоин их общества.

И сквайр, взяв шляпу, покинул клуб.

– Я бы не сделал такого ради самой красивой, богатой и знатной женщины в истории, – сказал себе Пратт.