На следующее утро мистер Плантагенет Паллисер отбыл со своей политической миссией еще до завтрака – вернее, после того, как в одиночестве выпил принесенный ему кофе с булочками. Общий завтрак в замке Курси подавали в одиннадцать, и к этому часу мистер Паллисер уже беседовал с мэром Сильвербриджа.

– Мне надо уехать поездом в три сорок пять, – сказал мистер Паллисер. – Кто выступает после меня?

– Ну, я скажу несколько слов, а потом Гроуди. Он рассчитывает, что его выслушают. Гроуди всегда очень крепко стоит за его светлость, мистер Паллисер.

– Учтите, что мы должны быть на месте ровно в час. И распорядитесь, чтобы во дворе меня ждала двуколка – ехать на вокзал. Я не хочу уезжать и минутой раньше необходимого. Сам я буду говорить всего полтора часа. Нет, спасибо, я никогда не пью по утрам.

И здесь я могу сообщить, что мистер Паллисер действительно уехал поездом в 3:45, когда мистер Гроуди еще говорил свою речь. С избирателями надо вести себя уважительно, но время в наши дни настолько дефицитный товар, что уважение приходится скупо отмерять по четверти часа.

Тем временем в замке Курси дела шли безо всякой спешки. Ни графиня, ни леди Александрина к завтраку не вышли, однако никто не выказал удивления. К утренней трапезе в замке выходил кто хотел. Леди Джулия была мрачнее тучи, а Кросби сидел подле будущей свояченицы Маргаретты, которая уже держалась с ним по-родственному ласково. Когда он допил чай, она шепнула ему на ухо: «Мистер Кросби, если у вас найдется полчаса, маменька хотела бы видеть вас у себя в комнате». Кросби ответил, что будет счастлив зайти к графине; ему и впрямь было лестно, что его принимают как зятя. И все же он чувствовал, что попался и визит в личные покои графини окончательно скрепит его плен.

Тем не менее он отправился с улыбкой, легким шагом. Леди Маргаретта ввела его в комнату.

– Маменька, – сказала она, – я привела мистера Кросби. Александрина, я не знала, что ты здесь, иначе предупредила бы мистера Кросби.

Мать и дочь позавтракали вместе в графинином будуаре и теперь сидели в изысканном, тщательно продуманном дезабилье. Их чайные чашки были из тончайшего фарфора, чайник и сливочник, тоже чрезвычайно изящные, – из гравированного серебра. Остатки завтрака состояли из кусочков французской булочки, которым не позволили раскрошиться как попало, и бесконечно малых кружочков масла. Если дамы и впрямь ограничились столь легкой трапезой, как вроде бы указывали ее остатки, они, вероятно, собирались рано сесть за ланч. На самой графине был утренний капот узорчатого шелка, однако скромная Александрина сидела в простом пеньюаре белого муслина, завязанном розовой лентой. Волосы, которые она обычно носила уложенными, сейчас были рассыпаны по плечам, что, безусловно, добавляло ей женских чар. Когда Кросби вошел, графиня встала и протянула ему руку, Александрина лишь кивнула, не поднимаясь с места.

– Мне надо вас покинуть, – сказала Маргаретта, – иначе все заботы по дому лягут на Амелию.

– Александрина мне все рассказала, – проговорила графиня с самой обворожительной улыбкой, – и я дала ей мое согласие. Я и впрямь считаю, что вы прекрасно друг другу подходите.

– Я очень вам признателен, – ответил Кросби. – В одном я по крайней мере уверен – что мне Александрина подойдет как нельзя лучше.

– Да, я уверена, так и будет. Она добрая и разумная девушка.

– Пфа, маменька, мы можем обойтись без душеспасительных сентенций.

– Я сказала чистую правду, душенька. Не будь ты разумной и доброй, тебе не следовало бы так поступать. Будь ты ветреная и легкомысленная, думающая только о богатстве, ранге и всем подобном, тебе не следовало бы выходить замуж за человека без титула и состояния. Я уверена, мистер Кросби извинит меня за такие слова.

– Разумеется, я знаю, что не имел права о таком и мечтать.

– Что ж, не будем больше об этом, – сказала графиня.

– Да уж, – добавила Александрина. – Это чересчур смахивает на проповедь.

– Сядьте, мистер Кросби, – продолжала графиня, – и давайте немного побеседуем. Если хотите, Александрина сядет рядом с вами. Чепуха, Александрина! Если он попросит!

– Нет уж, маменька, я намерена оставаться на своем месте.

– Что ж, душенька, хорошо, оставайся. Она девушка своенравная, мистер Кросби. Вы это признаете, когда услышите, что она пересказала мне весь ваш вчерашний разговор.

Мистер Кросби немного покраснел, но промолчал.

– Александрина сообщила мне про молодую особу в Оллингтоне. Право, мистер Кросби, боюсь, вы поступили очень нехорошо.

– Я сделал глупость, леди Де Курси.

– Да, разумеется, я ничего худшего не имела в виду. Да, вы поступили глупо – бездумно забавлялись и, возможно, были слегка уязвлены тем, что некая дама не сдалась так быстро, как хотело ваше высочество. Что ж, вы понимаете, что это следует уладить как можно скорее. Я не хочу задавать неделикатных вопросов, но если у молодой особы и впрямь остались какие-то иллюзии, что это было всерьез, не считаете ли вы необходимым немедленно их развеять?

– Разумеется, маменька, он это сделает.

– Разумеется, вы это сделаете, и для Александрины будет большим утешением узнать, что вопрос улажен. Вы слышали, что́ леди Джулия говорит почти без передышки. Конечно, Александрину не заботит, что говорит старая дева вроде леди Джулии, однако для всех лучше, чтобы слухам положили конец. Если граф услышит, он может, знаете ли… – И графиня покачала головой, полагая это самым доходчивом способом намекнуть на возможные действия графа.

Кросби не находил в себе сил откровенно говорить с графиней о Лили, но пробормотал, что, конечно, сообщит мисс Дейл обо всем как можно скорее. Он не мог сказать, когда точно напишет и напишет ли ей или ее матери, но, безусловно, займется этим сразу по возвращении в город.

– Если так будет проще, я могу написать миссис Дейл, – сказала графиня.

Однако на такое мистер Кросби категорически не согласился.

Затем было сказано несколько слов про графа.

– Я все сообщу ему сегодня, – пообещала графиня, – и вы сможете зайти к нему завтра утром. Вряд ли он будет говорить очень много, и, возможно, он сочтет – вы не обидитесь на меня за такие слова, – что Александрина могла сделать партию получше. Однако не думаю, что он будет сильно возражать. Разумеется, предстоит обсудить брачный договор и так далее.

Затем графиня ушла, и Александрина на полчаса осталась с женихом. К концу этого получаса он отдал бы все на свете, чтобы вычеркнуть из жизни последние сутки. Однако надеяться было не на что. Кросби, без сомнения, мог бросить Лили Дейл, но он знал, что не может бросить леди Александрину Де Курси.

На следующее утро в двенадцать он имел разговор с ее отцом, и разговор этот был весьма неприятным. Кросби провели к графу. Великий пэр стоял на коврике у камина спиной к огню, засунув руки в карманы брюк.

– Так вы намерены жениться на моей дочери? – спросил он. – Я, как видите, не вполне здоров; я редко бываю вполне здоров.

Последние слова были ответом на вежливый вопрос о самочувствии. Кросби протянул графу руку с такой решительной настойчивостью, что будущий тесть в конце концов соблаговолил ее пожать.

– Если ваше сиятельство не возражает. По крайней мере, она разрешила мне обратиться к вам.

– У вас ведь, насколько я понимаю, нет состояния? У нее нет никакого; вам, конечно, это известно?

– У меня есть несколько тысяч фунтов, и, я полагаю, у нее столько же.

– Примерно столько, чтобы вам двоим не умереть с голоду. Меня это не заботит. Можете жениться на ней, если хотите, только имейте в виду, я глупостей не потерплю. Вчера утром ко мне приходила старуха из тех, что гостят в доме, и рассказывала про какую-то другую девицу, которую вы одурачили. Мне плевать, сколько раз вы проделывали такое раньше, но если вздумаете шутить такие шутки со мной, то сильно пожалеете.

На это Кросби ничего ответить не мог, но постарался убраться из комнаты как можно скорее.

– О тех крохах, что у вас есть, лучше поговорить с Гейзби, – сказал напоследок граф, после чего выбросил эту тему из головы, без сомнения воображая, что совершенно выполнил долг перед дочерью.

На следующий день Кросби предстояло уехать. В последний вечер, незадолго до обеда, его подстерегла леди Джулия, весь день расставлявшая ему ловушки.

– Мистер Кросби, – сказала она, – позвольте вас на одно слово. Это правда?

– Леди Джулия, – ответил он, – я решительно не понимаю, отчего вы допрашиваете меня о моих личных делах.

– Очень хорошо понимаете, сэр. Бедная молодая леди, у которой нет ни отца, ни брата, моя соседка, и ее друзья – мои друзья. Как старая женщина, я имею право за нее вступиться. Если это правда, мистер Кросби, то вы поступили как негодяй.

– Леди Джулия, я категорически отказываюсь обсуждать с вами этот вопрос.

– Я расскажу всем, какой вы негодяй, непременно расскажу. Негодяй и жалкий слабый глупец. Она была для вас слишком хороша.

Кросби поспешил вверх по лестнице, но леди Джулия, стоя на площадке, продолжала громко, чтобы отступающий враг не пропустил ни слова.

– Нам положительно надо избавиться от этой старухи, – сказала Маргаретте графиня, слышавшая весь разговор. – Она позорит себя и не дает житья никому в доме.

– Она сегодня утром ходила к папе.

– И ничего этим не добилась, – заявила графиня.

Назавтра Кросби вернулся в город, но еще до отъезда из замка он получил третье письмо от Лили Дейл. «Я надеялась, что сегодня утром почтальон принесет мне письмо, и огорчилась, когда ничего не пришло, – писала Лили. – Однако я знаю, что в Лондоне ты вновь станешь пай-мальчиком, поэтому не буду тебя бранить. Бранить тебя! Нет, я никогда не стану тебя бранить, хоть бы ты не писал месяц».

Он трижды отдал бы все, чем владел, чтобы стереть поездку в замок Курси из фактов своей прошлой жизни.