Мистер Кросби прожил в замке Курси неделю, не особо страдая оттого, что все знают о его помолвке. И Джордж Де Курси, и Джон Де Курси, каждый по-своему, старались поддеть его намеками на этот факт, однако их злопыхательства его не трогали. Графиня после нескольких слов в первый день практически не упоминала Лили и вполне готова была считать его поведение в Оллингтоне естественным для светского молодого человека. Его заманили в скучный сельский дом, и, разумеется, он забавлялся, как мог: стрелял куропаток и ухлестывал за барышней, вознаграждая себя за скучные часы в обществе сквайра. Быть может, с барышней он зашел чересчур далеко, но никто лучше графини не знал, как трудно молодому человеку соблюсти меру. Не ее дело его осуждать. Уж конечно, сама мисс Дейл виновата ничуть не меньше. Графиня сочувствовала любой девушке, чьи ожидания не сбылись, но если молодая особа пытается заарканить мужчину, который настолько выше ее круга, пусть пеняет на себя. В таких выражениях леди Де Курси обсуждала дело с дочерями, и те вполне соглашались, что мистер Кросби, безусловно, не женится на Лили Дейл. Опасения, что Александрина всю неделю будет изводить его нападками, оказались напрасны. Он обещал до отъезда из замка Курси разъяснить обстоятельства своего знакомства с Лили, и она намеревалась это объяснение стребовать, но до тех пор никак не выказывала обиды или холодности. И я должен с сожалением признать, что их дружба за эту неделю ничуть не охладилась.

– И когда вы расскажете мне, что обещали? – негромко спросила она как-то вечером.

Они стояли у окна в бильярдной, коротая неизбежные полчаса до того, как наступит время переодеваться к обеду. Кросби вернулся с охоты, Александрина – с верховой прогулки и все еще была в амазонке. Она знала, что высокая шляпа и наряд для верховой езды ей очень идут, поэтому ходила в них по дому, искусно подбирая шлейф. Уже смеркалось, но еще не стемнело, и свет в бильярдной не зажигали. Некоторое время они для вида лениво катали шары, но только для вида, затем Александрина сказала: «Даже Диана не могла бы играть в бильярд в амазонке» – и отложила кий. С тех пор они тихонько беседовали в эркере.

– А что я обещал? – спросил Кросби.

– Вы отлично знаете. Не то чтобы меня это особо занимало, только, разумеется, вы своим обещанием возбудили мое любопытство.

– Раз вас это не особо занимает, вы не откажетесь освободить меня от обещания.

– Насколько же это в вашем духе! И как лукавы мужчины! Вы купили мое молчание на неприятную тему обещанием будущей откровенности, а теперь говорите, что ничего мне не откроете.

– Вы сами сказали секунду назад, что вас это нисколько не занимает.

– И вновь лукавство! Вы прекрасно знаете, что я имела в виду. Помните ваши слова в день приезда? Разве после этого я не должна говорить, что ваша женитьба на той или иной барышне нисколько меня не занимает? И все же, как ваш друг…

– Как мой друг!

– Я хотела бы знать… Однако я не стану вымаливать откровенность, только скажу честно, что не считаю мужчиной того, кто сражается под ложным флагом.

– А я сражаюсь под ложным флагом?

– Да.

Леди Александрина вспыхнула, и Кросби, несмотря на тусклый вечерний свет, различил ее румянец.

– Да. Джентльмен, который приезжает в дом, сопровождаемый слухами о своей помолвке, и ведет себя так, будто ничего не произошло, сражается под ложным флагом. Разумеется, для меня самой это ничто, но это сражение под ложным флагом. А теперь, сэр, вы можете исполнить обещание, которое дали мне в день приезда, либо остаться обманщиком.

Надо сказать, что дама вела свою кампанию очень смело и довольно ловко. Через три-четыре дня Кросби должен был уехать; на то, чтобы одержать победу, оставались всего эти три-четыре дня. А если победу одержать не удастся, то лишь справедливо наказать Кросби за его двуличие, и Александрина намеревалась отомстить настолько, насколько в ее власти. Не то чтобы она замышляла какую-нибудь ужасную месть или имела намерение очень уж сильно злиться. Кросби ей нравился, и она думала, что нравится ему. Сильные чувства были ей незнакомы, однако она полагала, что замужество приятнее одиночества. Она не сомневалась, что Кросби дал слово Лили Дейл, но до того он почти что обещал жениться на ней самой. Игра честная, и она постарается выиграть, если сможет, а если не выиграет, то выкажет досаду, но выкажет ее мягко – будет презрительно отзываться о Лили в присутствии Кросби и за глаза говорить о нем мелкие гадости. Сильно дальше ее обида не зашла бы.

– А теперь, сэр, вы можете исполнить обещание, которое дали мне в день приезда, либо остаться обманщиком, – так она сказала и отвернулась от него к темному окну.

– Александрина!

– Да, сэр? Однако у вас нет права так со мной говорить. Вы знаете, что не имеете права называть меня по имени!

– Вы настаиваете на титуле?

– Все дамы требуют официального обращения от джентльменов, если те не наделены привилегией особой близости, на которую вы претендовать не можете. Полагаю, вы не называли мисс Дейл по имени, покуда вам этого не разрешили?

– Раньше вы позволяли мне так себя называть.

– Никогда! Раз или два, когда вы себе такое позволили, я не одернула вас, как следовало бы. Что ж, сэр, если вам нечего мне сказать, я вас оставлю. Должна сознаться, я не думала, что вы такой трус.

И она, подобрав шлейф амазонки и взяв с подоконника оставленный там хлыстик, собралась уйти.

– Погодите минутку, Александрина, – сказал Кросби. – Я несчастен, и вам не следует говорить слов, которые усугубляют мою печаль.

– Отчего же вы несчастны?

– Оттого, что… я скажу прямо сейчас, если могу быть уверен, что я говорю это вам, а не всему дому.

– Разумеется, я ничего не скажу другим. По-вашему, я не умею хранить тайн?

– Оттого, что я обещал жениться на одной, а люблю другую. Теперь я сказал вам все, и если вы еще раз повторите, что я сражаюсь под ложным флагом, я немедленно покину замок.

– Мистер Кросби!

– Теперь вы знаете все и можете понять, счастлив ли я. Кажется, вы сказали, что пора переодеваться к обеду, – идем?

И они без дальнейших слов разошлись по своим комнатам.

Кросби, оставшись один, опустился в кресло и попытался заставить себя думать о том, как быть дальше. Не следует полагать, будто признание вырвалось у него под влиянием минуты, исключительно от затруднительности положения. Атмосфера замка Де Курси действовала на него всю последнюю неделю. И каждое услышанное слово, каждое слово, которое он сам произнес, разрушало в нем все искреннее и доброе, усиливало все эгоистичное и фальшивое. За эту неделю Кросби десятки раз мысленно говорил, что не будет счастлив с Лили Дейл и не сделает ее счастливой. А затем он прибег к старой софистике, убеждая себя, что желаемый путь и есть правильный. Что лучше для Лили – если он ее бросит или если женится на ней вопреки велению сердца? А если он не любит ее по-настоящему, разве жениться на ней – не худшее преступление? Кросби укорял себя, что любви такой чистой девушки ему для счастья недостаточно. Однако то был факт, с которым он не находил силы спорить. Если бы можно было полным самопожертвованием сделать счастливой Лили, он не колебался бы и секунды. Но правильно ли жертвовать и ею, и собой?

Кросби обдумывал это все, пока почти не убедил себя, что его долг – разорвать помолвку с Лили. И еще он почти убедил себя, что женитьба на дочери рода Де Курси удовлетворит его честолюбие и поможет ему пробиться в жизни. Что леди Александрина ответит ему согласием, Кросби не сомневался – надо лишь, чтобы она простила ему помолвку с мисс Дейл. Он еще не знал, как легко женщина извиняет подобный грех, если в итоге победа достанется ей самой.

И еще одно обстоятельство укрепляло Кросби в нынешнем намерении, хотя должно было бы склонять в другую сторону. Он побоялся сразу жениться на Лили Дейл из-за своего малого дохода. Теперь появилась надежда, что доход этот значительно вырастет. Один из уполномоченных его комитета ушел на должность с еще более высокими полномочиями, и все знали, что вакансию займет нынешний секретарь правления. Тут сомнений не было. Однако кто станет новым секретарем? Кросби получил два или три письма, намекавшие, что его шансы заполучить это место довольно велики. В таком случае его доход вырос бы с семисот до тысячи двухсот фунтов, а сам он вознесся бы на недосягаемую высоту. Друг Кросби, нынешний секретарь, заверил его, что соперников не будет. Разве такая удача не убирала все нынешние препятствия к браку с Лили Дейл? Увы, Кросби смотрел на дело совершенно иначе! Не поможет ли ему графиня получить желанное кресло? И если ему уготованы все блага мира – должности секретаря, уполномоченного, председателя и так далее, – не лучше ли пробиваться наверх с помощью связей?

Таковы были мысли Кросби перед обедом. С приезда в замок Курси он дважды писал Лили Дейл. Его первое письмо читатель уже видел. Второе было написано примерно в том же тоне, хотя Лили смутно ощутила, что оно не так прекрасно, как первое. В выражениях любви недостатка не было, однако им недоставало сердечности. Что-то в них сквозило лицемерное, хотя формально они были безупречны. Редкий лжец умеет лгать с полной гладкостью и самоуверенностью истины, и Кросби еще не достиг в своих пороках такого совершенства. Он ничего не сказал Лили о надежде на продвижение по службе, но вновь упомянул о своей светской суетности – признал, что получает недостойное удовольствие от мишурного блеска замка Курси. На самом деле он мостил дорогу к тому, что почти решился сделать. И теперь, после разговора с леди Александриной, Кросби не мог не признать, что жребий брошен.

И в этом сознании была даже некоторая приятность. Вскоре после объяснения в Оллингтоне Кросби начал чувствовать, что собственной рукой перерезал себе горло. Покуда Лили была рядом, он верил, что сможет жить с перерезанным горлом, но, оставшись один, тут же вновь обвинял себя в самоубийстве. Таковы были его настроения в Оллингтоне, а за время в замке Курси они значительно укрепились. Однако он не убил себя до конца и теперь начал думать, что еще может спастись. Едва ли надо говорить, что торжества Кросби не чувствовал. Даже не будь на его пути существенных затруднений – дяди, кузена и матери, чей гнев ему придется снести, даже если бы перед его глазами не стояло бледное личико, более красноречивое в своем молчании, чем дядя, кузен и мать с любыми яростными упреками, – Кросби не был вполне бессердечен. Как сообщить обо всем девушке, которая так его любит – любит настолько, что, как он сам чувствовал, эта любовь, на счастье или на беду, определит всю ее будущую жизнь? «Я недостоин Лили и прямо ей это скажу», – говорил себе он. Сколько негодяев пытались успокоить совесть подобным лицемерным смирением? Однако сейчас, вставая с кресла, чтобы приступить к туалету, Кросби сознавал, что жребий брошен и он может говорить леди Александрине, что пожелает. «Другие проходили прежде через тот же огонь, – убеждал он себя, спускаясь по лестнице, – и вышли без ущерба». И Кросби стал припоминать всеми уважаемых людей, за которыми, по слухам, числился тот же грешок молодости.

В вестибюле он нагнал леди Джулию Де Гест и вынужден был открыть ей дверь в гостиную. Тут ему вспомнилось, что она прошла через бильярдную, когда они с леди Александриной стояли в эркере. Тогда он не придал этому значения, и сейчас, придерживая дверь, произнес какие-то ничего не значащие слова.

Однако леди Джулия была женщина в некотором смысле строгая и не лишенная известного мужества. Она не признавала Лили родственницей и тем не менее сочувствовала ей почти с любовью. Каждый день она упрямо пересказывала графине какие-нибудь эпизоды ухаживания Кросби и его помолвки с Лили Дейл, говоря о будущей свадьбе как о деле совершенно решенном. Такие речи она вела наедине с графиней и в присутствии Александрины, а также перед всеми гостьями замка. Впрочем, ответом ей были только недоверчивые улыбки. «Ах, леди Джулия! – ответила графиня наконец. – Я начинаю думать, что вы сами влюблены в мистера Кросби – вы лишь о нем и твердите. Можно подумать, барышням в ваших краях очень трудно найти себе мужей, если об успехе одной из них столько трубят». Леди Джулия на время умолкла, но заткнуть ей рот надолго было не так-то легко.

Когда Кросби вслед за ней вошел в гостиную, там собрались почти все обитатели замка и гости. Увидев перед собой толпу, леди Джулия обернулась и сказала громче, чем обычно требуют разговоры в гостиной:

– Мистер Кросби, получали ли вы в последнее время известия от нашей дорогой Лили Дейл?

При этом она глянула ему в лицо даже многозначительнее, чем, возможно, намеревалась. Все в комнате разом умолкли и посмотрели на вошедших.

Кросби попытался смело отбить нападение, однако его бросило в пот, а щеки вспыхнули румянцем.

– Я получил письмо из Оллингтона вчера. Полагаю, вы слышали о встрече вашего брата с быком?

– С быком! – повторила леди Джулия и тут же поняла, что ее обошли с фланга.

– Ах, леди Джулия, какая же вы чудачка! – воскликнула графиня.

– Так что там с быком? – спросил Досточтимый Джордж.

– Насколько я понял, графа сбили с ног посреди его собственного луга.

Александрина и прочие дамы заахали.

– Однако он не пострадал, – продолжал Кросби. – Молодой человек по фамилии Имс упал с неба и умчал графа на своей спине.

– Ха-ха-ха! – загремел лорд Де Курси, веселясь, что с его собратом приключился такой конфуз.

Леди Джулия сегодня тоже получила письмо из Гестуика и знала, что все обошлось благополучно. Однако она видела свое поражение.

– Надеюсь, его сиятельство не сильно пострадал, – чрезвычайно участливо заметил мистер Гейзби.

– Спасибо, мой брат вчера чувствовал себя вполне хорошо, – ответила леди Джулия.

И гости вернулись к своим разговорам, оставив ее на диване одну.

– Вы же это все выдумали, сэр? – спросила Александрина у Кросби.

– Не совсем. Я действительно получил сегодня утром письмо от моего друга Бернарда Дейла – племянника старой ведьмы. На лорда Де Геста и впрямь напал один из его быков. Жаль, я не мог сказать ей, что глупый старикан сломал себе шею.

– Фи, мистер Кросби!

– Для чего она все время лезет в мои дела?

– Однако я собиралась задать вам тот же вопрос, что и она, и от меня вы сказочкой про бычка не отделаетесь.

Впрочем, пока Александрина собиралась задать вопрос, объявили обед.

– Так это правда, что лорда Де Геста забодал бык? – спросил граф, как только дамы вышли.

Почти весь обед он молчал, если не считать нескольких слов на ухо леди Дубелло. Обычно граф не блистал разговорами в собственном доме, однако даже ему хотелось посмаковать новость, что лорда Де Геста подняли на рога.

– Только сбил с ног, насколько я понимаю, – ответил Кросби.

– Ха-ха-ха! – загремел граф, затем наполнил свой стакан и позволил соседу передать бутылку. Бедолага! В мире для него осталось не так уж много веселого.

– Не вижу, что тут смешного, – заметил Плантагенет Паллисер, сидевший по правую руку от графа, напротив лорда Дубелло.

– Не видите? – переспросил граф. – Ха-ха-ха!

– Хоть убейте, не вижу. Насколько я слышал, Де Гест – исключительно толковый фермер. И мне не смешно, что фермера забодали, даже если этот фермер вдобавок еще и аристократ. А вам? – И он повернулся к мистеру Гейзби, сидящему от него по другую руку.

Положение мистера Гейзби было затруднительным. Граф – мало что граф, но еще и его тесть. Мистер Плантагенет Паллисер – наследник герцогского титула. Посему мистер Гейзби только широко улыбнулся и ничего не ответил. Мистер Паллисер не стал продолжать разговор, и шутка сошла на нет.

Мистер Плантагенет Паллисер был наследником герцога Омниума – наследником и титула, и огромнейшего состояния, – а значит, человеком значительным. Он заседал в палате общин и в свои двадцать пять еще оставался холостяком. Мистер Паллисер не охотился, не держал яхту и как-то обмолвился, что ни разу в жизни не бывал на скачках. Одевался он очень скромно, никогда не меняя цвет и покрой платья, в обществе держался тихо, сдержанно и по большей части молчал. Он был высок, худощав, недурен собой – и больше о его наружности нельзя было сказать решительно ничего, за тем исключением, что каждый с первого взгляда видел в нем джентльмена. С дядей-герцогом он поддерживал хорошие отношения – то есть они никогда не ссорились. Герцог платил ему очень щедрое содержание, однако дядя с племянником расходились во вкусах и виделись редко. Раз в год мистер Паллисер два или три дня гостил у герцога в его поместье и два-три раза обедал с ним во время лондонского сезона. Мистер Паллисер заседал в парламенте от герцогского карманного округа, однако с самого начала дал понять, что в политике будет совершенно независим. Таким образом, герцог и его наследник являли миру образец счастливой семьи. «Не то что граф и лорд Порлок!» – говаривали жители Западного Барсетшира. Ибо оба поместья, герцогское и графское, располагались в этих краях.

Мистера Паллисера знали главным образом как многообещающего политика. Мы можем сказать, что ему были доступны любые удовольствия жизни. Он обладал богатством, положением, властью и безусловной гарантией высочайшего титула среди самой, быть может, блистательной аристократии мира. Его обхаживали все, кому удавалось к нему подобраться. Не будет особым преувеличением сказать, что он мог выбрать себе невесту из лучших и самых красивых англичанок. Если бы он покупал скаковых лошадей и спускал на ипподроме тысячи фунтов, дядя бы только радовался. Он мог бы стать распорядителем охоты или настреливать в день гекатомбы птиц. Однако ничем этим мистер Паллисер не занимался. Он избрал политику и трудился на этом поприще с упорством, которое обогатило бы его в любой профессии. Он просиживал в комитетах до середины августа, редко пропускал важные дебаты и никогда – важные голосования. Хотя выступал мистер Паллисер редко, он всегда готов был выступить, если того требовала его задача. Никто не считал его гением, мало кто думал даже, что он может стать выдающимся оратором или великим государственным мужем. Говорили тем не менее, что он идет в гору, и старый Нестор кабинета министров смотрел на него как на человека, который может со временем стать их младшим собратом. До сих пор мистер Паллисер отклонял все предлагаемые ему незначительные должности, терпеливо выжидая время; он еще не впрягся в ярмо той или иной партии, хотя во всем, безусловно, держался либерального направления. Читал он много и не просто что подвернется под руку, а тщательно прорабатывая огромную массу книг по мировой истории – собирая копилку фактов, хотя, возможно, не приобретая способности использовать эти факты иначе, чем в качестве прецедентов. Еще он прилежно изучал языки, и не без успеха, если считать успехом сносное понимание. Это был узколобый, кропотливый, порядочный человек, готовый посвятить всю молодость трудам, чтобы в старости ему позволили заседать среди советников королевства.

До сих пор молва не связывала его имя ни с одной женщиной, однако в последнее время многие отмечали, что его часто видят в одном помещении с леди Дубелло. Больше никаких поводов для пересудов они не давали, но, если вспомнить, как мало оба были склонны к выражению чувств, даже это казалось достойным упоминания. Мистер Паллисер, безусловно, иногда разговаривал с ней почти заинтересованно, а леди Дубелло, заметив его, поднимала голову с некоторым оживлением и смотрела так, будто на нем и впрямь стоит задержать взгляд. Никто не умел воспользоваться подобными намеками лучше леди Де Курси. Многие, узнав, что мистер Паллисер будет в замке, дивились, как ей удалось его заманить. Другие так же удивлялись, что она сумела зазвать к себе леди Дубелло. Однако, как только стало известно, что эти двое будут в Курси вместе, все знакомые графини признали, что она чрезвычайно умна. Залучить мистера Паллисера или леди Дубелло само по себе было бы победой, но залучить обоих, дав каждому понять, что другой будет здесь, – вот истинный триумф! В случае леди Дубелло, впрочем, сделка оказалась не совсем честной, поскольку мистер Паллисер приехал в замок всего лишь на две ночи и день, причем весь этот день провел за изучением парламентских протоколов. Что до леди Де Курси, ей было все равно, чему он посвящает свое время – протоколам или леди Дубелло. Мистер Паллисер посетил замок Курси, и ни друзья, ни враги не смогут опровергнуть этот факт.

Сегодня был его второй вечер в замке, а поскольку он обещал на следующий день в час встретиться со своими сильвербриджскими избирателями, дабы разъяснить им свое поведение и мировую политику в целом, и оттуда в Курси возвращаться не собирался, времени у леди Дубелло было в запасе совсем немного. Никто, впрочем, не сказал бы, что она стремится единолично завладеть вниманием мистера Паллисера. Когда он вошел в гостиную, она сидела одна на большом низком стуле без подлокотников, позволявшем расправить ее платье на всю ширину, но с выгнутой спинкой, чтобы удобно опереться. С тех пор как дамы покинули столовую, она сказала от силы три слова, однако ничуть не тяготилась скукой. Леди Джулия вновь одолевала графиню рассказом про Лили Дейл и мистера Кросби, и Александрина почти в ярости отошла в противоположный конец комнаты, не скрывая, что ее это задевает.

– Хоть бы они скорее поженились и покончили с этим, – сказала графиня, – и мы больше о них не слышали.

Все это леди Дубелло слушала с некоторым интересом. Она запоминала подобные высказывания, усваивая отсюда, кто есть кто, и соответственно меняла свое поведение. По-своему эта молодая дама каждую минуту проделывала большую работу, даже если выглядела праздной. Так она сидела, не открывая рта, разве что отвечала коротко на какую-нибудь лесть окружающих. Когда отворилась дверь и вошел мистер Паллисер, леди Дубелло подняла голову, и лицо ее осветилось еле заметным удовольствием. Однако она не сделала попытки с ним заговорить, а когда он подошел к столу, взял книгу и простоял с ней четверть часа, дама не выказала и не ощутила нетерпения. После этого вошел лорд Дубелло и встал у стола безо всякой книги. И по-прежнему леди Дубелло не чувствовала нетерпения.

Плантагенет Паллисер пролистал книжечку и, вероятно, узнал что-то новое. Затем он положил ее, отпил чаю и заметил леди Де Курси, что, если он не ошибается, Сильвербридж всего в двенадцати милях отсюда.

– Я бы хотела, чтобы он был в ста двадцати милях, – сказала графиня.

– Тогда мне пришлось бы выехать сегодня вечером, – возразил мистер Паллисер.

– Коли так, лучше бы он был в тысяче двухстах милях, – сказала леди Де Курси.

– В таком случае я вообще не мог бы приехать, – ответил мистер Паллисер. Он не хотел обидеть хозяйку, просто констатировал факт.

– Нынешние молодые люди такие невежи, – пожаловалась графиня своей дочери Маргаретте.

Мистер Паллисер пробыл в комнате почти час, прежде чем оказался подле леди Дубелло; подле нее, причем больше никого очень близко к ним не было.

– Я не рассчитывал застать вас здесь, – сказал он.

– А я – вас, – ответила она.

– Хотя, если подумать, мы оба близко к нашим домам.

– Мой отсюда далеко.

– Я о Пламстеде, доме вашего отца.

– Ах да, когда-то это был мой дом.

– Мне бы хотелось показать вам дом моего дяди. Замок очень хорош, и там есть замечательные картины.

– Мне об этом говорили.

– Вы надолго здесь?

– О нет. Послезавтра я уеду в Чешир. Лорд Дубелло всегда едет туда в начале охотничьего сезона.

– Ах да, конечно. Какой же он счастливец! Все его время принадлежит ему. Избиратели, полагаю, никогда его не тревожат?

– Да, насколько я знаю, особо не тревожат.

После этого мистер Паллисер снова отошел, и леди Дубелло провела остаток вечера в молчании. Надо надеяться, десять минут задушевного разговора искупили для них все неудобства визита в замок Курси.

Однако то, что нам кажется невинным, строгие моралисты в доме расценили совершенно иначе.

– Клянусь Богом! – сказал Досточтимый Джордж своему кузену мистеру Грешему. – Интересно, как Дубелло это нравится.

– По-моему, Дубелло смотрит на это сквозь пальцы.

– Некоторые мужчины на все смотрят сквозь пальцы, – сказал Джордж, который со времени собственной женитьбы привык ужасаться подобным безобразиям.

– Она начинает немного показывать свою натуру, – сказала леди Кландидлем леди Де Курси, когда эти пожилые дамы оказались рядышком у камина в какой-то малой гостиной. – В тихом омуте известно что водится.

– Не удивлюсь, если она с ним сбежит, – сказала леди Де Курси.

– Он никогда не сделает такой глупости, – возразила леди Кландидлем.

– По-моему, мужчины способны на любую глупость, – заметила леди Де Курси. – Но разумеется, если так, все кончится ничем. Уж я точно знаю человека, который не огорчится. Если кому надоела жена, так это лорду Дубелло.

Однако в этом, как и почти во всем остальном, злобная старуха возводила на других напраслину. Лорд Дубелло по-прежнему гордился женой и любил ее настолько, насколько может любить мужчина, чья любовь целиком зависит от гордости.

Ничего опасного в разговоре мистера Паллисера и леди Дубелло не было, однако я не могу сказать того же о беседе, которая шла в эту минуту между Кросби и леди Александриной. Как я уже упоминал, когда леди Джулия начала свою очередную атаку в защиту бедной Лили, леди Александрина почти в бешенстве отошла на другой конец комнаты и за весь вечер так и не присоединилась к общему кружку. В замке Курси было две большие гостиные, соединенные комнаткой, которая могла бы называться коридором, не будь в ней двух больших окон от самого пола, ковра, как в гостиных, и отдельного камина. Сюда удалилась леди Александрина, и здесь к ней вскоре присоединилась замужняя сестра Амелия.

– Эта женщина выводит меня из себя, – сказала Александрина.

Они стояли рядом у камина.

– Однако, дорогая, ты не должна показывать, что такие разговоры тебя задевают.

– Легко тебе говорить, Амелия.

– Главный вопрос, дорогая: что намеревается делать мистер Кросби?

– Откуда я знаю?

– Если не знаешь, безопаснее считать, что он женится на той девушке, и в таком случае…

– Что в таком случае? Не строй из себя еще одну леди Джулию! Какое мне дело до той девушки?

– Полагаю, девушка тебя не заботит, и если ты настолько же равнодушна к мистеру Кросби, то и говорить не о чем. Только в таком случае, Александрина…

– Что в таком случае?

– Ты знаешь, я не хочу читать тебе моралей. Ты не можешь просто сказать мне, нравится ли он тебе по-настоящему? Мы с тобой всегда были добрыми подругами.

И замужняя сестра ласково обняла за талию сестру, желающую выйти замуж.

– Он мне вполне нравится.

– И он с тобой как-нибудь объяснялся?

– В некотором роде да. Тсс, вот и он!

И Кросби, выйдя из большой комнаты, присоединился к сестрам у камина.

– Мы сбежали от злого языка леди Джулии, – сказала старшая.

– В жизни не встречал такой женщины, – заметил Кросби.

– Вряд ли таких много, – согласилась Александрина.

Минуту или две они стояли в молчании. Леди Амелия Гейзби раздумывала, должна ли уйти и оставить их вдвоем. Если мистер Кросби намерен жениться на ее сестре, то, безусловно, надо предоставить ему случай выразить такое желание. Однако если Александрина лишь напрасно позорится, то разумней остаться. «Полагаю, она хочет, чтобы я ушла», – сказала себе леди Амелия и, следуя правилу, которым все мы должны руководствоваться в отношениях с ближними, присоединилась к гостям.

– Вы не пройдете со мной в другую комнату? – спросил Кросби.

– Мне кажется, нам и здесь хорошо, – ответила Александрина.

– Однако я хочу с вами поговорить… о важном.

– А здесь вы говорить не можете?

– Не могу. Люди будут ходить туда-сюда.

Леди Александрина ничего больше не сказала, но вышла впереди него в соседнюю большую комнату. Здесь тоже горел свет и сидели человека четыре. Леди Розина в уголке с отдельной свечой читала трактат о конце света. Ее брат Джон спал в кресле, а молодой человек и дама играли в шахматы. Впрочем, места было довольно, чтобы Кросби и Александрина могли разместиться подальше от остальных.

– Итак, мистер Кросби, что вы хотите мне сказать? Однако прежде я, как и обещала, намереваюсь повторить вопрос леди Джулии: когда вы последний раз получали известия от мисс Лили Дейл?

– Жестоко задавать такой вопрос после того, что я уже вам сказал. Вы знаете, что я обещал мисс Дейл жениться на ней.

– Прекрасно, сэр. Я не понимаю, зачем уводить меня сюда, чтобы сказать нечто настолько общеизвестное. С таким глашатаем, как леди Джулия, в этом нет ни малейшей надобности.

– Если вы можете ответить мне лишь в таком тоне, я немедленно умолкну. Говоря вам о моей помолвке, я сказал также, что мое сердце принадлежит другой. Ошибаюсь ли я, полагая, что вы знаете, о ком речь?

– Я не умею читать мысли, мистер Кросби, и не изучала вас так пристально, как ваша приятельница леди Джулия.

– Я люблю вас. Уверен, я мог бы этого не говорить.

– Разумеется, учитывая, что вы помолвлены с мисс Дейл.

– Да, помолвлен, и признаю, что повел себя глупо – хуже, чем глупо, если вы предпочтете сказать так. Вы не можете осуждать меня сильнее, чем я осуждаю себя сам. И все же одно решение я принял. Я не женюсь без любви.

Ах, если бы Лили слышала эти его слова!

– Мисс Дейл заслуживает любых возможных похвал, но я убежден, что не сделаю ее счастливой.

– Отчего вы не подумали об этом до того, как сделать ей предложение? – спросила Александрина, однако в ее тоне не было суровости.

– Должен был подумать, но не вам строго меня осуждать. Будь вы, во время наших последних лондонских встреч, будь вы менее…

– Менее какой?

– Менее непреклонной, – сказал Кросби. – Всего этого, возможно, удалось бы избежать.

Леди Александрина не помнила, чтобы она была непреклонной, однако спорить не стала.

– О да, конечно, это моя вина.

– Я приехал в Оллингтон несчастным и угодил в эту неприятность. Теперь я рассказал вам все. Для меня невозможно жениться на мисс Дейл. Это было бы бесчестно, поскольку мое сердце принадлежит другой. Я сказал вам, кто эта другая. Есть ли у меня надежда на ответ?

– Ответ на что?

– Александрина, станете ли вы моей женой?

Если ее целью было добиться от него прямого предложения руки и сердца, то эта цель, безусловно, была достигнута. И Александрина не боялась, что Кросби поступит с ней, как с Лили Дейл. Она знала свое положение и верила в себя и свою мать. Если сейчас она примет его предложение, то в должный срок станет его женой – что бы ни говорили мисс Дейл и все ее родственники. Тут у нее опасений не было. И все же она не сказала «да» в ту же минуту. Женская натура не давала ей сразу принять желанный трофей.

– Мистер Кросби, как давно вы задавали этот вопрос мисс Дейл?

– Александрина, я рассказал вам все – как обещал. Если вы хотите меня за это наказать…

– И я могу спросить еще об одном. Как скоро вы зададите тот же вопрос какой-нибудь другой девушке?

Кросби повернулся, как будто собрался уйти в гневе, но, пройдя полпути до двери, вернулся.

– Клянусь Богом! – воскликнул он довольно грубо. – Я получу ответ. Уж вам-то меня упрекнуть не в чем. Все, что я сделал дурного, я сделал из-за вас или ради вас. Вы слышали мое предложение. Намерены ли вы его принять?

– Вы меня напугали. Даже кошелек или жизнь нельзя было потребовать более властно.

– Во всяком случае, с большей решимостью получить искомое.

– А если я отклоню предложенную честь?

– Я назову вас самой ветреной из женщин.

– А если приму?

– Я поклянусь, что вы лучшая, самая дорогая, самая прекрасная из всех.

– Я, безусловно, предпочту ваше доброе мнение дурному, – сказала леди Александрина.

И на этом оба поняли, что дело решено. Впоследствии, если ей приходилось упомянуть Лили, Александрина всегда называла ее «бедная мисс Дейл», однако никогда больше не упрекала будущего мужа за его маленькое приключение.

– Сегодня вечером я скажу маменьке, – пообещала она жениху, прощаясь с ним в укромном уголке, где они некоторое время просидели вместе.

Когда они выходили оттуда, леди Джулия внимательно провожала их взглядом, но теперь Александрине было все равно, что скажет леди Джулия.

– Джордж, я не понимаю про мистера Паллисера. Он же станет герцогом. Разве он не должен быть сейчас лордом? – Такой вопрос задала мужу миссис Джордж Де Курси, когда они остались наедине в супружеской спальне.

– Да, он станет герцогом Омниумом, когда умрет старикан. Я в жизни не видел такого скучного малого. Впрочем, о собственности он будет печься чертовски хорошо.

– Но, Джордж, объясни мне. Так стыдно не понимать, и я боюсь открыть рот, чтобы не сказать глупость.

– Тогда держи рот на замке, дорогая. Со временем ты все это узнаешь, и никто не обратит внимания, что ты молчишь.

– Да, но, Джордж, мне не нравится молчать весь вечер. Если мне нельзя ни о чем говорить, я бы лучше полежала здесь с книгой.

– Посмотри на леди Дубелло. Она не рвется все время говорить.

– Мы с ней очень разные. Но объясни мне, кто такой мистер Паллисер?

– Герцогский племянник. Будь он герцогским сыном, он был бы маркизом Сильвербриджским.

– А пока дядя не умрет, он будет простым мистером?

– Да, самым простым мистером.

– Бедняга. Но, Джордж, если у меня родится ребенок, и это будет мальчик, и если…

– Чепуха это все; вот родится, тогда и поговорим. Я собираюсь спать.