Лили нашла послание своего милого идеальным. Она не знала точно, сколько идет корреспонденция из Курси в Оллингтон, поэтому не очень горько разочаровалась, когда письмо не пришло в первый же день. Впрочем, утром она сходила на почту – убедиться, что письмо не осталось там.

– Да что вы, мисс, их все доставили, вы же знаете, – сказала почтмейстерша миссис Крамп.

– Но я подумала, одно могли забыть.

– Почтальон Джон был у вас сегодня, отнес газету вашей матушке. Я не могу доставлять людям письма, если им не пишут.

– Но иногда же они остаются на почте, миссис Крамп. Он не пошел бы с одним письмом, если бы ничего больше на нашу улицу не было.

– Пошел бы. Я бы ни за что не позволила ему оставить здесь даже газету, не то что письмо. Незачем вам ходить сюда за письмами, мисс Лили. Если он вам не пишет, я не могу его заставить.

И бедная Лили ушла домой огорченная.

Однако на следующий день письмо пришло, и все вновь стало хорошо. Оно не показалось Лили чересчур коротким или недостаточно нежным. Прочитав, что Кросби уехал раньше времени, чтобы избежать мучительного расставания, она улыбнулась, погладила бумагу и возликовала, что все-таки сделала по-своему. И она поцеловала строчку, в которой Кросби писал, что счастлив был провести с ней последние мгновения. Словам, что в Оллингтоне ему было лучше, чем в Курси, она поверила безусловно и очень им обрадовалась. Когда он обвинил себя в приверженности свету, она извинила его, сказав себе, что в этом отношении он почти так же безупречен, как в остальных. Разумеется, человек, живущий в Лондоне и вынужденный добывать себе хлеб в светской суете, не таков, как деревенская девушка, но разве то, что он полюбил такую девушку и выбрал ее себе в жены, не самое верное свидетельство, что свет его не поработил? «Мое сердце на оллингтонских лужайках», – написал Кросби, и Лили, прочитав эти слова, вновь поцеловала листок.

Для ее глаз, для ее слуха, для ее сердца письмо было прекрасно. Наверное, нет в мире счастья более того, что чувствует девушка, когда получает любовное письмо, зная, что ей нечего стыдиться, – письмо, которое можно распечатать при отце и матери лишь с легкой краской законного смущения. А из всех любовных писем первое – самое сладостное! Любой оборот изучается пристально и читается самым благоприятным образом. Каждая фраза, которая очень скоро станет не более чем привычным оборотом, сейчас наделяется глубочайшим смыслом. Кросби закончил словами: «Да благословит тебя Бог». «И тебя», – прошептала Лили, прижимая листок к груди.

– Он пишет что-нибудь особенное? – спросила миссис Дейл.

– Да, маменька, тут все особенное.

– Но ничего для всеобщего сведения.

– Он передает тебе и Белл свою любовь.

– Мы очень ему признательны.

– И правильно. Еще он пишет, что, проезжая через Барчестер, пошел в церковь и что там служил дедушка леди Дубелло. Когда он приехал в замок Курси, леди Дубелло была там.

– Какое удивительное совпадение! – воскликнула миссис Дейл.

– Больше я тебе ни слова из письма не скажу, – проговорила Лили, сложила листок и убрала в карман. Однако в спальне она тут же достала его снова и перечла раз пять.

Это заняло все ее утро – это и очень искусное рукоделие, предназначенное в подарок мистеру Кросби. И тем не менее работы у нее было очень много, – во всяком случае, она намеревалась трудиться не покладая рук. Лили хотела, выйдя замуж, привезти в новый дом все необходимое, созданное ее рачительным усердием. Она объявила, что желает делать что-нибудь для будущего мужа, и не собиралась это откладывать. И она не позволила своим добрым намерениям испариться. Очень скоро Лили окружила себя задачами куда более трудными, чем вышивание домашних туфель, к которому приступила сразу после отъезда жениха. Миссис Дейл и Белл – хотя и посмеивались над ней ласково – трудились вместе с Лили, подолгу просиживая за шитьем, чтобы дом Кросби, когда их ангел вступит туда в качестве жены, не был лишен нужных вещей.

Однако на письмо совершенно необходимо было ответить. Великим грехом в глазах Лили было бы допустить, чтобы сегодняшняя почта ушла без ее письма в замок Курси, – и она не испытывала ни малейшего искушения ему поддаться. Так восхитительно было сесть за столик перед аккуратным письменным прибором, сознавая, что она берется за письмо, в котором ей и впрямь есть что сказать. До сих пор переписка Лили была малоинтересна. С матерью и сестрой она почти не расставалась, а друзьям ей обычно нечего было сказать по почте. Что занимательного могла Лили сообщить в Гестуик Мэри Имс? Когда она писала Джону Имсу и, обращаясь к нему «Дорогой Джон», сообщала, что маменька будет рада увидеть его за чаем в такой-то час, то придавала этому очень мало значения, хотя для адресата каждая такая записка становилась драгоценным сокровищем.

Теперь все было иначе. Глядя на слова «Дражайший Адольфус», Лили поразилась их значимости. «А четыре месяца назад я даже не слышала о нем», – сказала она себе почти в благоговейном страхе. Теперь же он ближе ей, чем даже сестра и мать! Лили припоминала, как смеялась над ним за глаза и называла его светским львом в тот день, когда он впервые заглянул в Малый дом, и как все равно безо всякой задней мысли старалась прихорошиться, идя на прогулку с этим лондонским чужаком. А нынче он не чужак, а самый родной ей человек.

Лили отложила перо, чтобы обо всем этом подумать – далеко не в первый раз, – затем торопливо продолжила писать, как будто боялась, что не успеет закончить к приходу почтальона. «Дражайший Адольфус, незачем говорить, как счастлива я была, когда сегодня утром принесли твое письмо». Однако я не стану приводить ее послание целиком. В жизни Лили не было происшествий, хотя бы таких, как встреча мистера Кросби с мистером Хардингом. Она не видела леди Дубелло, не беседовала с леди Александриной, о которой могла бы отозваться с похвалой. Имени Джона Имса она не упоминала, зная, что мистер Кросби его не жалует, да ей нечего было бы написать о Джоне Имсе, кроме уже сказанного. Он и впрямь обещал заглянуть в Оллингтон, однако к тому времени, когда Лили села за первое письмо Кросби, его визит еще не состоялся. Это было милое, честное письмо, полное заверений в вечной любви и безграничном доверии, с легкими шуточками по поводу великосветских особ в замке Курси; заканчивалось оно обещанием, что Лили будет счастлива и довольна, если сможет регулярно получать от милого письма и жить надеждой увидеться с ним на Рождество.

– Миссис Крамп, я ведь успела? – спросила она, входя на почту.

– Конечно. С запасом в полчаса. Почтальон еще не вышел из трактира. Опустите письмо в ящик, хорошо?

– А его там не забудут?

– Забудут? Вы когда-нибудь про такое слыхали? Если боитесь опускать его в ящик, забирайте его с собой, вот и все, мисс Лили.

И почтмейстерша вернулась к корыту со стиркой. Нрав у нее был сварливый, но, возможно, ее можно извинить. К ней являлись с личным визитом чуть ли не из-за каждого отправляемого письма, и за все хлопоты, как сама миссис Крамп с обидой говорила приятельницам, она получала «два пенса и фартинг в день – больше обуви стопчешь». Поскольку миссис Крамп никогда не выходила из дому – только раз в месяц в церковь, – ее слова про стоптанную обувь едва ли могли быть правдой.

Лили успела получить еще письмо и ответить на него до того, как Имс нанес в Оллингтон обещанный визит. Имс, как следует помнить, тоже состоял в переписке. Он ответил мисс Ропер и с тех пор терзался двумя страхами: меньшим страхом перед негодующим письмом Амелии и большим – что его милая нагрянет в Гестуик. Если это и впрямь случится, если она перед матерью и сестрой объявит себя его невестой, куда ему будет деваться? Однако Амелия пока не нагрянула и даже не ответила на его жестокое послание.

«Какой я осел, что трушу перед ней!» – говорил он себе, идя по Оллингтонской дороге под вязами Гестуикской усадьбы. Первый раз после возвращения домой Имс отправился в Оллингтон верхом, сверкая шпорами и возлагая определенные надежды на парадное платье и перчатки. Тогда он еще не знал о помолвке Лили. На сей раз Джонни двинулся пешком и, беря в прихожей палку и широкополую шляпу, не думал о своей внешности. Он быстро шагал в тени гестуикских вязов, держась широкой дерновой полосы вдоль графского забора. «Какой я осел, что трушу перед ней!» Размахивая палкой и то ударяя по древесному стволу, то сбивая с дороги камень, Джон Имс всерьез задумался, и ему сделалось очень стыдно. «Ничто на свете не принудит меня на ней жениться, – сказал он, – хоть бы мне и вчинили десять исков. Она не хуже моего знает, что я никогда не собирался на ней жениться. Это плутня от начала до конца. Если она сюда заявится, я так и скажу ей при матушке». И все же, воображая внезапный приезд Амелии, Джон по-прежнему трепетал. Он говорил, что любит ее. Подтвердил это письменно. Если ему предъявят эти факты, он вынужден будет признать свой грех.

Затем мало-помалу мысли его обратились от Амелии Ропер к Лили Дейл, что точно так же не сулило ничего утешительного. Джонни обещал зайти в Оллингтон до возвращения в город и теперь исполнял обещание. Однако он не понимал, зачем туда идет. Он чувствовал, что будет сидеть в гостиной миссис Дейл молчаливый и подавленный, выдавая всем своим видом тайну, которую теперь надлежит от всех скрывать. Он не сможет легко говорить с Лили, нельзя ему и говорить с ней о том единственном, что занимает его мысли в ее присутствии. И это еще если ему посчастливится застать ее одну. Хотя, быть может, лучше бы застать ее в обществе сестры или матери.

Когда его провели в гостиную, там никого не было.

– Минуту назад все здесь были, – сказала служанка. – Вы наверняка найдете кого-нибудь из них в саду, мастер Джон.

Так что Джон Имс после некоторых колебаний вышел в сад.

Прежде всего он обошел дом, но никого не встретил. Затем пересек лужайку и вновь вернулся в дальний конец сада и здесь, на дорожке, ведущей от Большого дома, встретил Лили одну.

– Здравствуйте, Джон, – сказала она. – Боюсь, вы никого дома не застанете. Маменька и Белл с Хопкинсом в главном огороде.

– Я только заглянул ненадолго, потому что обещал, – ответил Имс. – Я сказал, что зайду до возвращения в Лондон.

– Они будут очень рады вас видеть, и я тоже. Сходим за ними туда? Хотя, возможно, вы шли сюда пешком и устали.

– Я шел пешком, – подтвердил Имс, – но ничуть не устал.

На самом деле он не хотел идти за миссис Дейл, хотя понятия не имел, о чем беседовать с Лили, пока они вдвоем. Ему думалось, что хорошо бы перемолвиться с ней наедине до отъезда – как-то особенно воспользоваться последним случаем поговорить с Лили, пока та не стала замужней дамой. Теперь этот случай представился, а Джон не смел им воспользоваться.

– Останьтесь и пообедайте с нами, – сказала Лили.

– О нет, я обещал матери вернуться к обеду.

– Очень любезно с вашей стороны прийти в такую даль, чтобы с нами повидаться. Если вы правда не устали, думаю, надо пойти к маменьке. Она очень огорчится, если вас не увидит.

Лили заговорила так, потому что в эту минуту вспомнила наставления Кросби касательно Джона Имса. Однако Джон решил, что скажет слова, ради которых пришел, и что, раз уж Лили сейчас с ним, надо воспользоваться случаем, который подарила судьба.

– Я предпочел бы не идти в сад сквайра.

– Дяди Кристофера там нет. Он где-то на ферме.

– Если вы не против, Лили, я предпочел бы остаться здесь. Думаю, они скоро вернутся. Конечно, я хотел бы их повидать до отъезда в Лондон. Но, Лили, я пришел, главным образом, чтобы увидеть вас. Это вы взяли с меня обещание прийти.

Лили смутилась. Неужто Кросби прав и она действительно поступила неосторожно в попытке быть ласковой со старым другом?

– Может быть, пойдем в гостиную? – спросила она, чувствуя, что это безопаснее, чем оставаться среди кустов и тропок в саду.

И, думаю, тут Лили была права. Мужчина может говорить о любви средь сирени и роз, даже если в четырех стенах гостиной от смущения проглотил бы язык. Джон Имс тоже чувствовал что-то подобное и намеревался по возможности оставаться в саду.

– Мне не хочется идти в дом, если вы того не желаете. Я бы лучше побыл здесь. Итак, Лили, вы скоро выходите замуж? – И так Джон сразу перешел к середине разговора.

– Да, – ответила Лили.

– Я еще не сказал, что поздравляю вас.

– Я прекрасно знала, что вы поздравляете меня мысленно. Я никогда не сомневалась, что вы желаете мне добра.

– Да, и если поздравить человека – значит выразить надежду, что он всегда будет счастлив, я вас поздравляю. Но, Лили… – И тут Джон замолчал, потрясенный целомудренной красотой и женственной грацией, за которые ее полюбил.

– Думаю, я понимаю все, что вы хотели сказать. Мне и без обычных слов ясно, что я могу числить вас среди моих ближайших друзей.

– Нет, Лили, вы не поняли, что я хотел сказать. Вы никогда не знали, как часто и как много я о вас думал, как сильно я вас любил.

– Джон, вы не должны теперь так со мной говорить.

– Я не мог уехать, не сказав вам. Когда я сюда пришел и миссис Дейл сказала, что вы выходите за этого человека…

– Вы не должны так говорить о мистере Кросби, – одернула его Лили, поворачиваясь к нему почти гневно.

– Я не хотел сказать о нем ничего неуважительного. Я бы сам себе такого не простил. Разумеется, он нравится вам больше всех остальных?

– Я люблю его сильнее, чем весь остальной мир.

– И я тоже люблю вас больше, чем весь остальной мир. – При этих словах Джон поднялся со скамейки и встал перед Лили. – Я знаю, как беден, как недостоин вас. И, думаю, мне не следовало бы этого говорить, не будь вы с ним помолвлены. Конечно, вы никогда не вышли бы за такого, как я. Однако я любил вас, сколько мы знакомы, и теперь, когда вы за него выходите, я не могу вам этого не сказать. Вы будете жить в Лондоне, но о том, чтобы я там у вас бывал, не может быть и речи. Я не войду в дом этого человека.

– Ах, Джон!

– Нет, никогда, если вы станете его женой. Я любил вас так же сильно, как он. Когда я услышал слова миссис Дейл, я думал, что рухну. Я ушел, не повидавшись с вами, потому что не мог с вами говорить. Я выставил себя дураком. Я и был дураком с самого начала. Я дурак сейчас, что вам это говорю, но ничего не могу с собой поделать.

– Вы все забудете, когда встретите девушку, которую сможете полюбить по-настоящему.

– А разве вас я любил не по-настоящему? Ладно, не важно. Я сказал то, за чем приходил, и теперь уйду. Если когда-нибудь случится, что мы снова вместе окажемся в этих краях, возможно, мы еще увидимся, но в Лондоне – никогда. Прощайте, Лили. – И он протянул ей руку.

– Вы не будете дожидаться маменьки? – спросила Лили.

– Нет. Передайте ей мою любовь, и Белл тоже. Они всё поймут. Они будут знать, почему я ушел. Если когда-нибудь вам потребуется, чтобы кто-нибудь что-то для вас сделал, помните: я сделаю для вас что угодно.

И Джон пошел прочь, думая, что больше всего хотел бы ради нее подвергнуть Кросби экзекуции. Если бы только Кросби ее обидел – совершил в ее отношении какую-нибудь предсвадебную гнусность – и если б его, Джона, призвали за нее отомстить! Весь обратный путь к Гестуику он строил воздушные замки – и Лили Дейл не поблагодарила бы его за роль, которая ей в них отводилась.

Лили, оставшись одна, расплакалась. Она, безусловно, никак не обнадежила своего несчастного обожателя и держалась с ним так, что даже Кросби едва ли ее упрекнул бы, но теперь, когда Имс ушел, ее сердце потеплело к нему. Она чувствовала, что тоже его любит – не так, как любит Кросби, но все равно нежно, ласково и преданно. Если бы Кросби знал ее мысли в это время, они вряд ли ему понравились бы. Она расплакалась, затем поспешила в укромный уголок сада, где мать и Белл не увидят ее, когда вернутся.

Имс очень медленно шагал по дороге, покачивая тростью и пиная пыль. Его сердце было полно недавней сценой. Он ругал себя, что плохо сыграл свою роль, что был груб с Лили, что проявил эгоизм, признавшись ей в любви, и злился на нее за слова, что она любит Кросби больше всего остального мира. Разумеется, он знал, что она должна так любить жениха – по крайней мере, что так положено. И все же, думал Имс, Лили могла бы ему такого не говорить. «Сейчас она меня презирает, но может прийти время, когда она пожалеет, что не отвергла его». Что Кросби самовлюбленный негодяй, Джон нимало не сомневался. Он был уверен, что этот человек будет дурно обходиться с Лили и сделает ее несчастной. У него были некоторые сомнения, что Кросби на ней женится, и в этих сомнениях он черпал пусть слабое, но утешение. Если Кросби ее бросит и если ему, Джону, выпадет привилегия до смерти отлупить мерзавца, то мир будет не таким уж беспросветным. Все это, без сомнения, было очень жестоко по отношению к Лили – но разве Лили не была жестока с ним?

С такими мыслями Джон вышел на гестуикские луга. Границы графской собственности были четко обозначены, ибо здесь вдоль дороги начинались тенистые вязы и широкая дерновая полоса, одинаково удобная для всадников и пешеходов. Имс шагал теперь по траве, но от полноты чувств не замечал, что дорога переменилась, пока его не вывели из забытья крики на соседнем лугу и громкий бычий рев. Здесь, как знал Джон, пасся лучший графский скот, в том числе один бык, которого лорд Де Гест очень ценил и числил своим любимцем. Все в округе говорили, что бык злобный, однако лорд Де Гест частенько бахвалился, что с ним этот бык смирнехонек. «Мальчишки его дразнят, а мужчины почти что хуже мальчишек, – говорил граф, – но он никогда не тронет того, кто его не трогает». Полагаясь на собственное учение, граф приучил себя смотреть на этого быка как на большого, рогатого, невинного ягненка.

Имс вроде бы различил голос графа, и голос этот звучал напуганно. Затем бычий рев раздался очень громко и почти близко. Джон бросился к перелазу и, не думая, что делает, перескочил на другую сторону и сделал несколько шагов на луг.

– Эй! Эй! – кричал граф. – Сюда!

Дальнейшие его крики едва ли складывались в членораздельную речь, однако Имс понял, что граф зовет на помощь в бедственных обстоятельствах. Бык набегал на хозяина, словно намеревался поднять его сиятельство на рога, и всякий раз граф быстро отступал на несколько шагов, держась, впрочем, к противнику лицом и тыча тому в морду длинной жердиной. Однако, пятясь, он не мог отступать напрямик к перелазу, и велика была опасность, что бык прижмет его к живой изгороди. «Сюда! – кричал граф, мужественно отбиваясь, но явно не стремясь заслужить победные лавры единолично. – Сюда!» Тут он остановился, заорал на быка, потрясая жердиной, и замахал руками, надеясь припугнуть животное воинственными жестами.

Джонни Имс отважно бросился на помощь графу, как бросился бы на помощь любому крестьянину. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что в ту пору жизни он был отчаянным храбрецом. Джон боялся многого из того, чего бояться не след, но не страшился опасности и не дрожал за свою шкуру и кости. Когда Крэделл улизнул из дома на Бертон-Кресент, им двигал страх, что Лупекс его прибьет. Джон Имс в подобных обстоятельствах тоже предпочел бы сбежать, но по другой причине: он не хотел бы такого конфуза перед обитателями дома и очень живо воображал бы, как полисмен тащит его прочь с подбитым глазом и в порванном сюртуке. Здесь не было ни зрителей, ни готового возмутиться полисмена. Поэтому он кинулся на выручку графу, размахивая палкой и ревя на манер быка.

Когда животное увидело, как нечестно с ним обошлись: число врагов удвоилось, а к нему на помощь никто не спешит, – оно на мгновение замерло, оскорбленное подлостью человеческого рода, и, вскинув морду, ревом выразило небесам свое возмущение.

– Не подходите близко! – выговорил запыхавшийся граф. – Держитесь чуть в стороне! Бу! Бу! Пшел, пшел! – И он мужественно принялся тыкать жердиной, то и дело утирая лоб тыльной стороной ладони.

Покуда бык стоял, размышляя, не предпочесть ли бегство утолению ярости, Имс ринулся вперед, пытаясь ударить его между рогов. Граф, видя это, тоже сделал шаг вперед и почти попал жердиной быку в глаз. Однако таких измывательств животное не вынесло. Оно наклонило голову и помчалось сперва на Имса, затем с постыдной в быке нерешительностью чуть повернуло и наставило рога на другого противника, а в итоге пронеслось между ними, так что и граф, и Джон Имс на время оказались позади него.

– Теперь к перелазу, – сказал граф.

– Медленно, медленно, не бегите! – крикнул Джонни, в пылу схватки переходя на командный тон, какого никогда не позволил бы себе в других обстоятельствах.

Граф ничуть не оскорбился.

– Ладно, – сказал он, пятясь в сторону ворот.

Бык снова развернулся к нему. Граф подпрыгнул, наставив жердину на врага. Имс, сохраняя позицию чуть в стороне от товарища, нагнулся и заколотил палкой по земле, словно бросая быку вызов. Бык вызов принял, замер, взревел и ринулся в атаку, но вновь, как и в прошлый раз, его подвела нерешительность.

– Держитесь, пока не доберемся до перелаза, – сказал Имс.

– Бу! Бу! Пшел! Пшел! – закричал граф.

И так они продолжили отступление.

– Теперь лезьте, – сказал Имс, когда они оба добрались до угла поля, где располагался перелаз.

– А вы? – спросил граф.

– Я через изгородь.

С этими словами Джонни замахал тростью, отвлекая на себя внимание быка. Граф припустил к перелазу и мигом взлетел на верхнюю перекладину. Бык, видя, что добыча ускользает, в последний раз бросился на графа и яростно боднул перекладину, сбив его сиятельство на другую сторону. Лорд Де Гест упал, однако благополучно приземлился на дерн за перелазом – правда, совершенно обессиленный. Имс, как и намеревался, боком прыгнул в густую изгородь, отделяющую луг от соседней рощи. Здесь была широкая канава и за ней колючая изгородь, которую в этом углу, близко к перелазу, довольно сильно повредили браконьеры. Имс был молод, силен и прыгнул так, что влетел в самую середину боярышника, а затем проломился на другую сторону с некоторым ущербом для лица и рук и со значительным ущербом для платья.

Бык, очухавшись после удара о перекладину, глянул на последнего отступающего врага, который все еще продирался через боярышник. Бык уставился на канаву и на проломленную изгородь, но так и не понял, насколько незначительна эта преграда. Он с размаху боднул прочный деревянный брус, устоявший перед его ударом, но спасовал перед колючими ветками, которые мог без усилий втоптать в землю. Как часто мы, подобно быку, отступаем перед самым пустяковым препятствием и разбиваем ноги, а то и сердце, об адамантовую скалу! Бык наконец решил, что колючая изгородь ему не по силам, взревел напоследок, повернулся и мирно побрел к стаду.

Джонни выбрался на дорогу по перелазу из рощицы и вскоре уже стоял над графом. По расцарапанному лицу текла кровь, одна штанина зацепилась за сук и порвалась от бедра и донизу, шляпа осталась на поле – единственный доставшийся быку трофей.

– Надеюсь, милорд, вы не пострадали, – сказал он.

– О, ничуть, только запыхался ужасно. Ох, да вы весь в крови. Это ж не бык вас так отделал?

– Нет, я просто поцарапался об изгородь, – сказал Джонни, проводя рукой по лицу. – Но я потерял шляпу.

– Невелика потеря, – заметил граф.

– Попытаюсь-ка я ее забрать, – сказал Джонни, которому разжиться новой шляпой было куда затруднительнее, чем графу. – Бык вроде присмирел.

И он двинулся к перелазу.

Однако лорд Де Гест вскочил и сгреб молодого человека за шиворот.

– Лезть за шляпой! – воскликнул он. – Что за дурь на вас напала? Если боитесь простудиться, наденьте мою.

– Я ничуть не боюсь простудиться, – ответил Джонни. – Часто он так, милорд? – И Джонни кивнул в сторону быка.

– Тишайшая скотинка на свете; он всегда был как ягненочек – чистый ягненочек. Может, увидел мой красный носовой платок. – И лорд Де Гест показал, что у него и впрямь такой платок. – Но что бы со мной было, если б не вы?

– Вы бы добрались до перелаза, милорд.

– Да, ногами вперед, и меня бы несли четверо. Адски пить хочется. У вас, часом, нет при себе фляжки?

– Нет, милорд.

– Тогда идемте в дом и выпьем по стакану вина.

И на сей раз эти слова не были пустой вежливостью.