В постель Кросби укладывался довольно-таки гордый собой. Он сумел отвести обвинение, не сказав ничего, за что совесть его бы осудила. По крайней мере так он говорил себе. Его слова должны были создать впечатление, что некий вопрос о помолвке между ним и Лилиан Дейл обсуждался, однако ничто еще не решено окончательно. Впрочем, поутру совесть начала его укорять. Что подумала бы Лили, если бы узнала обо всем? Посмел бы он сказать ей или кому бы то ни было, что́ на самом деле творится в его душе?

Лежа в постели и зная, что до необходимости подвергать себя ванне у него в запасе еще час, Кросби чувствовал, что ненавидит замок Курси и его обитателей. Кого меж ними можно сравнить с миссис Дейл и ее дочерями? Он презирал Джорджа и Джона, испытывал отвращение к графу. К самой графине Кросби был совершенно равнодушен, считая, что с ней полезно водить знакомство, но лишь как с владелицей замка Курси и лондонского особняка. Что касается дочерей, он порой всех их высмеивал – даже Александрину, которой только что изъяснялся в любви. Возможно, она немного ему нравилась, но это чувство никак не затрагивало его сердце. Он ясно понимал, как мало на самом деле стоят замок Курси с его привилегиями, леди Дубелло, леди Кландидлем и все прочее. Он был куда счастливее на оллингтонской лужайке, куда более доволен собой, чем даже под великолепным кровом леди Хартлтоп в Шропшире. Леди Дубелло даже в глубине души не стремилась к чему-то иному, однако Кросби не был леди Дубелло в мужском обличье. Он знал: есть кое-что получше и это кое-что достижимо.

И все равно атмосфера Курси была сильнее его. Обдумывая это все, Кросби чувствовал, что заражен неисцелимой проказой и должен подчинить болезни всю свою жизнь. Бесполезно было говорить себе, что оллингтонский Малый дом лучше замка Курси. Сатана знал, что небеса лучше ада, но понял, что ад больше ему подходит. Кросби высмеивал леди Дубелло, даже в кругу ее знакомых, самыми язвительными словами, какие умел найти, и все же ценил привилегию находиться с ней под одним кровом. То была колея, в которую он попал, и Кросби сознавался себе, что выбраться из нее свыше его сил. Все это грызло его еще в Оллингтоне, теперь же, в замке Курси, приводило почти в отчаяние.

Не лучше ли бежать отсюда, не медля ни минуты? Кросби почти признался себе, что раскаивается в помолвке с Лилиан Дейл, однако по-прежнему был намерен сдержать слово. Честь обязывала его жениться на «этой девочке», и, глядя на балдахин над кроватью, Кросби говорил себе, что он человек чести. Да, он пожертвует собой, но не нарушит обещания. Его благородство такого не допустит.

Но правильно ли он отказался от разумного предложения Лили накануне отъезда, когда она сказала, что им лучше расстаться? Кросби не говорил себе, что в ту минуту ему просто не хватило мужества согласиться. Нет. «Благородство не позволило мне поймать бедную девочку на слове» – таким виделось ему его поведение. Он был чересчур ей верен, а в итоге оба будут несчастны до конца дней! Кросби знал, что жизнь с семьей на малый доход не будет ему в радость. Никто не судил его за это строже, чем он сам. Однако исправлять издержки раннего воспитания было уже поздно.

Так он дебатировал сам с собой, лежа в постели, разбивая одни доводы другими снова и снова, однако все они убеждали, что его помолвка – несчастье. Бедная Лили! На прощанье она заверила жениха, что никогда в нем не усомнится. И в то первое утро их разлуки Лили тоже лежала в постели без сна, думая об их взаимных клятвах. Как свято она будет их блюсти! Как будет любить мужа всем сердцем и всей душой! И не просто любить, но и служить ему во всем ради его блага в этой жизни и, если возможно, в следующей.

– Белл, – сказала Лили, – вот бы ты тоже выходила замуж.

– Спасибо, дорогая, – ответила Белл. – Может статься, когда-нибудь выйду.

– Ах, но я не шучу. Дело очень серьезное. И будь ты в том же положении, что и я, нам легче было бы это обсуждать. Как ты думаешь, я сделаю его счастливым?

– Да, я уверена.

– Счастливее, чем он был бы с любой другой, кого может встретить? Я не смею так думать. Я бы завтра от него отказалась, если бы увидела, что с другой ему будет лучше.

Что бы сказала Лили, если бы познакомилась с неотразимой леди Александриной Де Курси?

Графиня была с Кросби чрезвычайно любезна, о помолвке его не спрашивала, но довольно много говорила о его визите в Оллингтон. Кросби был приятным для дам гостем в большом доме. Он охотился, но не столь самозабвенно, чтобы проводить с егерями все дни. Интересовался политикой, но не просиживал каждое утро за протоколами парламентских заседаний, готовя партийную тактику. Читал, но не посвящал себя книгам без остатка. Любил лошадей, но не пропадал в конюшне с утра до вечера. Умел поддерживать беседу, когда требуется, и удалиться, когда не нужен дамам. В день по приезде он между завтраком и ланчем много и очень мило говорил с графиней. Она по-прежнему легонько подтрунивала над его затянувшимся проживанием среди примитивного сельского племени Дейлов, а он принимал ее мелкое ехидство как нельзя более благодушно.

– Шесть недель в Оллингтоне безвыездно! Наверняка вы чувствовали, что пустили там корни.

– Да – как старое дерево. И такие глубокие, что еле-еле оттуда выбрался.

– В доме было все время много гостей?

– Нет, один лишь Бернард Дейл, племянник леди Джулии.

– Прямо Дамон и Пифий! Только вообразить, что вы удалились под сень оллингтонских дубрав, чтобы шесть недель кряду наслаждаться радостями дружбы.

– Дружбы и куропаток.

– Так там ничего больше не было?

– Было. Вдова с двумя премилыми дочками, живущая не в том же доме, но в двух шагах.

– Вот как? Что ж, это совершенно другое дело, не так ли? Вы не стали бы так долго жить в глуши ради куропаток или даже ради дружбы. Но когда вы упомянули хорошеньких девушек…

– Это все меняет, да?

– О да. Кажется, я слышала раньше про эту миссис Дейл. И дочки у нее милые?

– Очень милые.

– Играют в крокет и едят на лужайке взбитые сливки? Однако неужели вам это не прискучило до смерти?

– О, ничуть. Я был счастлив с утра до ночи.

– И ходили с пастушьей клюкой?

– Не совсем с настоящей клюкой, но отдал дань всем пасторальным забавам. Я многое узнал про свиней.

– Под руководством мисс Дейл?

– Да, под руководством мисс Дейл.

– Я чрезвычайно признательна, что вы оторвались от такого очарования и приехали к столь неромантичным людям. Впрочем, полагаю, все мужчины делают такое раз или два в жизни – и затем говорят о своих воспоминаниях. Полагаю, для вас это дальше воспоминаний не пойдет.

Даже такой прямой вопрос оставлял лазейку для уклончивого ответа.

– Во всяком случае, эти воспоминания останутся со мной до конца жизни! – сказал Кросби.

Графиня осталась вполне довольна. В словах леди Джулии она не усомнилась и на минуту и не видела ничего странного в том, что Кросби обручился в деревне с молодой дамой, хотя в Лондоне оказывал внимание ее дочери. Да и большого греха, на ее взгляд, тут не было. Мужчины поступают так каждый день, и девушки к такому готовы. Мужчина не перестает быть законной добычей оттого, что помолвлен. Это забота девицы, которая его окрутила. Ее собственных дочерей постигло не одно подобное разочарование. Не только Александрина была обманута. Леди Де Курси питала насчет дочерей большие надежды, затем скромные надежды, затем – горькую неудовлетворенность. Замуж вышла лишь одна, да и то за стряпчего. Графине не с чего было щепетильничать в том, что касается прав Лили.

Кросби, безусловно, не был блестящей партией для графской дочери. Такой брак назвали бы очень жалким триумфом. Когда во время минувшего сезона графиня заметила интерес между ним и Александриной, она предостерегла дочь и отчитала ту за неосмотрительность. Однако дочь провела в таких трудах четырнадцать лет и устала от них. Ее сестры трудились дольше и почти отчаялись. Александрина не сказала родительнице, что не властна более над своим сердцем и оно навеки отдано Кросби, только надула губки, объявила, что действует вполне осознанно, в свою очередь выразила матери недовольство и дала понять, что борьба становится изнурительной. Имелись и другие соображения. У мистера Кросби, безусловно, ничего нет, однако из такого человека с помощью семейной протекции можно что-нибудь сделать. Это не отпетый лентяй, которого не поднимут никакие дрожжи. Его положения в обществе можно не стыдиться. Леди Де Курси не выразила дочери явного одобрения, однако обе негласно сошлись на том, что план можно считать допустимым.

Затем пришли известия о девушке в Оллингтоне. Графиня не рассердилась на Кросби. Сердиться по такому поводу было бы глупо, бесполезно и почти неприлично. Для нее это была такая же естественная часть игры, как подача – для крикетиста. Невозможно выигрывать всегда. Станет Кросби в итоге ее зятем или нет, сейчас ее задача – сбить мячом столбики оллингтонской барышни. Если мисс Дейл знает игру и может защитить свою калитку, пусть защищает.

Она не сомневалась, что Кросби помолвлен с Лилиан Дейл, но ровно так же не сомневалась, что он стыдится помолвки. Если бы он действительно любил мисс Дейл, то не уехал бы от нее в замок Курси. Если бы он действительно хотел на ней жениться, то не парировал бы все вопросы двусмысленными ответами. Он позабавился с Лили Дейл, и надо надеяться, что барышня не отнеслась к этому чересчур серьезно. Такова была самая милосердная мысль графини по поводу Лили.

Кросби надлежало до обеда написать Лили Дейл. Он обещал сделать это сразу по приезде и чувствовал, что просрочил обещание уже на день. Лили сказала, что будет жить его письмами, так что совершенно необходимо было отправить ей первое. Поэтому задолго до обеда он ушел к себе в комнату и достал перо, бумагу и чернила.

Он достал перо, бумагу и чернила, но обнаружил, что не может начать письмо. Я прошу понять, что Кросби не был полным негодяем. Он не мог писать как будто от души, зная, что каждое слово лживо. Он был суетен, переменчив, склонен приписывать себе достоинства, которыми не обладал, но не мог сознательно лгать девушке, которой клялся в любви. Чтобы написать Лили нежное письмо, ему требовалось хотя бы на время ощутить к ней нежность. Посему он сидел с пером в руке и силился исправить мысли, которые леди Де Курси ловко обратила против Лили и Оллингтона. Такая борьба с собой редко бывает успешной. Иногда легче поднять двухсотфунтовый груз, чем вызвать у себя мысли, которые в другие минуты являются безо всякого зова.

Он только-только вывел дату, когда раздался легкий стук и дверь отворилась.

– Послушайте, Кросби, – начал Досточтимый Джон, – вы вроде что-то вчера говорили о сигаре перед обедом?

– Ни единого слова, – довольно сердито ответил Кросби.

– Значит, это я говорил, – сказал Джон. – Берите портсигар и пойдем в упряжную, если не хотите курить здесь. Я там устроил отличную берложку, можно сидеть и смотреть, как чистят лошадей.

Кросби мысленно пожелал Досточтимому Джону провалиться.

– Мне нужно написать письма, – сказал он. – К тому же я никогда не курю перед обедом.

– Вздор какой! Я выкурил с вами сотни сигар до обеда. Тоже решили заделаться старым брюзгой, как Джордж и остальные? Видимо, дело в том, что оллингтонская девочка не разрешает вам курить…

– Оллингтонская девочка… – начал было Кросби, потом сообразил, что с нынешним собеседником о ней говорить не стоит. – Я объясню, в чем дело. Мне правда надо написать письма, чтобы отправить с ближайшей почтой. Мой портсигар на туалетном столе.

– Надеюсь, я до такого не скоро дойду, – заметил Джон, беря сигары.

– Портсигар верните, – сказал Кросби.

– Подарок от девочки, небось? – спросил Джон. – Ладно, старина! Вы его получите.

«Хорошенькое дельце – заполучить этакого шурина», – сказал себе Кросби, когда дверь за отпрыском семейства Де Курси затворилась, и вновь взялся за перо. Письмо следовало написать, и Кросби взялся за дело, решив, что слова придут и бумага заполнится.

Замок Курси, октябрь 186***

Бесценная Лили!

Это первое мое письмо к тебе, не считая записочек, и так странно об этом думать. Ты можешь решить, что оно пришло недостаточно скоро, но дело в том, что я добрался сюда лишь вчера перед обедом. Я задержался в Барчестере и встретил престранного персонажа. Ибо, да будет тебе известно, я пошел в церковь, а затем познакомился со священником, который вел службу, – милейший старичок и, по удивительному совпадению, дедушка леди Дубелло, которая гостит здесь. Интересно, какое мнение ты составила бы о леди Дубелло и насколько бы тебе понравилось оказаться запертой с ней на неделю в одном доме.

Касательно моего пребывания в Барчестере должен теперь сказать правду, хотя в день отъезда я был величайшим обманщиком. Мне хотелось в последнее утро избежать прощания, и я тронулся раньше, чем было необходимо. Знаю, ты очень на меня рассердишься, но честная исповедь полезна для души. Ты расстроила мой маленький план, встав рано, и, когда я увидел тебя на террасе, я понял, что ошибался, а ты была права. Когда наступило утро, я был счастлив видеть тебя до последней минуты.

Моя дражайшая Лили, ты и вообразить не можешь, как отлично это место от двух домов в Оллингтоне и насколько я предпочитаю тамошнюю жизнь здешней. Я знаю, что привык к суетному свету, но тебе придется меня от этого исцелить. С нашего расставания я много вопрошал себя и пришел к выводу, что исцеление еще возможно. По крайней мере я с верой вручу себя в руки врача. Да, привычки изменить трудно, однако я могу честно сказать себе, что был счастлив в Оллингтоне и радовался каждому часу, а здесь почти все нагоняет на меня скуку. Одна из хозяйских дочерей мне по душе, но среди остальных я едва ли могу найти даже товарища, не то что друга. Впрочем, не дело мне было бы в один миг отказаться от всех подобных знакомств.

По возвращении в Лондон – а теперь мне и впрямь хочется оказаться там поскорее – я буду писать тебе больше и свободнее, чем отсюда. Среди этих людей я не чувствую себя собой – вернее, не чувствую себя таким, каким ты меня знаешь и каким, надеюсь, всегда будешь знать. И тем не менее здешние миазмы не настолько меня отравили, чтобы я не мог сказать, как сильно тебя люблю. Даже если душою я буду здесь (что неправда), сердце мое останется на оллингтонских лужайках. Милая лужайка и милый мостик!

Передай мою любовь Белл и твоей матушке. Я уже чувствую, что почти могу сказать «моей матушке». И, Лили, милая, напиши мне сразу. Я жду, что твои письма ко мне будут длиннее, лучше и веселее моих к тебе. Однако я постараюсь, чтобы мои письма из Лондона были приятнее этого.

Да благословит тебя Бог!

Всем сердцем твой

По мере того как перо скользило по бумаге, Кросби принуждал себя быть нежным и, как он льстился, искренним и честным. Тем не менее он отчасти сознавал, что упоминанием о светской суетности готовит себе путь к отступлению на случай, если отступление станет совершенно необходимым. «Я боролся с собой, – скажет он тогда, – и прилагал все усилия, но оказался недостаточно хорош». Я вовсе не утверждаю, что он писал эти слова с таким намерением, однако, выводя их, не удержался от мысли, что так ими можно воспользоваться.

Он перечел письмо, остался им доволен и сказал себе, что теперь сорок восемь часов может ни о чем не думать. Каковы бы ни были его прегрешения, долг перед Лили он выполнил! И с этой утешительной мыслью Кросби положил свое письмо в почтовый ящик замка Курси.