Замок Курси был полон. Прежде всего, здесь собралось все семейство Де Курси. Был граф… и графиня, само собой. Это время года леди Де Курси всегда проводила дома, а вот граф в былые времена частенько отсутствовал. Он имел обыкновение посещать королевские приемы, гостить в Шотландии, продлевать – вынужденно, без сомнения, – лондонские сезоны, проводить время на водах в Германии, возможно, с целью изучить церемонии немецких дворов, к тому же ему приходилось отлучаться по различным надобностям своего жизненного призвания, ибо граф Де Курси был великий придворный. Однако в последнее время подагра, боли в пояснице и, может статься, уменьшившееся светское обаяние примирили его с семейными обязанностями, и теперь граф жил в замке почти безвыездно. Графиня в прежние дни порой сетовала, что его вечно нет дома. Впрочем, некоторым женщинам не угодишь – теперь она не всегда была довольна его присутствием.

Приехали все сыновья и дочери – кроме лорда Порлока, старшего, который никогда не виделся с отцом. Граф и лорд Порлок не общались и, более того, ненавидели друг друга так, как умеют ненавидеть лишь такие отцы и такие сыновья. Зато был Досточтимый Джордж Де Курси с молодой женой – он недавно исполнил свой прямой долг, женившись на богачке. Молодая не блистала молодостью – она разменяла свою тридцатую весну, ну так и Досточтимый Джордж давно вышел из юных лет. Денег у нее было не сказать что слишком много – что-то около тридцати тысяч фунтов. Однако у Досточтимого Джорджа денег не было вовсе. Теперь он имел доход, на который мог жить, посему родители простили ему все прегрешения и приняли его обратно в лоно семьи. Брак этот был тем важнее, что старший отпрыск Де Курси по-прежнему оставался холостяком и от этого союза семья могла ждать наследника. Сама дама не была красива, или умна, или величава, или высокородна. Однако не была она и уродиной или непроходимой дурой. Вела она себя по крайней мере пристойно, а что до происхождения – поскольку такое условие изначально не выдвигалось, оно могло оказаться и еще хуже. Ее отец торговал углем. Называли ее всегда миссис Джордж, и новые родственники старательно делали вид, будто она – большая, хорошо одетая деревянная фигура, которую семейство Де Курси отчего-то сочло нужным таскать за собой. О Досточтимом Джордже заметим еще, что он, измлада мотавший деньги, теперь сделался до крайности бережлив. К сорока годам он наконец обнаружил, что нищета малоприятна, и теперь употреблял все умственные и душевные силы на экономию шиллингов и пенсов. Поначалу эта перемена в нем очень порадовала отца и мать, но, хотя с тех пор прошел едва ли год, начали проявляться некоторые дурные последствия. Несмотря на то что у Досточтимого Джорджа теперь был доход, он не спешил обзавестись собственным домом, а жил у родителей, в Лондоне или за городом, пил родительские вина, ездил на родительских лошадях и даже заказал жене платья у материной модистки, что, впрочем, стало причиной легкого семейного разлада.

Третий сын, Досточтимый Джон, тоже приехал в Курси. Поскольку он еще не женился и решительно ни в чем полезном себя не проявил, семья начала смотреть на него как на обузу. Не имея собственного дохода, он не подражал брату в похвальной бережливости и, честно говоря, успел доставить отцу столько хлопот, что ему не раз угрожали отлучением от семейного крова. Однако выгнать сына не так-то просто. Оперившихся человеческих птенцов не выпихнешь из гнезда. Досточтимый Джон, выброшенный в абсолютную нищету, сумел бы показать всему свету, до чего его довели, – по крайней мере своим опустившимся видом. У совершенно никчемного аристократа в его борьбе с респектабельностью есть неотъемлемые преимущества. Его нельзя насильно спровадить в Австралию. Нельзя сдать в работный дом так, чтобы об этом не сделалось известно. Ему невозможно закрыть доступ в лавки торговцев и – без громкого скандала – невозможно захлопнуть перед ним двери родительского дома. Граф рычал, грозил, показывал зубы; он был гневлив и умел выглядеть разъяренным, глаза его наливались кровью, лоб разрезали вертикальные морщины. Смотреть на это было страшно. Однако он был непоследователен, а Досточтимый Джон отлично изучил своего отца.

Я упомянул сыновей первыми, поскольку во всех книгах пэров они шли раньше сестер, а значит, надо полагать, были старше. Однако имелись и четыре дочери – леди Амелия, Розина, Маргаретта и Александрина. Они, можно сказать, были красой семьи, поскольку их поведение никогда не вызывало распрей, столь частых между отцом и сыновьями. Они были сдержанные, благовоспитанные, склонные, быть может, чересчур много думать о своем положении и неверно оценивать как свои преимущества, так и недостатки. Леди Амелия уже вышла замуж, заключив прочный, пусть и не блестящий брак с мистером Мортимером Гейзби, процветающим стряпчим из фирмы, которая много лет занималась имущественными делами Де Курси. Мортимер Гейзби теперь заседал в парламенте от Барчестера отчасти благодаря влиянию тестя – к возмущению Досточтимого Джорджа, считавшего, что эта привилегия должна была достаться ему. Однако мистер Гейзби оплатил немалые расходы на выборы из собственного кармана, чего Джордж де Курси, безусловно, не мог бы сделать, так что его притязания сомнительны. Леди Амелия была теперь счастливой матерью множества детей, которых всегда привозила с собой в замок Курси, и верной помощницей мужа в его делах. Тот, возможно, предпочел бы, чтобы она не так часто напоминала ему о своем высоком положении графской дочери и не так часто жаловалась другим, что вышла замуж за простого стряпчего. Впрочем, в целом они отлично ладили, и мистер Гейзби получил от своего брака все, на что рассчитывал, делая предложение.

Леди Розина была чрезвычайно религиозна; не знаю, отличалась ли она чем-либо еще, если не считать сходства ее характера с отцовским. Именно леди Розину боялись слуги, особенно в связи с так называемым днем отдохновения, который под ее эгидой стал днем нескончаемых мучений. Леди Розина не всегда была так ревностна, но ей открыла глаза супруга видного церковного сановника из здешних краев, и она духовно возродилась. Сколько страданий может причинить ближним энергичная, здоровая незамужняя женщина в таком состоянии – женщина, которую не отвлекают от таких трудов муж, дети и обязанности, – дай Бог моим читателям никогда не узнать.

Леди Маргаретта была материной любимицей и походила на нее во всем – за тем исключением, что мать в свое время была красавицей. Ее называли заносчивой гордячкой, не догадываясь, что во всех поступках она руководствовалась принципом, требующим немалого самоотвержения. Леди Маргаретта считала своим долгом каждую минуту быть графской дочерью и Де Курси и ради этого долга пожертвовала восхищением и симпатией, которыми могла бы пользоваться как прекрасно одетая, высокая, светская и вовсе не глупая девица. Демонстрировать свое превосходство тем, кто ниже ее рангом, было постоянной ее заботой. Однако она была хорошая дочь: по мере сил помогала матери во всех семейных неурядицах и никогда не роптала на ту пресную, унылую жизнь, какая выпала на ее долю.

Александрина считалась в семье красавицей, но даже она, хоть и младшая, уже миновала первую пору молодости, и близкие начинали тревожиться, как бы она не упустила бесценную пору сенокоса, покуда ее летнее солнце еще светит в полную силу. Она, быть может, чересчур полагалась на свою красоту, которая угождала скорее правилам, нежели вкусу, и нацелилась, быть может, на чересчур богатую жатву. Что ее лоб, нос, щеки и подбородок прекрасно вылеплены, никто отрицать не мог. У нее были густые мягкие волосы, прекрасные зубы, длинные овальные глаза. Однако недостаток ее лица заключался в следующем: оно совершенно не запоминалось. После первого знакомства вы могли встретить ее снова и не узнать. После многих встреч у вас не оставалось в памяти ее портрета. Однако такой она была в двадцать, такой оставалась и сейчас в тридцать. Годы не отняли у ее черт правильности, не отняли гладкости у ее чересчур ровного лба. Молва гласила, что леди Александрина уже не раз и даже не два отвечала согласием на предложение руки и сердца, но все мы знаем, как недобра в таких случаях молва и как склонна преувеличивать. Леди Александрина была помолвлена один раз, помолвка длилась два года и была разорвана, поскольку отцы не сговорились о каких-то денежных вопросах. После этого она сделалась вечно недовольной и, по общему мнению, тревожилась за успешность сенокоса. Зеркало и горничная заверяли леди Александрину, что солнце светит все так же ярко, но ожидание утомило ее дух, и она боялась стать ужасом для всех, как сестра Розина, или никому не интересной, как Маргаретта. Приглашение нашему другу Кросби послали в первую очередь ради нее, ибо прошлой весной в Лондоне они с Кросби познакомились очень коротко. Да, любезные мои читатели, все так, как подсказывает вам сердце. В этих обстоятельствах мистеру Кросби не следовало ехать в замок Курси.

Таков был семейный круг Де Курси. Из гостей мне незачем называть многих. Первой и самой во всех смыслах важной была леди Дубелло, о чьем происхождении и положении в свете отчасти говорилось в прошлой главе. Она все еще была очень молода и замужем пробыла лишь чуть больше двух лет, однако за эти два года одержала много побед – так много, что высший свет уже ставил ее вровень со знаменитой свекровью, маркизой Хартлтоп, которая на протяжении двадцати лет безраздельно царила в фешенебельном обществе. Однако леди Дубелло не уступала ей ни в чем, и все, мужчины и женщины, говорили, что невестка скоро затмит свекровь.

– Провалиться мне, если я понимаю, как она это делает, – сказал Кросби один благородный пэр, когда они под конец сезона стояли в дверях «Себрайтса». – Она никому ничего не говорит. За весь вечер десяти слов не произнесла.

– Мне кажется, у нее в голове нет ни одной мысли, – ответил Кросби.

– Позвольте заверить вас, что она наверняка очень умна, – возразил благородный пэр. – Дура такого бы не провернула. Не забывайте, что она всего лишь дочь священника, а что до красоты…

– Я от нее не в восторге, – сказал Кросби.

– Я не мечтаю с ней убежать, если вы об этом, – ответил пэр, – но она, без сомнения, хороша собой. Интересно, по душе ли это все Дубелло.

Дубелло это все было по душе. Его честолюбие вполне удовлетворялось ролью главного лакея в жениной свите. Он считал себя великим человеком, поскольку свет боролся за внимание его супруги, и думал, что отличен даже между старшими сыновьями маркизов, ибо дочь священника, на которой он женился, озаряет его отблесками своего величия. Сейчас его привезли на неделю в замок Курси, и он гордился своим положением, так как графине Де Курси стоило больших трудов зазвать к себе леди Дубелло.

И здесь уже была леди Джулия Де Гест, сестра другого старого графа. Она приехала лишь днем раньше, но уже распространила новость о помолвке Кросби.

– Помолвлен с девицей Дейл? – повторила графиня с милой улыбочкой, ясно показывающей, что тема ей совершенно не интересна. – Деньги у нее есть?

– Ни шиллинга, насколько я знаю, – ответила леди Джулия.

– Хорошенькая, наверное? – предположила графиня.

– О да, очень хорошенькая – и милая. Не знаю, стоило ли ее матери и дяде одобрять этот брак. Я никогда не слышала о мистере Кросби чего-нибудь особенно рекомендующего – я имею в виду, касательно денег.

– Я уверена, все кончится ничем, – сказала графиня.

Она любила узнавать, что такая-то девушка была помолвлена, а потом жених ее бросил. Любила, сама не понимая отчего, и сейчас уже предвкушала удовольствие от будущего крушения надежд бедняжки Лили. И все равно она злилась на Кросби, чувствуя, что он проник в ее дом обманом.

И Александрина тоже рассердилась на леди Джулию, когда та в ее присутствии повторила новость.

– Право, леди Джулия, нас это нисколько не занимает, – сказала она, чуть встряхивая головой. – Нам уже третий раз сообщают об удаче мисс Дейл.

– Дейлы же ваши родственники? – спросила Маргаретта.

– Вовсе нет, – ответила леди Джулия, ощетиниваясь. – Девица, которой предложил руку мистер Кросби, никак с нами не связана. Ее кузен, наследник Оллингтонского имения, мой племянник по матери.

И больше они об этом не заговаривали.

Кросби, когда тот приехал, провели в его комнату, известили, во сколько обед, и оставили одного. Он и прежде бывал в замке и знал, что и как тут заведено, поэтому сел за стол и начал письмо к Лили. Однако далеко он не продвинулся, поскольку еще не решил, в каком тоне писать, и просто сидел с пером в руке, думая о Лили и о том, что недолго ему осталось гостить в подобных домах. Тут в дверь постучали, и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошел Досточтимый Джон.

– Здравствуйте, старина, – сказал Досточтимый Джон.

Кросби был с Джоном Де Курси накоротке, однако не питал к нему ни дружбы, ни приязни. Он не любил таких, как Джон Де Курси; тем не менее они обращались друг к другу «старина», тыкали друг друга в бок и вообще состояли в самых фамильярных отношениях.

– Услышал, что вы приехали, и решил заглянуть, – продолжал Досточтимый Джон. – Скоро женитесь, да?

– Впервые от вас слышу, – ответил Кросби.

– Мы тут уже всё знаем. Женщины обсуждают вашу помолвку все последние три дня. Имя девушки я услышал вчера, но уже забыл. У нее же ни гроша за душой, да? – И Досточтимый Джон уселся на край стола.

– По всему, вам известно об этом много больше, чем мне.

– Ну, нам сказала та старуха из Гестуика. Женщины на вас сразу накинутся, вот увидите. Если все пустое, то чертовски жаль. И чего они так любят перемывать нам кости? Тут давеча меня чуть не женили.

– Правда?

– На Гарриет Твистлтон. Знаете Гарриет Твистлтон? Редкая красавица. Но меня так просто не поймать. Я очень люблю Гарриет – на мой манер, но стреляного воробья на мякине не проведешь.

– Соболезную мисс Твистлтон в ее утрате.

– Не знаю насчет соболезнований. Но, право слово, жениться – такая скука. Видели жену Джорджа?

Кросби ответил, что еще не имел такого удовольствия.

– Он сейчас здесь. Я б на ней не женился, будь у нее хоть десять раз по тридцать тысяч. Ну уж нет, клянусь Богом. А он вроде как даже доволен. И вообразите, он теперь думает исключительно о деньгах. Просто неслыханно. Но вот что я вам скажу – Джордж еще останется в дураках, потому что Порлок женится. Я слышал от Колпеппера, который с Порлоком не разлей вода. Как только Порлок услышал, что она в интересном положении, тут же решил натянуть брату нос.

– Какой великий знак братской любви, – заметил Кросби.

– Я знал, что так будет, – продолжал Джон, – и говорил так Джорджу, пока тот не полез в хомут. Ему всего-то и надо было подождать лет пять, и опасность миновала бы, потому что Порлок ведет чертовски нездоровую жизнь. Не удивлюсь, если теперь он подастся в святоши и начнет петь псалмы или что-нибудь в таком духе.

– Никогда не знаешь, чего от человека ждать.

– Да уж. Но вот уж я, будьте покойны, не брошу своих привычек. Если и женюсь, то не с тем, чтобы себя похоронить. Кстати, старина, у вас сигары есть?

– Что? Вы предлагаете курить здесь?

– А почему бы нет? Мы от женщин далеко.

– Пока я живу в этой комнате – нет. К тому же пора переодеваться к обеду.

– Неужели? А ведь правда, клянусь Богом. Но я прежде намереваюсь покурить. Так про вашу помолвку все врут?

– Да, насколько я знаю, – ответил Кросби.

И на этом Досточтимый Джон ушел.

Что было делать Кросби со своей помолвкой прямо сейчас? Он предполагал, что леди Джулия Де Гест о ней разболтает, но не решил, как себя вести. Ему не приходило в голову, что его немедля уличат в преступлении и потребуют ответа, виновен или нет. У Кросби и мысли не было отпираться, но сразу объявлять о помолвке с Лили Дейл ему тоже не хотелось. Он чувствовал, что таким образом он лишит себя всех удовольствий таких домов, как замок Курси, а почему бы напоследок не насладиться радостями холостяцкой жизни? То, что он минуту назад отрицал свою помолвку перед Джоном Де Курси, никакого значения не имело. Всякий поймет, что в разговоре с таким человеком не хочется разглашать обстоятельства личной жизни. Тому, что повторит Джон, никто не поверит – даже сестры. Однако теперь Кросби предстояло решить, что он ответит на тот же вопрос дамам Де Курси. Отпираться перед ними – дело очень серьезное. Да и как он может отпираться, если здесь леди Джулия?

Отпираться! Неужели он впрямь этого хотел – и впрямь мог помыслить о такой неверности, о таком малодушии? Еще сегодня утром Кросби прижимал Лили к сердцу, клялся ей и себе, что у нее не будет повода в нем усомниться. Неужели он, торжественно говоривший себе, что связан с Лили навеки, к добру или к худу, уже просчитывал, не выгоднее ли от нее отречься? Как только он мог думать о таком, не называя себя мерзавцем? Однако на самом деле Кросби ничего не просчитывал. Он хотел всего лишь избежать разговоров, придумать уклончивый ответ. Ему не приходило в голову смело сказать графине, что слухи лгут и мисс Дейл для него ничто. Однако не может ли он искусно отшутиться, даже в присутствии леди Джулии? Мужчины так поступают, отчего ему нельзя? Считается, что забота о чувствах дамы не позволяет жениху открыто говорить о помолвке. Тут Кросби вспомнил, как свободно обсуждали его положение во всех окрестностях Оллингтона, и впервые почувствовал, что семейство Дейл вело себя почти неделикатно. «Полагаю, это делалось нарочно, чтобы крепче меня привязать, – сказал он себе, затягивая галстук. – Как же глупо было после такого приезжать сюда, да и куда бы то ни было».

И отправился в гостиную.

Для него почти облегчением стало не услышать с порога обвинения в грехе. Все мысли Кросби были настолько поглощены одним, что он ждал атаки в первый же миг, однако его приветствовали без каких-либо намеков. Графиня в своей обычной тихой манере пожала ему руку, как будто они виделись только вчера. Граф, сидевший в кресле, громко спросил стоящего рядом джентльмена, кто этот незнакомец, а затем, протянув два пальца, буркнул какие-то извинения. Однако Кросби таким было не смутить. «Как ваше здоровье, милорд?» – спросил он, отворачиваясь к кому-то еще, и больше хозяина дома не замечал. «Не узнал! Так я и поверил!» – сказал себе Кросби. Он был убежден, что, несмотря на пятно, оставленное помолвкой, в общественной значимости ничуть не уступает графу. Вскоре после этого он оказался в другой части гостиной, подальше от старших, с леди Александриной, кузиной Де Курси мисс Грешем и еще несколькими младшими гостями.

– Так у вас леди Дубелло? – спросил Кросби.

– О да! Так любезно с ее стороны, – ответила леди Маргаретта.

– Она отказала герцогине Сент-Бенгей, – подхватила Александрина. – Надеюсь, вы цените, что вас пригласили с нею увидеться. Некоторые прямо напрашивались в гости.

– Я благодарен, но, правду сказать, более за случай вновь побывать в замке Курси и увидеть его всегдашних обитателей, чем за леди Дубелло. А он здесь?

– О да! Где-то в гостиной. А, вот он, стоит рядом с леди Кландидлем. Он всегда так стоит перед обедом. А вечером сидит примерно так же.

Кросби видел его, когда входил в комнату, как видел и всех остальных – не мог же он упустить светскую обязанность оглядеть всех присутствующих. Однако реноме требовало притвориться, будто он не заметил лорда Дубелло.

– А ее милость еще не спускалась? – спросил он.

– Она всегда последняя, – ответила леди Маргаретта.

– И это притом, что ее всегда наряжают три горничные, – добавила Александрина.

– Однако, когда ее туалет закончен, он бывает так великолепен! – сказал Кросби.

– О да! – с жаром проговорила Маргаретта.

Тут дверь отворилась, и вошла леди Дубелло.

Все засуетились. Даже подагрический старый граф заерзал в кресле и попытался изобразить любезную улыбку. Графиня вышла вперед и произнесла маленькую речь, полную комплиментов, на что виконтесса лишь благосклонно улыбнулась, не проронив ни слова. Леди Кландидлем, несмотря на тучность, тяжело поднялась и, оставив виконта, присоединилась к кружку. Барон Потснеф, прославленный немецкий дипломат, прижал руки к груди и низко поклонился. Досточтимый Джордж, который последние четверть часа простоял молча, заметил ее милости, что ей, верно, в гостиной немного прохладно, а леди Маргаретта и леди Александрина вспорхнули и прощебетали свои маленькие приветственные речи, надеясь на то-то и умоляя о том-то, как будто «Женщина в белом» перед ними – их любимейшая подруга детства.

Она и впрямь была женщиной в белом – в белом шелке, отделанном белым кружевом; из драгоценных камней ее украшали исключительно бриллианты. Наряд ее, воистину прекрасный, делал большую честь трем искусницам, потрудившимся над туалетом. Лицо ее тоже было прекрасно некой холодной, бесстрастной красотой. Она вошла очень неспешно, улыбаясь направо и налево, но лишь самыми уголками рта, и заняла указанное хозяйкой место. Графине она сказала одно слово, графу – два и больше не разжимала губ. Всю дань почтения леди Дубелло принимала как безусловно причитающуюся. Она ничуть не робела и нисколько не смущалась своего молчания. Дурой леди Дубелло не выглядела, да никто и не принимал ее за дуру, однако она не дарила обществу ничего, кроме своей холодной суровой красоты, плавной поступи и туалета. Впрочем, мы можем сказать, что она дарила довольно, ибо общество считало себя у нее в долгу.

Во всей комнате при появлении леди Дубелло не шевельнулся лишь ее муж, однако не по равнодушию. Искра подлинного удовольствия вспыхнула в его глазах при виде триумфального шествия жены. Он чувствовал, что сделал партию, какая пристала ему как великому аристократу, и что весь свет это признает. А ведь леди Дубелло была всего лишь дочерью сельского священника, не поднявшегося выше архидьякона.

– Как замечательно та женщина ее воспитала, – сказала графиня Маргаретте перед отходом ко сну. Упомянутой женщиной была миссис Грантли, жена священника и мать леди Дубелло.

Граф был очень недоволен, поскольку судьба и порядок знатности определили ему вести к столу леди Кландидлем. Он почти оскорбил ее, когда она любезно предложила помочь ему, вместо того чтобы опереться на его руку.

– Тьфу! – буркнул он. – Нелепость, чтобы двум старикашкам вроде меня и вас поручили поддерживать друг друга.

– Говорите за себя, – со смехом ответила ее милость. – Я уж во всяком случае могу идти без поддержки.

И это было в целом правдой.

– Ваше счастье! – проворчал граф, усаживаясь.

И он для облегчения подагрических мук пустился любезничать с леди Дубелло, сидевшей от него слева. На графские улыбки и графские зубы, когда он нашептывал сальные пустяки хорошеньким молодым женщинам, стоило подивиться. Какими бы ни были сальные пустяки в тот день, леди Дубелло выслушивала их безмятежно, благосклонно улыбалась и отвечала односложно.

Кросби выпало вести леди Александрину, за что тот был чрезвычайно благодарен. Пусть даже после женитьбы он вынужден будет отказаться от таких знакомств, как с семейством Де Курси, ему хотелось по возможности сохранить дружбу с леди Александриной. Какую пользу принесло бы Лили такое общение, будь оно возможно! Сколько извлекла бы из него милая девочка! Ибо, при всем очаровании милой девочки, Кросби вынужден был признать, что ей кое-чего недостает – умения держаться и говорить, которое некоторые называют стилем. Лили очень многому может научиться у леди Александрины – и, без сомнения, именно по этой причине он так старался ей сейчас угодить.

И леди Александрина, по всему, была не против. За весь обед она не сказала ему ни слова о Лили, хотя упомянула и Дейлов, и Оллингтон, показав, что знает, где он гостил, потом заговорила о последних лондонских приемах, на которых, как вспомнил теперь Кросби, они общались почти нежно. Очевидно было, что она не хочет с ним ссориться, и так же очевидно, что она избегает говорить о его помолвке. У Кросби не было ни малейших сомнений, что ей все известно. И так продолжалось, пока дамы не вышли из комнаты.

– Итак, вы тоже женитесь, – сказал Досточтимый Джордж, рядом с которым Кросби оказался после ухода дам.

Кросби расправлялся с грецким орехом, поэтому счел, что может не отвечать.

– Лучшее, что мужчина может сделать, – продолжал Джордж. – То есть, конечно, если он ухватил свой главный шанс, а не попал впросак. Не дело болтаться, пока не окажешься стариком.

– Уж вы-то по крайней мере не прогадали.

– Да. Я кое-что приобрел и намерен это сохранить. Что будет с Джоном, когда родитель сыграет в ящик? Порлок не даст ему куска хлеба с сыром и кружки пива, даже если он будет помирать с голоду. Во всяком случае, по своей воле.

– Мне говорили, ваш старший брат женится.

– Это вам Джон сказал. Он всем такое говорит, просто чтобы меня позлить. Я не верю ни единому слову. Порлок – закоренелый холостяк, и, судя по всему, что я слышу, вряд ли он долго протянет.

Так Кросби ловко свернул на другую тему и к тому времени, как все встали из-за стола, еще не сказал о себе ничего компрометирующего.

Однако вечер еще не закончился. В гостиной Кросби постарался избежать разговора с графиней, полагая, что атаку скорее предпримет она, чем кто-нибудь из дочерей. Так что он беседовал сперва с одной из них, затем с другой, пока наконец вновь не оказался наедине с Александриной.

– Мистер Кросби, – тихо проговорила она, когда они стояли у одного из дальних столов, спиной к остальному обществу, – расскажите мне что-нибудь про мисс Лилиан Дейл.

– Про мисс Лилиан Дейл! – повторил он.

– Она очень хорошенькая?

– Да, она, безусловно, хорошенькая.

– Мила, привлекательна, умна, и все это чарует? Она – совершенство?

– Она очень привлекательна, – ответил Кросби, – но я не считаю ее совершенством.

– А какие у нее недостатки?

– Честно ли задавать такой вопрос? Допустим, кто-нибудь спросил бы меня, какие недостатки у вас, думаете ли вы, что я бы ответил?

– Уверена, что ответили бы и перечислили очень длинный список. Однако мисс Дейл вы обязаны считать совершенством. Будь джентльмен помолвлен со мной, я ждала бы, что он перед всем светом объявит меня верхом совершенства.

– Но допустим, джентльмен с вами не помолвлен?

– Это другое дело.

– Я с вами не помолвлен, – сказал Кросби. – Такие счастье и честь для меня, боюсь, совершенно недосягаемы. И тем не менее я готов где угодно присягнуть, что вы – совершенство.

– А что на это сказала бы мисс Дейл?

– Позвольте заверить, что мнения о друзьях, которые я высказываю, всегда будут моими собственными, не зависящими от чьих-либо еще.

– Так, значит, вы еще не считаете себя порабощенным? Сколько месяцев такой свободы вам осталось?

Минуту Кросби молчал, затем заговорил очень серьезным тоном:

– Леди Александрина, я прошу вас о великом одолжении.

– Каком же, мистер Кросби?

– Можете ли вы по доброте, по дружбе ко мне не связывать мое имя с именем мисс Дейл, покуда я здесь?

– Вы поссорились?

– Нет. Сейчас я не могу объяснить вам свою просьбу, но до отъезда все вам объясню.

– Объясните мне!

– Я смотрел на вас больше, чем на знакомую. Я смотрел на вас как на друга. В прошлом я порою дерзал надеяться, что однажды смогу сказать даже больше. Признаю, что у меня не было основания для таких надежд, но мне ведь дозволено по-прежнему считать вас другом?

– О да, конечно, – ответила Александрина очень тихо и с некоторой долей нежности. – Я всегда считала вас другом.

– Оттого я и посмел обратиться к вам с этой просьбой. Тема не такова, чтобы сейчас я мог открыто говорить о ней без сожалений. Но обещаю, что хотя бы вам я все объясню до отъезда.

Ему удалось по крайней мере заинтриговать леди Александрину.

– Я решительно не верю, что он помолвлен, – сказала она перед сном леди Амелии Гейзби.

– Вздор, дорогая моя. Леди Джулия не стала бы говорить так определенно, если бы не знала. Разумеется, он не хочет, чтобы это обсуждали.

– Если что-то и было, он уже разорвал помолвку, – упорствовала леди Александрина.

– Я уверена, что разорвет, если ты его обнадежишь, – заметила сестра с истинно сестринской добротой.