Первые милю-две пути Кросби и Бернард Дейл по большей части молчали. Лили, которая добежала до угла кладбища и по-прежнему смотрела им вслед любящим взором, они не видели, однако дух ее обожания по-прежнему как будто витал над ними, и оба чувствовали, что нехорошо сразу переходить к чему-нибудь обыденному. И более того, надо полагать, Кросби тяжело переживал разлуку с такой девушкой, как Лили Дейл. Шесть недель они проводили вместе почти все время, и Кросби любил ее всем сердцем – насколько вообще был способен любить. Несмотря на все сомнения по поводу будущей женитьбы, сама Лили оставалась в его глазах безупречна. Он не внушал себе, что обманулся в ней, во всяком случае, пока еще не прибегал к этой обычной уловке тех, кто ищет самооправдания, дабы освободиться от неосторожно данного слова. Слишком сильно ее красота услаждала его взор, его осязание, все его чувства, слишком сильно упивался он ее близостью и нежными признаниями. Клубная жизнь не совершенно его испортила, и он находил отраду в ее милых сельских привычках и милой природной веселости. О нет, Лили ничуть ему не прискучила. Бродить рука об руку с ней по зеленым лугам было лучше всех лондонских увеселений. Страшили его последствия: дети и все, что с ними связано, скучные вечера, скучный домашний очаг либо тоскующая заброшенная жена. Ему придется беречь одежду, поскольку новый сюртук будет серьезной тратой. Придется забыть про общество графинь и графских дочерей, поскольку его жена не сможет наносить им визиты. Все его завоевания пойдут прахом. Кросби думал об этом, когда коляска сворачивала за домом священника, а Лили по-прежнему видела спину своего милого, однако думал он и о том, что для него возможны другие победы, что он научится любить свой домашний очаг, даже если рядом будут копошиться дети, а жена будет погружена в заботы о них. Он изо всех сил себя в этом убеждал, ибо впечатления вчерашнего разговора с Лили еще не выветрились.

– Надеюсь, в целом вы довольны своим визитом? – спросил наконец Бернард.

– Доволен? Конечно.

– Возможно, вы говорите так из вежливости. Однако я знаю, что вы были отчасти разочарованы.

– О да. Не могу отрицать, что разочарован из-за денег.

– Я не стал бы сейчас об этом упоминать, но хочу убедиться, что вы на меня не в обиде.

– Я никогда вас не винил… ни вас, ни кого-либо другого, разве что себя самого.

– Вы хотите сказать, что жалеете о содеянном?

– Нет, не в этом смысле. Я так люблю милую девушку, с которой мы сейчас расстались, что не могу жалеть о нашей помолвке. Однако, думаю, если бы я правильнее вел себя с вашим дядюшкой, все могло бы повернуться иначе.

– Сомневаюсь. И даже твердо могу сказать, что не повернулось бы. Так что не казните себя. Вы знаете, я думал, он что-нибудь даст Лили – что-нибудь, хотя не так много, как он всегда намеревался дать Белл. Но в одном можете быть уверены – он давно решил, как поступит. Никакие ваши или мои слова на него не повлияли бы.

– В таком случае не будем больше об этом говорить, – сказал Кросби.

Остаток пути они проделали в молчании и в Гестуик приехали с большим запасом времени до поезда.

– Известите меня, когда вернетесь в Лондон, – сказал Кросби.

– О, конечно. Я заранее вам напишу.

На этом они расстались. Дейл повернулся и ушел, и Кросби подумал, что за последнее время друг заметно ему разонравился. Сам Бернард на пути к станции решил, что Кросби в качестве свояка будет совсем не так хорош, как в роли приятеля. «Какие-нибудь неприятности он точно нам устроит; зря я его сюда привез» – таково было внутреннее убеждение Дейла.

Из Гестуика Кросби доехал поездом до Барчестера, соборного города в соседнем графстве, откуда собирался добраться до замка Курси. На самом деле не было никакой нужды выезжать так рано, поскольку в загородные дома прилично являться ближе к обеду, однако ему хотелось сократить последние часы расставания. Таким образом, он сошел с поезда в одиннадцать и, не имея, чем себя занять, пошел в собор. В тот день была полная служба, и, когда церковный сторож вел Кросби к одной из незанятых скамей, невысокий сухонький старичок запел литанию. «У меня и мысли не было приходить надолго», – думал Кросби, усаживаясь, однако голос старика, дрожащий и в то же время сильный, вскоре его зачаровал, и он перестал досадовать на святого, чью память отмечали сегодня полной службой.

– А кто этот старый джентльмен, который пел литанию? – спросил он позже у церковного сторожа, пожелавшего всенепременно показать ему собор.

– Наш регент, сэр, мистер Хардинг. Вы наверняка о нем слыхали.

Однако Кросби, извинившись, признался в своем невежестве.

– Он известный человек, сэр, хоть и очень скромный. Один его зять – наш настоятель, а другой – архидьякон Грантли.

– Так все его дочери вышли за священников?

– Да, но мисс Элинор – я так ее называю, потому что помню еще до замужества, когда они жили в богадельне…

– В богадельне?

– В Хайремской богадельне, сэр. Он был тамошним смотрителем. Вам стоит ее осмотреть, сэр, если вы прежде в ней не бывали. Так вот, мисс Элинор, младшая то есть, первым браком вышла за мистера Болда. А теперь она настоятельша.

– Настоятельша, вот как?

– Да. И можете вообразить, сэр? Мистер Хардинг сам мог бы стать настоятелем, если бы захотел. Ему предлагали.

– А он отказался?

– Отказался, сэр.

– Nolo decanari[2]. Никогда про такое не слышал. И отчего ж такое смирение?

– Да вот оттого, сэр, что он правда такой смиренный. Ему уже за семьдесят, а он все равно скромный, как молоденькая девушка. Гораздо скромнее некоторых из них. Видели бы вы его вместе с внучкой!

– А кто его внучка?

– Как же! Леди Дубелло, а будет маркизой Хартлтоп.

– Я знаком с леди Дубелло, – сказал Кросби, не с тем, впрочем, чтобы похвастаться связями в высшем обществе.

– Вот как, сэр? – И сторож машинально коснулся шляпы, признавая величие незнакомца, хотя на самом деле недолюбливал ее милость. – Так вы, чай, тоже будете в замке Курси?

– Да.

– Вы увидите, что ее милость приехала раньше вас. Вчера она по пути заглянула на ланч к своей тетке в настоятельский дом – видать, сочла, что к отцу в Пламстед заезжать слишком хлопотно. Ее отец, вы знаете, архидьякон. Говорят… но ее милость ваша приятельница!

– Вовсе не приятельница, мы едва знакомы. До ее высот мне так же далеко, как ее отцу.

– До нее всем далеко. Говорят, она со старым джентльменом почти и не разговаривает.

– Что, с отцом?

– Нет, с мистером Хардингом. Который сейчас литанию пел. А вот и он, сэр, выходит из настоятельского дома.

Они стояли у выхода из трансепта, и мистер Хардинг прошел мимо них. Сгорбленный, шаркающий, в черных бриджах и длинных черных гетрах, которые болтались на худых ногах, он на ходу потирал руки, но тем не менее шел быстро и не семенил, хотя в его походке и чувствовалась неуверенность. Когда старик проходил мимо, сторож его приветствовал, и Кросби тоже приподнял шляпу. Мистер Хардинг приподнял свою, поклонился и как будто собрался что-то сказать. Кросби подумал, что в жизни не видел человеческого лица, на котором так явно читалась бы доброта. Однако старик не заговорил, а полуобернулся и зашаркал прочь, как будто устыдился своего намерения.

– Из таких вот и делают ангелов, – заметил сторож. – Да только не много получится ангелов, если они должны быть такими же добрыми, как он. Премного благодарен, сэр.

И он сунул в карман полученные от Кросби полкроны.

«Значит, это дед леди Дубелло», – сказал себе Кросби, медленно идя к богадельне по дороге, которую указал ему сторож. Он недолюбливал леди Дубелло, поскольку она его третировала – даже его. «Из старого джентльмена, возможно, и получится ангел, – мысленно продолжал он, – но из внучки – точно нет».

Он неспешно прошел по мостику и в воротах богадельни вновь увидел мистера Хардинга.

– Я собирался зайти и осмотреть заведение, – сказал Кросби, – но, возможно, мое вторжение некстати?

– Нет-нет, что вы, заходите, конечно, – ответил мистер Хардинг. – Не то чтобы я сам чувствовал себя здесь вполне как дома. Я здесь не живу… больше не живу. Но я хорошо знаю это место и могу вам его показать. Вот дом смотрителя. Быть может, нам не стоит так рано туда заходить – у хозяйки очень большая семья. Хозяйка – замечательная дама и большой мой друг, как и ее муж.

– Вы хотите сказать, он смотритель?

– Да, смотритель богадельни. Вы видите дом, сэр. Не правда ли, он очень красив? Очень красив. Мне думается, я в жизни не видел дома красивей.

– Я бы так далеко не зашел, – произнес Кросби.

– Однако вы согласились бы со мной, если бы прожили здесь двенадцать лет, как я. Я прожил в этом доме двенадцать лет и не думаю, что на земле есть место милее. Вы когда-нибудь видели такой газон?

– Да, он очень хорош, – ответил Кросби, припоминая лужайку перед Малым домом и приходя к выводу, что оллингтонский газон куда лучше здешнего.

– Я сам его устроил. Когда я только сюда въехал, здесь были цветочные бордюры с мальвами и все такое. С газоном стало куда лучше.

– Безусловно.

– С газоном точно стало лучше. И те кусты тоже я посадил. Во всем графстве нет такой лавровишни.

– Вы были здешним смотрителем, сэр? – И Кросби, задавая вопрос, вспомнил, что в очень ранней молодости читал в газетах что-то о споре из-за Хайремской богадельни в Барчестере.

– Да, сэр. Я двенадцать лет был здешним смотрителем. Ах-ах-ах! Если бы новым смотрителем назначили джентльмена, ко мне не расположенного, я бы очень горевал, очень. А так я прихожу и ухожу, когда хочу, почти как прежде… Но меня не сняли с должности. Я по некоторым причинам счел за лучшее уйти с нее сам.

– И теперь вы живете в настоятельском доме, мистер Хардинг.

– Да. Но я не настоятель. Настоятель – мой зять, доктор Эйрбин. Другая моя дочь тоже замужем неподалеку, так что воистину мои межи прошли по прекрасным местам.

Затем он повел Кросби к старикам, заходя к каждому в комнату. Здесь доживали свой век неимущие старые барчестерцы, и мистер Хардинг рассказал Кросби всю историю богадельни и своего ухода.

– Я, знаете ли, не хотел уходить, думал, это разобьет мне сердце. Но я не мог остаться, когда такое говорили, просто не мог. И более того, мне было бы неправильно остаться. Теперь я это понимаю. Но, мистер Кросби, когда я, опираясь на руку дочери, прошел в эту арку, я думал, мое сердце не выдержит.

И пока старик говорил, по его щекам то и дело сбегали слезы.

История эта долгая, и мы не станем ее здесь повторять. И совершенно незачем было рассказывать ее мистеру Кросби. Просто мистер Хардинг был стар, болтлив и любил повспоминать прошлое. Однако вот что отметил Кросби: излагая свою историю, священник никого не обвинял, хотя с ним поступили дурно, очень дурно.

– Все оказалось к лучшему, – закончил он, – тем более что меня не лишили радости по-прежнему здесь бывать. Я бы провел вас в дом, очень, очень уютный, да только так рано это неудобно, там очень большая семья.

При этих словах Кросби вновь подумал о собственном будущем доме и скудном доходе.

В начале разговора со старым джентльменом он представился и упомянул, что едет в Курси.

– И там, насколько я понимаю, я увижусь с вашей внучкой.

– Да, да, она моя внучка. У нее теперь другой круг, и я нечасто ее вижу. Мне говорили, она достойно исполняет свои обязанности в той сфере жизни, какую Господу угодно было ей определить.

«Это смотря что считать обязанностями виконтессы», – подумал Кросби.

Впрочем, с новым знакомым он простился, не упоминая больше леди Дубелло, и часам к шести вечера подъехал в наемном экипаже к парадному входу замка Курси.