Последние дни ужасны, а последние мгновения особенно. Не приближающаяся разлука отравляет эти дни и мгновения, а ожидание чего-то особенного, которое никогда не сбывается. Судорожные приступы удовольствий, нежности и даже ученья, если назначить их себе заранее, разочаровывают почти всегда. Надо позволить последним дням промелькнуть без особого внимания. А что до последних мгновений, их просто не должно быть. Пусть они кончаются раньше, чем их заметили.

Однако Лили Дейл никто этой житейской мудрости не научил, и она ждала, что сладкая чаша будет все слаще и слаще, покуда держишь ее у губ. Какой осадок примешался к последним каплям, мы уже видели, и в тот же день – вечером понедельника – ей пришлось хлебнуть еще горечи, ибо Кросби во время прогулки в саду нашел и другие поводы обронить намеки, которые, на ее взгляд, отдавали нотациями. Девушке, которая любит всей душой, как это, безусловно, было с Лили, приятно, когда избранник намекает на их будущую совместную жизнь, но думаю, она предпочтет, чтобы урок скорее подразумевался, чем излагался, – короче, чтобы это были намеки, а не нотации. Кросби, человек тактичный, знающий свет и женщин, безусловно, понимал это не хуже нас. Однако он вообразил себя несправедливо обиженным и считал, что дает много больше, чем получает, а значит, может позволить себе то, что было бы недопустимо для другого. Читатель назовет такое поведение недобрым. Кросби и был недобрым. Я нигде не говорил, что от него следовало ожидать особого великодушия. У него были понятия о правильном и неправильном, позволявшие надеяться, что он не совершит очень уж дурных поступков, однако жизнь воспитала в нем эгоизм. Он вел себя нехорошо, и Лили это чувствовала, хотя не сознавалась в этом даже себе. Она была очень с ним открыта – говорила, как сильно его любит, повторяла, что он для нее все и без его любви она не могла бы жить, и Кросби до определенной степени воспользовался ее признаниями – обходился с Лили так, словно она целиком в его власти, как оно на самом деле и было.

В тот вечер он больше не упоминал Джона Имса, но много говорил, как трудно жить в Лондоне с женой человеку, располагающему лишь собственным скромным доходом. Он не сказал прямо, что, если бы ее родные выделили ей две-три тысячи фунтов – и это куда меньше суммы, на которую он рассчитывал, делая ей предложение, – все трудности устранились бы, однако он сказал довольно, чтобы Лили поняла: все скажут, что он поступил опрометчиво, женившись на девушке без гроша за душой. Покуда Кросби говорил, она по большой части молчала, и ему подумалось, что можно свободно рассказать ей о своей прежней жизни – куда свободнее, чем если бы он страшился оттолкнуть ее такими откровениями. Он не боялся ее потерять. Увы! Возможно, он даже на это надеялся!

Он рассказал, что жил на широкую ногу и, хотя не залез в долги, проживал каждый полученный шиллинг и завел дорогостоящие привычки, от которых почти невозможно отказаться в одночасье. Затем он заговорил о связях с дамами, намереваясь подробнее объяснить их характер, но не посмел, увидев, что Лили совершенно не понимает, о чем речь. Да, Кросби был невеликодушен – очень невеликодушен. И все же он считал, что руководствуется принципами. «Лучше быть с нею честным», – говорил он себе. К тому же он все прошлые недели твердил себе, что, делая предложение, ждал, имел право ждать, что она не окажется нищей. Тогда он честно предложил ей свое сердце и готов был жениться в ближайший назначенный ею срок. Будь он осмотрительнее, он бы не совершил этой жестокой ошибки, но уж не Лили обижаться на его опрометчивость. И все равно он собирался сдержать слово и жениться на ней, хотя чем больше об этом думал, тем сильнее чувствовал, что погубит свою будущность и лишится всего того, на что мог рассчитывать. И сейчас, говоря, он хвалил себя за великодушие и чувствовал, что просто исполняет свой долг, указывая на трудности их брака.

Поначалу Лили пыталась отвечать, что будет самой бережливой женой на свете, но довольно скоро умолкла. Она с ее чуткостью поняла, что жених говорит о трудностях, которые должен преодолеть до свадьбы. «Дешевый и убогий быт мне противен, – сказал он. – Именно этого я хотел бы избежать – главным образом ради тебя». Тогда Лили пообещала, что будет терпеливо ждать – «пусть даже и семь лет», сказала она, глядя ему в глаза и пытаясь прочесть в них хоть какой-нибудь знак одобрения. «Вздор, – ответил Кросби. – Нынешние люди не библейские патриархи. Думаю, нам придется подождать два года. Дьявольски обидно, дьявольски». Что-то в его тоне покоробило Лили, и ей сделалось очень грустно.

Когда они прощались на ее стороне мостика, идущего из одного сада в другой, Кросби потянулся обнять и поцеловать Лили, как всегда. У них вошло в обычай прощаться здесь, и укромный уголок за кустами приобрел для Лили особую святость. Однако сегодня она попыталась уклониться от ласки – отвернулась от Кросби совсем чуть-чуть, но он это заметил.

– Ты на меня сердишься? – спросил он.

– О нет! Адольфус, как я могу на тебя сердиться!

И она подставила ему лицо для поцелуя почти раньше, чем он нагнулся к ней.

«По крайней мере, он не будет думать, что я к нему недобра, – и теперь это уже ничего не значит», – сказала она себе, медленно идя в темноте по газону к стеклянной двери в гостиную.

Мать сидела там одна.

– Ну, милая, весело тряслися брады сегодня в Большом доме? – спросила она.

Это была их шутка, поскольку и Кросби, и Бернард Дейл носили бороду.

– Не особо весело. И, думаю, это моя вина, потому что у меня разболелась голова. Маменька, думаю, я лягу прямо сейчас.

– Ничего не случилось, душа моя?

– Ничего, маменька. Но мы так долго катались верхом, и Адольфус уезжает, поэтому нам нужно столько друг другу сказать. Завтра последний день, потому что в среду я увижу его только утром. Хочу быть по возможности бодрой, так что пойду лягу.

И она, взявши свечу, поднялась в спальню.

Когда пришла Белл, Лили еще не спала, но попросила сестру с ней не разговаривать.

– Не говори со мной, Белл. Я пытаюсь лежать тихо и боюсь наговорить глупостей. Мне столько надо передумать, что в голове не укладывается.

Ей почти удалось сказать это весело, как будто ее одолевают исключительно приятные заботы. Тогда сестра поцеловала ее и оставила думать дальше.

Лили думала о важном – настолько важном, что часы на лестнице пробили еще много раз, прежде чем она уложила свои мысли так, что сочла это правильным, и лишь тогда уснула. Она пришла к своему решению, заливаясь слезами, от которых промокла подушка, сердце щемило и готово было разорваться, и много раз Лили в сомнениях спрашивала себя, так ли она должна поступить и в ее ли это силах. Однако наконец решение было принято, и она уснула.

Накануне договорились, что Кросби придет в Малый дом после завтрака и останется там, пока не наступит время для верховой прогулки. Однако Лили решила изменить эти планы. Позавтракав, она сразу надела шляпку и заняла позицию у моста, чтобы перехватить жениха там. Вскоре он появился вместе со своим другом Дейлом.

– Адольфус, я хотела бы прогуляться с тобой до того, как ты пойдешь к маменьке.

– Хорошо, – ответил он.

– А Бернард может докурить свою сигару на лужайке. Маменька и Белл к нему выйдут.

– Хорошо, – сказал Бернард.

И они разделились; Кросби ушел с Лили на луг, где они впервые близко познакомились в пору сенокоса.

Пока они не отошли от дома, она не заговаривала сама, только отвечала ему, почти не воспринимая, что он говорит. Наконец, сочтя, что они достигли подходящего места, Лили начала без предисловий:

– Адольфус, я кое-что должна тебе сказать – а ты должен выслушать меня очень внимательно.

Он глянул на нее и сразу понял, что речь о чем-то серьезном.

– Сегодня последний день, когда я могу это сказать, – продолжала Лили, – и очень рада, что успею сделать это сегодня. Я не знала бы, как изложить такое в письме.

– В чем дело, Лили?

– И я не уверена, что могу сказать это правильно, но надеюсь, ты не будешь ко мне суров. Адольфус, если ты хочешь разорвать помолвку, я согласна.

– Лили!

– Я говорю серьезно. Если ты этого хочешь, я согласна. И раз я предложила это сама, можешь быть уверен, я не стану тебя винить, если ты поймаешь меня на слове.

– Я прискучил тебе, Лили?

– Нет. Я никогда не устану тебя любить. Мне не хотелось говорить это сейчас, но я смело отвечаю на твой вопрос. Прискучил! Думаю, ни одной девушке не прискучит ее милый. Но я лучше умру, чем погублю тебя. Так будет лучше – во всех смыслах лучше.

– Я не говорил, что ты меня погубишь.

– Выслушай. Если ты меня оставишь, я не умру от разбитого сердца. Ничто на земле я не полюблю, как любила тебя. Однако у меня есть Бог и Спаситель, и этого мне будет довольно. К Нему я могу прибегнуть за утешением, если ты решишь меня оставить. Я обращалась к Нему…

Но тут голос у нее сорвался. Она не совладала с чувствами и, не желая, чтобы Кросби видел ее в таком состоянии, повернулась и зашагала прочь.

Разумеется, он пошел за ней, но не сразу, так что она успела вновь обрести голос.

– Да, – продолжала Лили. – Во мне есть сила, о которой я говорю. Пусть я вручила себя тебе, я готова с тобой расстаться… сейчас. И, любимый мой, я лучше расстанусь с тобой сейчас, чем повисну на тебе бревном, которое утянет тебя под воду и утопит в заботах. Да, правда. Если ты уйдешь, разумеется, со всем этим для меня будет кончено. Однако в мире есть и другое, много другого, и я сумею быть счастливой – да, милый, я буду счастлива. Тебе не надо за меня бояться.

– Но, Лили, зачем ты говоришь мне это все сегодня?

– Потому что мой долг это сказать. Сейчас я понимаю твое положение, хотя до вчерашнего дня ни о чем не догадывалась. Когда ты просил моей руки, ты думал, что у меня… что у меня есть приданое.

– Лили, теперь это не важно.

– Важно. Теперь я все поняла. Возможно, мне следовало сказать тебе, что у меня ничего нет. Произошла ошибка, пострадали мы оба. Однако не нужно излишне множить страдания. Мой милый, ты свободен – с этой минуты. И я даже мысленно не стану тебя винить, если ты примешь эту свободу.

– Ты боишься бедности? – спросил он.

– Я боюсь бедности для тебя. Мы с тобой жили по-разному. Неведомая мне роскошь для тебя – повседневные удобства. Я снесу расставание с тобой, но не снесу, если из-за меня ты будешь несчастен. Да, я все снесу, и никто не посмеет при мне дурно о тебе говорить. Я привела тебя сюда, чтобы ты сказал слово. Более того, я советую тебе его сказать.

Мгновение Кросби стоял, по-прежнему держа ее за руку. Она глядела ему в лицо, но он смотрел в облака, притворяясь, будто полностью владеет собой. Однако его разрывали сомнения. Что, если он поймает ее на слове? Некоторые будут говорить о нем очень дурно, однако так говорили о многих, и это ничуть им не повредило. Не лучше ли так будет для них обоих? Она утешится и полюбит снова, как другие девушки, а он избежит краха, о котором беспрерывно думал прошлую неделю. Ибо это был бы крах, полный крах. Он и впрямь ее любил – так Кросби говорил себе. Но готов ли он ради любви отринуть весь мир? Такие люди бывают – но принадлежит ли он к ним? Будет ли он счастлив в убогом доме где-нибудь возле Нью-роуд с пятью детьми и вечной тревогой, как расплатиться с булочником? Разве он не последний из всех живущих, кому следует попадать в такую западню? И, думая это все, он запрокинул голову с видом величественным и благородным.

– Говори же, Адольфус. Скажи, что это будет так.

Тут сердце его дрогнуло, и ему не хватило отваги разорвать свою цепь, или, как позже он говорил себе, великодушие ему этого не позволило.

– Я правильно понимаю, Лили, что причина твоих слов не в недостатке любви ко мне?

– Недостатке любви? Ты мог бы не задавать этот вопрос.

– Пока ты не скажешь, что разлюбила меня, я не соглашусь расстаться. – Он взял ее руку и положил себе на локоть. – Нет, Лили, какие бы невзгоды нас ни ждали, мы связаны неразрывно.

– Правда? – спросила Лили; голос ее дрожал, рука трепетала.

– Связаны слишком крепко, чтобы вот так расстаться. Нет, Лили, я оставляю за собой право говорить тебе о моих трудностях, но я тебя не отпущу.

– Но, Адольфус… – И она чуть-чуть сжала его локоть.

– Адольфусу нечего больше об этом сказать, – ответил Кросби. – Он воспользовался своим правом и решил сохранить завоеванную награду.

Теперь Лили сжала его локоть по-настоящему.

– Ах, милый! Я не знаю, как снова сказать эти слова! Я думала о тебе – только о тебе!

– Знаю. Но ты немного превратно меня поняла, вот и все.

– Правда? Тогда выслушай меня снова, мой ненаглядный, мой единственный, мой муж, мой господин! Раз я не могу сразу быть Руфью, не могу следовать за тобой повсюду, я буду думать, как Руфь: «Пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою».

Тут она упала ему на грудь и зарыдала.

Кросби все еще не осознавал истинную глубину ее характера – в нем самом просто не было такой глубины, чтобы ее понять. И тем не менее сила ее любви потрясла его настолько, что он преисполнился некоего торжественного чувства и на время возликовал, что не отказался от нее. Несколько часов он готов был отринуть ради Лили весь мир и гордиться ею, как следует гордиться такой женщиной – помощницей и утешительницей во всех делах, крепким щитом против любых невзгод.

– Лили! – воскликнул он. – Моя Лили!

– Да, твоя. Ты можешь взять меня, когда хочешь, и не брать, покуда не хочешь, и все равно я буду твоей. – Тут она вновь подняла глаза и рассмеялась. – Ты решишь, что я сумасшедшая, но я так счастлива. Я больше не боюсь твоего отъезда. Вот. Можешь уехать сейчас, сию минуту, если хочешь. – И она сняла руку с его локтя. – Мне так тяжело было в последние дни, а теперь так легко! И я так рада, что ты со мной обо всем этом поговорил. Конечно, я должна нести трудности вместе с тобой. Но я не могу из-за этого огорчаться. Интересно, если я засяду за работу и много чего сделаю, это поможет?

– Сошьешь мне дюжину рубашек, например?

– Это по крайней мере мне по силам.

– Может статься, со временем дойдет и до такого.

– Дай Бог, чтобы так было. – Тут она посерьезнела, и в ее глазах вновь выступили слезы. – Я молю Бога, чтобы так было. Служить тебе, трудиться для тебя, делать для тебя что-то, быть полезной в каких-то простых мелочах – этого я желаю больше всего на свете. Вот бы мы были с тобой одни, чтобы мне все для тебя делать. Мне порой думается, что из всех женщин жена бедняка самая счастливая, потому что делает для мужа все.

– Ты будешь делать все очень скоро, – ответил он.

И они продолжили приятную неспешную прогулку по утренним лугам, а когда вернулись, миссис Дейл и Белл были поражены веселостью Лили. Она как будто вернулась в прежние дни и ехидно поддевала Кросби, как в ту пору, когда впервые его очаровала.

– В доме у графини ты будешь таким светским львом, что совершенно забудешь про Оллингтон.

– Конечно, – ответил Кросби.

– И все твои письма ко мне будут на бумаге сплошь в графских коронах – если, конечно, ты вообще станешь мне писать. Может, черкнешь одно письмецо Бернарду, просто напомнить, что гостишь в замке.

– Ты, безусловно, не заслуживаешь, чтобы мистер Кросби тебе писал, – заметила миссис Дейл.

– Я и не жду писем – пока Адольфус не вернется в Лондон и не обнаружит, что ему нечем себя занять, кроме службы. Однако я хотела бы увидеть, как ты уживешься с леди Джулией. Она точно смотрит на тебя как на чудище, верно, Белл?

– Леди Джулия на стольких людей смотрит как на чудовищ, – ответила Белл.

– Я считаю леди Джулию очень хорошей женщиной и не позволю дурно о ней говорить, – сказала миссис Дейл.

– Особенно в присутствии Бернарда, ее любимого племянника, – добавила Лили. – Я уверена, Адольфус после недели в замке Курси тоже станет ее любимцем. Попытайся обскакать Бернарда, Адольфус.

Из всего этого миссис Дейл заключила, что забота, лежавшая на сердце Лили, если не развеялась совсем, то по крайней мере стала легче. Она ни о чем дочь не спрашивала, но в последние дни видела, что Лили опечалена, и понимала, что это связано с помолвкой. Дочь она не спрашивала, но, разумеется, ей сообщили доход мистера Кросби и дали понять, что для семейной жизни этого маловато. Ей не стоило большого труда угадать, что именно тревожит Лили, и так же легко она угадывала, что между ними произошел какой-то разговор, успокоивший ее дочь.

Потом они поехали кататься, и все были очень веселы. Лили решила, что не станет печалиться в этот последний день. Она сказала Кросби, что он может уехать и она не будет горевать, и, хотя знала, что завтра ей будет очень плохо, старалась выполнить обещание. И ей это удалось. Обедали все в Большом доме, даже миссис Дейл. Вечером в саду Кросби говорил с ней даже больше, чем с Лили, а Лили сидела чуть поодаль, обратившись в слух, и лишь изредка вставляла тихое слово. Она была невыразимо счастлива, что ее мать и жених беседуют в таком согласии. Необходимо понимать, что Кросби в то время был полон решимости преодолеть все затруднения, о которых столько думал, и назначить свадьбу на ближайшее возможное время. Впечатления утреннего разговора, еще свежие в памяти, придавали его чувствам обычно несвойственную им мужественность. Если бы только она сохранилась в нем надолго! Однако сейчас он говорил с миссис Дейл о ее дочери и об их будущем так, как не мог бы говорить, не будь его намерения искренни. Он никогда не беседовал с матерью Лили так откровенно, и никогда миссис Дейл не испытывала к нему столько материнской любви. Кросби извинился, что придется немного подождать, сославшись на то, что ради Лили не допускает и мысли о съемной квартире, но сейчас, как и всегда, опасается влезать в долги. Миссис Дейл (как и все матери) не одобряла долгие помолвки, однако на такие доводы возразить не могла.

– Лили так юна, что вполне может подождать год или около того, – сказала она.

Лили тут же вскочила и зашептала матери в ухо:

– Семь лет. Я буду еще не такая уж старая, всего двадцать шесть.

Так что вечер прошел очень приятно.

– Благослови вас Бог, Адольфус! – сказала миссис Дейл, проводив его до двери. Она впервые назвала Кросби по имени. – Надеюсь, вы понимаете, как многое мы вам доверили.

– Да, да, – ответил он, пожимая ей руку.

Идя к Большому дому, Кросби торжественно поклялся себе, что будет верен им обеим – матери и дочери, – ибо все еще был под впечатлением утреннего разговора.

На следующее утро ему предстояло тронуться еще до восьми часов, и Бернард взялся отвезти его на железнодорожную станцию в Гестуике. Завтрак подали почти сразу после семи, и, едва двое мужчин сели за стол, вошла Лили в шляпке и шали.

– Я обещала, что приду налить вам чай, – сказала она, опускаясь на стул рядом с чайником.

Завтрак прошел в молчании, потому что люди не знают, что говорить в минуты перед разлукой. Кроме того, здесь был Бернард, а не зря говорится, что третий – лишний. Думаю, Лили не следовало приходить. Кросби даже просил ее не утруждаться, но она и слышать об этом не захотела. Утруждаться! Разве она не просидела бы всю ночь, только чтобы в последний раз увидеть краешек его шляпы?

Затем Бернард, пробормотав что-то про лошадь, вышел.

– У меня одна минута на разговор с тобой, – проговорила Лили, вскакивая с места, – и я всю ночь думала, что сказать. Так легко это думать и так трудно сказать.

– Ангел мой, я все понимаю.

– Но ты должен понять, что я никогда в тебе не усомнюсь. Никогда больше не попрошу от меня отказаться, не скажу, что сумею быть счастлива без тебя. Я не смогу жить без тебя, то есть без сознания, что ты мой. Однако я буду очень, очень терпелива и никогда, никогда в тебе не усомнюсь.

– Бесценная Лили, я постараюсь не давать тебе поводов.

– Да, знаю, но все равно хотела тебе это сказать. И ты же мне напишешь – очень скоро?

– Сразу как приеду.

– И будешь писать так часто, как только сможешь. Я не стала бы обременять тебя этой просьбой, но просто твои письма будут для меня счастьем. Я буду так гордиться, что их получаю. Сама я побоюсь писать слишком много, чтобы тебе не прискучить.

– Ты никогда мне не прискучишь.

– Правда? Но ты должен написать мне первым. Если бы ты понимал, что я буду жить только твоими письмами! А теперь до свидания. Я слышу скрип колес. Да благословит тебя Бог, мой единственный!

И она вручила себя его объятиям, как вручила ему свое сердце.

Покуда Бернард и Кросби садились в коляску, Лили стояла в дверях, а когда они проехали в ворота, выбежала на террасу, откуда могла видеть их на подъездной аллее, затем добежала до ворот и дальше на кладбище, чтобы провожать их взглядом, пока коляска не свернула на большак. Здесь Лили стояла, вглядываясь в даль, пока не затих стук колес, и лишь тогда медленно повернула и пошла к кладбищенским воротам, выходившим на дорогу неподалеку от Малого дома.

«Хотел бы я двинуть его по башке, – сказал себе садовник Хопкинс, глядя, как Лили бежит за отъезжающей коляской. – И двинул бы за милую душу», – продолжил он свой мысленный монолог. Все в Оллингтоне знали, что мисс Лили – его любимица, хотя, как правило, Хопкинс выражал это тем, что делал ей замечания еще чаще, чем ее сестре.

Лили явно собиралась вернуться домой через главный вход, но, дойдя до него, передумала и медленно двинулась назад через кладбище, через ворота Большого дома и через сад за ним до мостика. Здесь она некоторое время стояла, опершись на перила, как они часто стояли вместе, и думала обо всем, что произошло с их первой встречи в июле. Нигде он так часто не говорил ей о любви, как на этом мостике, нигде она так пылко не клялась, что будет его женой.

«И, с Божьей помощью, буду», – сказала себе Лили и твердым шагом вошла в дом.

– Он уехал, маменька, – сказала, входя в утреннюю столовую. – А теперь вернемся к нашим скучным будням; для меня прошлые шесть недель состояли из одних воскресений.