Джон Имс проводил взглядом всадников, отъезжавших от дома его матери, а как только затих стук подков, вышел на одинокую прогулку в настроении отнюдь не радостном и беззаботном. Его терзали самые мрачные мысли. Не лучше ли уехать в Австралию, на остров Ванкувер или… Я не стану перечислять места, которые бедолага предлагал себе в качестве конечных пунктов возможного долгого путешествия. В тот самый день, перед приездом Дейлов, он получил второе письмо от сердечного дружочка Амелии, написанное почти вслед за первым. Почему он ей не ответил? Заболел? Изменил? Нет, она в это не верит, поэтому думает, что он болен. Если это так, она примчится к нему. Ничто на свете не удержит ее вдали от жениха, когда тот сражен недугом. Если она не получит ответа от ненаглядного Джона с обратной почтой, то приедет к нему в Гестуик на скором поезде. Ну и положение для молодого человека! А про Амелию Ропер мы можем сказать, что она была не из тех девиц, которые бросят игру, пока есть хоть малейший шанс выиграть. «Мне надо куда-то уехать», – говорил себе Джон, когда в широкополой шляпе шагал по гестуикским задворкам. Что скажет его мать, узнав про Амелию Ропер? Что скажет, когда ее увидит?

Он шагал к усадьбе, чтобы в одиночестве побродить по Гестуикскому лесу. Там была тропа, отходящая от дороги примерно в полумиле за воротами, через которые Дейлы въехали по пути к Большому дому. На эту тропу Джон Имс свернул и шел, пока не оставил позади усадьбу и не оказался в середине Гестуикского леса. Он прекрасно знал эти места, поскольку бродил по ним с тех пор, как ему разрешили гулять одному. Здесь он часами напролет думал о Лили Дейл, блуждая среди дубов, однако в те дни мысли о ней приносили отраду. Теперь он мог думать о Лили только как об утрате и сразу же вспоминал, кого получил взамен.

Молодые люди, очень молодые – настолько молодые, что почти вопрос, можно ли считать их вполне взрослыми, – обычно серьезнее наедине с собой, чем в обществе других людей, даже если эти люди их старше. Полагаю, мы склонны забывать, как это было с нами, и, забывая, не верим, что так же обстоит дело с нашими детьми. Мы вечно говорим о юношеском легкомыслии. Возможно, правильно было бы говорить о юношеских раздумьях. Да, без сомнения, они не сразу приводят к мудрости. Не исключено, что та мудрость, которую многие из нас приобретают к зрелым летам, происходит оттого, что искушения слабеют, а не от наших усилий и работы ума. Людям, которые заняты трудами, думать почти некогда, но у юношей, на чьи плечи еще не легла вся тяжесть трудов, время на это есть.

И Джон Имс был склонен к задумчивости. Самые близкие знакомые считали его веселым, добродушным, немного опрометчивым малым, склонным поддаваться искушениям, но открытым и для благих влияний; одним из тех, кто едва ли достигнет большого успеха в жизни, но, скорее всего, не опозорит родных и не доставит им серьезных хлопот. Однако в первую очередь они назвали бы его легкомысленным, и в этом очень сильно ошибались. Джон Имс постоянно думал – о мире, как его видел, о себе в мире и о том, что вне сего мира. Какова его участь в этой жизни и в следующей? Лили Дейл потеряна навсегда, а ненавистная Амелия Ропер висит у него на шее мельничным жерновом! Какой в таких обстоятельствах будет его участь в этой жизни и в следующей?

Мы можем сказать, что его беды были покамест не так уж велики. Что до Лили, тут ему и впрямь надежд не осталось, однако его любовь к ней была больше сантиментом, чем страстью. Почти все молодые люди проходят через такое разочарование и переносят его без ущерба для будущности и счастья. И в последующей жизни память о такой любви позволяет мужчине чувствовать, что в юности у него было что-то, чего можно не стыдиться. В том, что касается Лили Дейл, мне Джона Имса не жаль. А что до Амелии Ропер – будь у него десятая доля ее жизненного опыта и четверть ее нахальства, уж точно он бы так не терзался! Что сделала бы ему Амелия, скажи он прямо, что не намерен на ней жениться? На самом деле он ей этого и не обещал. Ничто не принуждало его к этому браку, даже честь. Да и какая честь с такими, как она! Однако мужчины трусят перед женщинами, пока не становятся тиранами, и легко остаются в дураках, пока не осознают внезапно, что приятнее – и гораздо легче – быть мучителем, чем жертвой. Впрочем, некоторые мужчины так и не усваивают последний урок.

Однако, хотя причины для страха были самые пустяковые, бедный Джон Имс был перепуган не на шутку. Мелочи, которые рядом с его большой бедой смешно даже упоминать, усиливали его смятение и укрепляли в мысли, что спасения нет. Он не мог по приезде в Лондон избежать возвращения на Бертон-Кресент, поскольку там осталась его одежда и потому что он задолжал миссис Ропер небольшую сумму, которую не сможет вернуть сразу. Значит, он увидится с Амелией, а Джон знал: он не сможет сказать девице в лицо, что не любит ее, после того как однажды объяснялся ей в своих чувствах. Самые смелые его намерения не шли дальше того, чтобы написать ей о полном разрыве и переехать в другую часть Лондона. Но как быть с одеждой и долгом? И что, если Амелия заявится в Гестуик? Сможет ли он в присутствии матери объявить, что притязания девицы беспочвенны? Трудности на самом деле были невелики, но бедному молодому клерку из ведомства подоходного налога казались непреодолимыми.

Вы скажете, что Джонни – дурак и трус. Однако он мог читать и понимать Шекспира. Знал наизусть много – слишком много – из Байрона. Он был глубоким критиком и часто записывал свои разборы в длинном дневнике. Писал он быстро и толково; могу заверить, сослуживцы уже убедились, что он не дурак. Он понимал свое дело и толково его исполнял – чего не скажешь о многих людях, которые в глазах света выглядят куда меньшими дураками. А что до трусости – больше всего Джон мечтал, чтобы его заперли в одной комнате с Кросби и разрешили драться, пока кто-нибудь из двоих не откажется от притязаний на Лили Дейл. Имс не был трусом. Он не боялся ни одного мужчины на свете. Однако он смертельно боялся Амелии Ропер.

Он бродил по лесу старой усадьбы в полном смятении. Почта из Гестуика уходила в семь, и надо было прямо сейчас решить, писать ли Амелии и что именно. Джон чувствовал, что надо по крайней мере ответить на ее письмо. Пообещать, что он женится на ней… скажем, через десять или двенадцать лет? Или написать ее матери, что Бертон-Кресент его больше не устраивает, пообещать, что долг он выплатит из ближайшего жалованья, и попросить, чтобы она отправила его одежду на адрес налогового ведомства? Или пойти домой и смело рассказать все собственной матери?

Наконец он решил, что должен написать письмо, и, сев под большим деревом на скрещении нескольких лесных троп, принялся сочинять послание. То, что он составил в голове, было очень неплохо – если бы только ему хватило духу записать это и отправить. Каждое слово было тщательно подобрано, и Джон мысленно подчеркивал каждое выражение, точно передающее его мысли и оправдывающее его поведение. Он призна́ет, что был не прав, позволив ей составить ложное впечатление, будто она владеет его сердцем. Его сердце ей не принадлежит. Он проявил слабость, не написав ей раньше, поскольку боялся причинить ей боль, однако теперь честь обязывает его сказать правду. После этих слов он не вернется на Бертон-Кресент, если ей мучительно его видеть. Он всегда будет испытывать к ней самые теплые чувства… (Ах, Джонни, Джонни!..) и всемерно желает ей благополучно устроить свою жизнь. Такое письмо Джон записал под деревом на скрижалях своего ума, однако он знал, что перенести эти слова на бумагу будет куда труднее. Затем, повторяя их про себя, он уснул.

– Молодой человек, – раздалось в его ушах.

Сперва Джонни слышал голос как будто во сне и не просыпался, но когда обращение прозвучало во второй раз, он приподнял голову и увидел стоящего перед ним приземистого джентльмена. Мгновение Джонни не помнил, где он и как сюда попал, не мог сообразить, сколько пробыл в лесу. Однако приземистого джентльмена он знал, хотя и не видел больше двух лет.

– Молодой человек, – продолжал голос, – если вы желаете схватить ревматизм, то вернее способа нет. Ба! Это ж молодой Имс, не так ли?

– Да, милорд, – ответил Джонни, садясь и глядя в розовое лицо графа.

– Я знал вашего отца. Отличный был человек, только за фермерство ему браться не стоило. Люди думают, фермерству учиться не надо, но это очень большая ошибка. Я могу заниматься фермерством, потому что учился. Вы не думаете, что вам лучше встать?

Джон тут же поднялся на ноги.

– То есть вы можете лежать здесь сколько угодно, если желаете. Просто в октябре, знаете ли…

– Боюсь, я вторгся в ваши владения, милорд, – сказал Имс. – Я сошел с тропы и…

– И на здоровье, на здоровье. Если вы зайдете со мной в дом, я угощу вас легким полдником.

От этого гостеприимного предложения Джонни, впрочем, отказался, сославшись на то, что уже поздно и ему пора идти домой обедать.

– Идемте со мной, – ответил граф. – Вы никак короче не доберетесь, чем через усадьбу. Ах, ах, как же хорошо я помню вашего отца. Он был куда умнее меня, намного умнее, но отправить корову на рынок умел не лучше младенца. Кстати, вас же определили на службу, да?

– Да, милорд.

– И очень правильно, очень. Но отчего вы спали в лесу? Сегодня, знаете ли, не жарко. Я бы даже сказал, что холодно.

И граф, остановившись, всмотрелся в Джонни, словно желая непременно разрешить столь глубокую загадку.

– Я гулял и сел, чтобы подумать.

– Вы в отпуске, полагаю?

– Да, милорд.

– У вас неприятности? Лицо у вас озабоченное. У вашего бедного отца вечно были неприятности.

– Я не занялся фермерством, – ответил Джонни, пытаясь выдавить улыбку.

– Ха-ха! И совершенно правильно. Не беритесь за фермерство. Если не учиться, вы с тем же успехом можете взяться за сапожное дело – ровно с тем же успехом. Так у вас нет неприятностей?

– Особых нет, милорд.

– Особых! Я отлично знаю, как молодые люди попадают в неприятности, когда приезжают в Лондон. Если вам потребуются… советы или что-нибудь в таком роде, можете обратиться ко мне, поскольку я хорошо знал вашего отца. Охотитесь?

– В жизни не охотился.

– Что ж, возможно, так и лучше. Сказать по правде, я не слишком одобряю молодых людей, которые увлекаются охотой, не имея собственных угодий. Кстати, отправлю-ка я вашей матушке дичи.

Тут, возможно, справедливо будет упомянуть, что дичь из Гестуикской усадьбы миссис Имс получала довольно часто.

– И знаете что? Холодный фазан на завтрак – лучшее, что я знаю. Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь. Ну, вот мы и у дома. Заглянете выпить стаканчик вина?

Однако Джон Имс отказался и тем угодил графу больше, чем если бы согласился зайти. Не то чтобы лорд был негостеприимен или пригласил молодого человека неискренне, однако он предпочитал, чтобы такие, как Джон Имс, не принимали знаки его дружбы чересчур уверенно. Он чувствовал, что Имс робеет перед титулованным собеседником, и ему это было по душе. Молодой человек ему понравился, и граф имел обыкновение такое помнить.

– Если не будете заходить, то до свидания, – сказал он, протягивая Джонни руку.

– До свидания, милорд, – ответил Джонни.

– И помните: ревматизм – чертовски неприятная штука. Я на вашем месте не спал был под деревом… по крайней мере, в октябре. Но заходить в мой лес можете когда угодно.

– Спасибо, милорд.

– И если пристраститесь к охоте – хотя, думаю, не пристраститесь, – или угодите в неприятности и будете нуждаться в совете, или что-нибудь в таком роде, пишите мне. Я хорошо знал вашего отца.

На этом они расстались, и Джон Имс зашагал по дороге к Гестуику.

Он сам не понимал отчего, но после разговора с графом ему полегчало. Что-то в толстом, добродушном, разумном старике подняло ему настроение, несмотря на все беды. «Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь», – снова и снова повторял он, идя по дороге, и этими словами приветствовал мать, как только вошел в дом.

– Хотела бы я получить немного этой ереси, – заметила она.

– Завтра получишь. – И Джон пересказал ей свой разговор с графом.

– По крайней мере насчет лежания на земле граф совершенно прав. Удивляюсь, как тебя угораздило на такую глупость. И насчет твоего бедного отца он тоже прав. Но тебе надо сменить ботинки, и можно будет почти сразу садиться за стол.

Однако Джон Имс до того, как сесть обедать, все же написал Амелии и сам отнес письмо на почту – к большой досаде матери. Впрочем, у него не получилось написать в тех сильных и подобающих выражениях, которые придумались на прогулке в лесу. Письмо получилось дерзкое и в то же время трусливое.

Дорогая Амелия [гласило оно], я получил оба твои письма и не ответил на первое, поскольку затруднялся выразить то, что хотел сказать. И теперь будет лучше, если ты не станешь предпринимать никаких шагов до моего возвращения. Я вернусь через десять дней. Я был и остаюсь в добром здравии, но, разумеется, очень признателен тебе, что ты об этом осведомилась. Знаю, ты сочтешь письмо очень холодным, но, когда я расскажу тебе все, ты согласишься, что так лучше. Если бы мы поженились, знаю, мы были бы очень несчастливы, поскольку нам не на что было бы жить. Если я какими-нибудь словами ввел тебя в заблуждение, от всего сердца прошу меня простить – однако, возможно, этот разговор лучше отложить до нашей встречи в Лондоне.

Остаюсь

твой самый искренний друг

и, смею сказать, восторженный обожатель [Ах, Джонни!]