А мы теперь вернемся в Оллингтон. В то же утро, когда Джону Имсу доставили два письма, приведенные в позапрошлой главе, в Большой дом среди прочей корреспонденции принесли следующую эпистолу для Адольфуса Кросби. Она была от графини, на розовой надушенной бумаге верже, украшена коронкой и затейливой монограммой. В целом письмо было очень изысканное, так что Адольфусу Кросби приятно было его получить.

Замок Курси, сентябрь 186***

Любезный мистер Кросби!

Мы слышали о Вас от Гейзби, которые приехали к нам и сообщили, что Вы гостите в очаровательной деревушке, посвящая свои дни наядам и дриадам. Поскольку Вам такое по вкусу, я не смею Вас тревожить, но если Вы когда-нибудь оторветесь от оллингтонских родников и рощ, мы будем счастливы приветствовать Вас здесь, хотя после своего пасторального рая Вы найдете нас очень неромантичными.

У нас будет леди Дубелло. Насколько мне известно, она – Ваша любимица. Или все наоборот и это Вы – ее любимец? Я приглашала леди Хартлтоп, но она не может оставить бедного маркиза, который, Вы знаете, очень плох. Герцог сейчас не в Гатеруме, однако я, разумеется, не говорю, что отказ дорогой леди Хартлтоп приехать как-нибудь связан с ним. Полагаю, у нас будет полный дом, и недостатка в нимфах тоже не ожидается, хотя, боюсь, они не будут водяными и древесными. Маргаретта и Александрина особенно просят Вас приехать, так как, по их словам, с Вами даже в самой многолюдной компании никто не заскучает. Если сможете уделить нам недельку до того, как вернетесь в Лондон вершить государственные дела, пожалуйста, приезжайте.

Искренне Ваша

С графиней Де Курси мистера Кросби связывала очень давняя дружба – вернее будет сказать, то, что в его кругах именовалось дружбой. Он был знаком с ней лет шесть-семь, посещал все ее лондонские балы, а с ее дочерями танцевал повсюду чрезвычайно обходительно. И он был накоротке с мистером Мортимером Гейзби, своим дальним родственником; этот Мортимер Гейзби, будучи всего лишь стряпчим, правда очень солидным, женился на старшей дочери графини и теперь заседал в парламенте от Барчестера, рядом с которым расположен замок Курси. И чтобы сразу рассказать всю правду, мистер Кросби состоял в самых приятельских отношениях с дочерями леди Де Курси, леди Маргареттой и леди Александриной, – быть может, особенно с последней, хотя читателю не следует отсюда заключать, будто между ними имелось что-либо, помимо дружбы.

Утром Кросби ничего о письме не сказал, но днем, или, возможно, обдумывая этот вопрос в постели, решил, что примет приглашение леди Де Курси. Дело было не только в том, что ему хотелось повидаться с Гейзби, пожить в одном доме с великой законодательницей мод леди Дубелло, возобновить дружбу с леди Маргареттой и леди Александриной. Считай Кросби, что обстоятельства его помолвки с Лили требуют пробыть в Оллингтоне до конца отпуска, он без труда отказался бы от поездки в замок Курси. Однако он сказал себе, что ему полезно будет на время расстаться с Лили, а может быть, что это будет полезно для Лили. Не надо приучать ее к тому, что все месяцы или даже годы до свадьбы она будет постоянно согрета светом любимых глаз. И Лили не должна думать, что он или она не могут развлекаться друг без друга. Так он очень разумно все обдумал и легко убедил себя, что поедет в замок Курси и неделю понежится в лучах собравшегося там фешенебельного света. Тихая скука семейного очага уже не за горами!

– Думаю, я уеду в среду, сэр, – сказал Кросби сквайру за воскресным завтраком.

– Уезжаете в среду? – повторил сквайр. Он держался старомодного взгляда, что люди, заключившие помолвку, должны оставаться вместе, сколько позволяют обстоятельства. – Ничего не случилось?

– О нет, нет! Но все когда-нибудь кончается, а поскольку мне нужно до возвращения в город сделать один или два коротких визита, я вполне могу уехать в среду. Собственно, я откладывал до последнего.

– И куда вы отсюда? – спросил Бернард.

– Так сложилось, что в соседнее графство – в замок Курси.

И больше об этом во время завтрака не разговаривали.

У них вошло в привычку по воскресеньям, прежде чем идти в церковь, встречаться на лужайке у Малого дома. В тот день три джентльмена вышли вместе. Лили и Белл уже ждали. Обычно им давали несколько минут до того, как миссис Дейл позовет их пройти через дом в сторону церкви. Так было и на сей раз. Сквайр обычно стоял на траве, обозревая свои владения: кусты, цветы и плодовые деревья вокруг. Он никогда не забывал, что они – его собственность, и пользовался случаем на них посмотреть, так как в другие дни редко сюда заходил. Миссис Дейл, надевая шляпку, видела сквайра в окно. Она чувствовала, что читает его мысли, и горевала, что обстоятельства вынудили ее прибегнуть к его помощи. Однако на самом деле она не знала, о чем он думает. «Все это мое, – говорил он себе, оглядывая прелестный сад. – Но хорошо, что они здесь живут. Она – вдова моего брата, и я рад, что могу ей все это дать, – очень рад». Думаю, если бы каждый из этих двоих лучше знал мысли и чувства другого, приязни между ними было бы куда больше.

Тогда-то Кросби и рассказал Лили о своем намерении.

– В среду! – воскликнула она, почти бледнея от известия, которое Кросби сообщил ей без подготовки, возможно не подумав, что оно так сильно на нее подействует.

– Да. Я написал леди Де Курси и назвал среду. Мне не стоит разрывать все связи и, возможно…

– Ах, нет! И, Адольфус, не думай, будто я на тебя обиделась. Просто все как-то очень внезапно.

– Я пробыл здесь больше шести недель.

– Да, ты очень добр. Какие это были шесть недель! Не знаю, так ли для тебя велика перемена, как для меня. Я перестала быть куколкой и начала становиться бабочкой.

– Но ты не должна быть бабочкой, когда мы поженимся, Лили.

– Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что мое настоящее место в мире – для которого, надеюсь, я рождена, – открылось мне, лишь когда я узнала тебя и узнала, что ты меня любишь. Однако маменька зовет. Надо идти в дом и в церковь. В среду! Значит, осталось всего три дня!

– Да, всего три дня, – сказал Кросби, затем взял ее под руку, и они вместе прошли через дом на дорогу.

– А когда мы снова тебя увидим? – спросила Лили уже в церковном дворе.

– Кто сейчас может сказать? Надо будет узнать у председателя комитета, когда он сможет вновь меня отпустить.

Больше обсуждать было нечего, и они вслед за сквайром прошли через низкий вход к большой семейной скамье. Здесь сквайр занял место в углу, где сидел со смерти отца; отсюда он возглашал ответы паствы священнику громко и четко – так громко и четко, что чтец, как ни старался, не мог его перекричать. «Сквайр желает быть и сквайром, и пастором, и чтецом, и всем на свете!» – жаловался бедняга.

Если огорчение мешало Лили молиться, думаю, ее можно простить. Разумеется, она знала, что Кросби скоро покинет Оллингтон. Она не хуже самого Кросби помнила, когда кончается его отпуск и в каком часу он должен войти в свой кабинет. Но она привыкла думать, что он останется с ними до конца отдыха, и сейчас чувствовала себе школьником, которому за два-три дня внезапно сообщили, что у него отнимут последнюю неделю вакаций. Будь так условлено заранее, она бы огорчалась куда меньше, но какой школьник легко перенесет известие, что разом лишился двух третей бесценного запаса? Лили не винила жениха. Она даже не подумала, что он должен был остаться. Не допустила и мысли, что он способен поступить жестоко. Однако она ощущала свою утрату и не раз, опускаясь на колени во время молитвы, украдкой смахивала слезу.

Кросби во время проповеди мистера Бойса думал о своем отъезде куда больше, чем следовало. «Его легко слушать, – говаривала миссис Хирн о преемнике своего мужа. – За всеми его доводами нетрудно уследить». Мистер Кросби, быть может, прилежнее вникал бы в проповеди мистера Бойса, будь его доводы глубже. Тяжело по обязанности слушать человека, который говорит ни о чем. Сейчас Кросби вовсе пренебрег этой обязанностью и погрузился в раздумья о том, что необходимо сказать Лили до отъезда. Он отчетливо помнил, как в первом пылу любви умолял назначить свадьбу на ближайший возможный срок. Помнил и то, как мило Лили ему уступила. «Только не спеши уж слишком», – сказала она тогда. Теперь он должен взять свои слова назад. Должен объяснить, что хочет не торопить свадьбу, а отложить ее – задача, полагаю, для любого жениха тягостная. «Лучше сказать все сразу», – объявил он себе, склоняя голову к рукам в благодарность за окончание проповеди мистера Бойса.

Поскольку оставалось всего три дня, разумнее всего было не тянуть с разговором. Поскольку у Лили нет денег, она не вправе сетовать на долгую помолвку. Так убеждал себя мистер Кросби. Однако он часто говорил себе, что она будет иметь все основания для обиды, если хотя бы на один лишний день оставить ее в неведении. Зачем он опрометчиво признался ей в любви, как школьник, как какой-нибудь Джонни Имс? Какой он болван, что не опомнился, не взял себя в руки, не вспомнил обо всем, на что может рассчитывать в жизни! И ему подумалось, что он свалял дурака. Подавая Лили руку на выходе из церкви, Кросби при этой мысли пожал плечами. «Теперь уже ничего не изменить», – сказал он себе, затем повернулся и зашептал ей какие-то нежности. Адольфус Кросби был человек умный и намеревался быть честным – если только соблазн не окажется слишком велик.

– Лили, – сказал он, – прогуляешься со мной в полях после ланча?

Прогуляться с ним в полях! Конечно, она согласна. Осталось всего три дня, и разве она не отдаст ему все свое время, если только он захочет быть с ней? За ланчем в Малом доме миссис Дейл пообещала присоединиться к обеденному столу у сквайра. Сам он ничего не ел, сославшись на то, что ланчи вообще вредны. «У себя дома он от ланча не отказывается, – заметила позже миссис Дейл старшей дочери. – И я частенько видела, как он выпивает стакан хересу». Думая об этом, миссис Дейл приготовила себе обед. Если деверь не хочет есть за ее столом, она не будет есть у него.

Через несколько минут Лили надела шляпку вместо благопристойного чепца, в котором посещала церковь и который Кросби, пользуясь привилегией жениха, всячески высмеивал, зная, что может как угодно ругать чепец, лишь бы хвалил шляпку.

– Всего три дня, – сказала она, быстрым шагом идя с ним через лужайку.

Однако в ее голосе не было упрека. Она просто как будто говорила: раз счастливое время так коротко, надо использовать его сполна. Что приятнее такого комплимента? Какая лесть трогает сильнее? Весь мой земной рай с тобой, а теперь на долгие месяцы мне осталось лишь три дня рая! Идем же, я не хочу упускать и минуты из подаренной мне радости! Кросби ощущал это так же, как и она, и чувствовал, насколько перед ней в долгу. «Я приеду к ним на Рождество, пусть только на один день», – сказал он себе и тут же подумал, что, коли так, можно начать разговор с этого обещания.

– Да, Лили, осталось всего три дня. Но я думаю, может быть… полагаю, на Рождество ты будешь дома?

– Дома на Рождество? Конечно, мы будем дома. Неужели ты хочешь сказать, что приедешь?

– Да, если вы меня примете.

– О! Это все меняет. Дай-ка сосчитать. Всего три месяца! И ты будешь у нас на Рождество! Я буду рада увидеть тебя в этот день больше, чем в любой другой.

– Всего на один день, Лили. Я приеду к обеду в сочельник и должен буду назавтра же уехать.

– Но ты приедешь прямиком к нам!

– Если у вас найдется для меня комната.

– Конечно найдется. Мы и сейчас могли бы тебя устроить. Только когда ты приехал… – Она глянула ему в лицо и улыбнулась.

– Когда я приехал, я был другом сквайра и твоего кузена, а не твоим. Теперь все переменилось.

– Да, теперь ты мой друг – самый-самый любимый. А я всегда буду твоим самым-самым любимым дружочком, правда, Адольфус?

И она вынудила его повторить обещание, которое он давал ей уже множество раз.

К тому времени они миновали сад Большого дома и вышли в поля.

– Лили, – внезапно заговорил Кросби, так что она поняла: сейчас будет сказано что-то важное, – у меня к тебе несколько слов о… делах.

И он хохотнул, отчего Лили поняла, что ему немного не по себе.

– Конечно, я тебя выслушаю. И, Адольфус, пожалуйста, не бойся за меня. Я хочу сказать, не думай, будто я не умею сносить огорчения. Покуда ты меня любишь, я снесу все. Я так говорю, потому что, боюсь, могло показаться, будто я жалуюсь на твой отъезд. Я ничего такого не имела в виду.

– Я никогда не думал, что ты жалуешься, милая. Ты всегда и во всем лучшая на свете. Человеку, которому ты не угодишь, вообще никто угодить не сумеет.

– Если я только могу угодить тебе…

– Лили, милая, когда я нашел тебя, я думал, что нашел ангела. А теперь к делу. Наверное, мне лучше сказать тебе все.

– О да, говори мне все.

– Только ты не должна понять меня превратно. И если я говорю о деньгах, не думай, будто это как-то влияет на мою к тебе любовь.

– Ради тебя мне бы хотелось, чтобы я не была такой нищей.

– Я хочу сказать, что, если я беспокоюсь о деньгах, не думай, будто мое беспокойство как-то сказывается на чувствах к тебе. Моя любовь и мечты о нашем семейном счастье никак не зависят от того, бедна ты или богата. Ты это понимаешь?

Лили не совсем его поняла, но просто подбадривающе сжала ему руку. Она думала, жених хочет что-то ей сказать про их будущий образ жизни – что-то, на его взгляд, ей неприятное, – и готова была развеять его опасения.

– Ты знаешь, как я не хотел откладывать свадьбу. Сам я, конечно, желаю как можно скорее назвать тебя моей.

В ответ на это маленькое признание она вновь сжала его руку, поскольку сказать ей было нечего.

– Конечно, я желаю, чтобы это произошло как можно скорее, но все оказалось труднее, чем я думал.

– Ты помнишь, что я сказала, Адольфус. Я сказала, нам лучше подождать. Уверена, маменька думает так же. И если мы будем хотя бы иногда видеться…

– Разумеется, будем. Но, как я говорил… О чем я? Да, для меня ожидание будет невыносимым. Мужчине, когда он принял решение жениться, мучительно не зажить новой жизнью сразу, особенно когда он берет за себя такого маленького ангела… – и, говоря эти нежные слова, Кросби вновь обвил рукою ее талию, – но…

И тут он умолк. Он желал, чтобы она в точности знала, как обстоят дела: ему дали понять, что дядюшка даст за ней скромное приданое, он жестоко обманулся в своих ожиданиях и свадьбу вынужден отложить именно по этой причине. И в то же время он хотел заверить Лили, что любит ее по-прежнему и ничуть не винит в дядюшкиной скупости. Все это Кросби хотел объяснить, но не знал, как не обидеть ее и не создать впечатления, что им движут низкие мотивы. Он начал с того, что пообещал сказать ей все, однако порой такое непросто. Некоторые вещи язык не повернется произнести.

– Милый, ты хочешь сказать, что тебе не по средствам жениться на мне прямо сейчас.

– Да, именно так. Я надеялся, что будет по средствам, но…

Какой влюбленный находил в себе силы объявить любимой, что жестоко разочарован, поскольку надеялся на ее приданое? Если так, смелости в нем было больше, чем любви. Кросби не мог этого сказать и чувствовал себя жертвой. Он считал, что в его решении отложить свадьбу виновен сквайр, и больше никто. Он готов был выполнить свой долг, если бы сквайр выполнил свой. Сквайр не пожелал сделать, что следовало, значит не может и он… во всяком случае, в ближайшее время. Справедливость требовала, чтобы Лили его поняла, однако, начав говорить, Кросби обнаружил, что история не идет с языка, как нужно. Придется стерпеть несправедливость, утешаясь мыслью, что сам он действовал благородно.

– Я не стану печалиться, Адольфус.

– Вот как? Что до меня, должен признаться, что не смогу терпеть отсрочку так равнодушно.

– Да, милый, но не пойми меня превратно, – сказала Лили, останавливаясь и глядя ему в лицо. – Наверное, по общим правилам я должна уверять, что предпочла бы повременить. Девушкам положено говорить так. Если бы ты настаивал на немедленной свадьбе, я бы, конечно, так и сказала. Однако теперь я по крайней мере могу быть честнее. У меня есть в мире лишь одно желание – быть твоей женой и делить с тобой все. Чем скорее мы будем вместе, тем лучше – во всяком случае, для меня. Ну вот, ты доволен?

– Моя, моя Лили!

– Да, твоя Лили. У тебя не будет оснований усомниться во мне, милый. Но я не жду, что все будет в точности по моему желанию. Я повторяю, что не буду горевать. Как я могу горевать, если я уверена в твоей любви? Я немного огорчилась, когда ты сказал, что скоро уезжаешь, и боюсь, не сумела этого скрыть. Но мелочи труднее снести, чем что-то важное.

– Да, истинная правда.

– Но у нас еще три дня, и я надеюсь порадоваться им сполна! А потом ты будешь мне писать и приедешь на Рождество. А на следующий год у тебя будет отпуск и ты снова нас навестишь, ведь правда?

– Можешь не сомневаться.

– И так пройдет время до тех пор, как ты сможешь на мне жениться. Я не буду горевать.

– Я, во всяком случае, буду сгорать от нетерпения.

– Ах, мужчины всегда нетерпеливы. Полагаю, это их привилегия. И вряд ли мужчина так же, как девушка, может быть полностью и безраздельно счастлив мыслью, что любим. Ты – птица, которую я добыла из собственного ружья, и для моего счастья довольно сознавать свой успех.

– Ты сбила меня с ног, как кеглю, и знаешь, что мне уже не встать.

– Не уверена. Если хочешь подняться – поднимайся, я не против.

Как легко догадается читатель, Кросби ответил ей уверениями, что не хочет и не может подняться. Затем он решил про себя, что можно оставить все денежные вопросы как есть. Его целью было сказать, что их общие обстоятельства не позволяют им пожениться немедленно. Может быть, в ближайшие три дня представится случай объяснить все в подробностях миссис Дейл. По крайней мере, он честно объявил свои намерения, и никто не может его укорить.

На следующий день они все – то есть обе девушки, Бернард и Кросби – поехали верхом в Гестуик, чтобы нанести два визита – высокородной и глубокоуважаемой леди Джулии Де Гест и скромной миссис Имс, приятельнице куда более близкой. Поскольку Гестуикская усадьба лежит по пути к городу, официальный визит они совершили первым. Нынешний граф Де Гест, брат леди Фанни, бежавшей с майором Дейлом, был холост и занимался главным образом разведением скота. Так как он разводил очень хороший скот, черпая в этом безграничное удовольствие и направляя на это занятие все силы, а также воздерживался от явного зла, его следует признать неплохим членом общества. Старый граф был закоренелый тори, и голос его представителя в палате лордов всегда принадлежал главе партии; сам он к столице приближался редко, разве что на скотоводческие ярмарки. Был он низенький, коренастый, круглолицый и краснощекий, до обеда обычно ходил в очень старой охотничьей куртке, бриджах, гетрах и башмаках на толстенной подошве, предпочитал находиться под открытым небом и о дичи пекся почти так же, как о бычках. Лорд Де Гест знал каждый акр своего поместья и каждое дерево, как дама знает безделушки в своей гостиной. Про каждую дыру в заборе он мог точно сказать, где она находится, про любую тропу мог объяснить, зачем она проложена и куда ведет. В молодости он жил бедно – для графа очень бедно, но, усвоив урок, не подражал отцу и деду в расточительности, а научился жить по средствам и отнюдь не нуждался. Поговаривали, что сейчас, на склоне лет, граф разбогател и денег у него куры не клюют – чего ни с одним лордом Де Гестом не случалось уже много поколений. Его отца и деда знали как мотов, нынешнего же графа называли скупцом.

Выглядел лорд Де Гест чрезвычайно просто, но тот, кто заключил бы, что он не гордится своим положением, попал бы пальцем в небо. Его титул восходил к временам Иоанна Безземельного, и в Англии насчитывалось всего три лорда, чьи патентные грамоты древнее. Он знал, какие привилегии положены ему по рождению, и не склонен был жертвовать ими ни на йоту, хотя не трубил о них на каждом шагу. Он не отряжал перед собой глашатаев возвещать, что идет граф Де Гест. Принимая друзей (что делал чрезвычайно редко), он потчевал их незатейливо, со скучной старомодной учтивостью. Можно сказать, что он в жизни не сделал малейшего зла тому, кто вел себя с ним подобающе, однако, когда его задевали, страшно негодовал и готов был дать бой хоть всему миру. Расхаживая в грязных гетрах среди бычков, он сознавал себя графом до кончиков ногтей точно так же, как если бы сверкал звездами среди прочих пэров на придворных церемониях – и даже больше тех, кто выставляет свою знатность напоказ. Горе тому, кто при виде старой куртки решил бы, что граф опустился в своей сельской глуши! Время от времени какой-нибудь бедолага совершал такую ошибку – и возмездие бывало ужасным.

С графом жила незамужняя сестра, леди Джулия. Отец Бернарда некогда бежал с другой сестрой, однако не нашлось счастливца, который склонил бы к бегству леди Джулию. Посему она по-прежнему жила в счастливом девичестве хозяйкой Гестуикской усадьбы и положением этим чрезвычайно гордилась. Эта скучная добродетельная старушка ставила себе в заслугу, что всю жизнь провела в доме своей юности, запамятовав, быть может, на склоне лет, что соблазны покинуть его были не сильны и не многочисленны. О сестре Фанни она обычно говорила чуть презрительно, как будто та унизила себя, выйдя за второго сына. Знатностью рода она кичилась не меньше брата, но в большей мере стремилась о ней напомнить, не довольствуясь одним лишь внутренним благородством. Ей было мало, что все знают о ее принадлежности к Де Гестам, поэтому она держалась чопорно и заносчиво, за что соседи не особо ее жаловали.

Общение между Гестуикской усадьбой и Оллингтоном не было частым или особо сердечным. Вскоре после бегства леди Фанни оба семейства договорились признать родство и показать свету, что они в дружбе. Другим выходом стала бы открытая вражда. Дружба была менее хлопотной, поэтому семейства изредка обменивались визитами и примерно по разу в год давали родственникам обеды. Граф смотрел на сквайра как на отступника, который предал Консервативную партию и тем лишился права на уважение, каким пользовался бы как крупный наследный землевладелец, а сквайр немного презирал графа как человека, не знающего ничего дальше собственного скотного двора. Бернарда в Гестуикской усадьбе привечали больше других. Он был настоящим родственником – в его жилах текла кровь Де Гестов. Ценили его и за то, что он наследник Оллингтона, и за то, что кровь Дейлов была древнее даже и крови благородного семейства его матери. Оставалась надежда, что, когда Бернард станет сквайром, Гестуикскую усадьбу и Оллингтон свяжет настоящая дружба, если, конечно, между наследником графа и наследником сквайра не возникнет новая причина для неприязни.

Дейлы застали леди Джулию в гостиной одну и должным образом представили ей мистера Кросби. О помолвке Лили в усадьбе, конечно, знали, и всем было понятно, что ее будущего мужа привезли на показ и одобрение. Леди Джулия сделала очень изысканный реверанс и выразила надежду, что юная приятельница будет счастлива в той жизненной сфере, к которой Богу угодно было ее призвать.

– Надеюсь, леди Джулия, так и будет, – с тихим смешком ответила Лили. – Во всяком случае, я буду стараться.

– Мы все стараемся, дорогая, но многие стараются недостаточно сильно. Мы смеем надеяться на счастье, только исполняя свой долг, живем ли мы в браке или одни.

– Мисс Дейл намерена быть драконом совершенства в исполнении долга, – заметил Кросби.

– Драконом! – повторила леди Джулия. – Нет, я надеюсь, мисс Дейл никогда не станет драконом.

И она повернулась к племяннику. Можно сразу сказать, что леди Джулия так никогда и не простила мистеру Кросби его легкомысленное выражение. Он пробыл в гостиной Гестуикской усадьбы всего две минуты, и ему не пристало говорить о драконах.

– Бернард, – сказала она, – вчера я получила письмо от твоей матери. Боюсь, она не совсем здорова.

И между тетушкой и племянником завязался не слишком интересный разговор о здоровье леди Фанни.

– Я не знала, что моя тетушка так сильно болеет, – заметила Белл.

– Она не болеет, – возразил Бернард. – Она никогда не болеет, но и здоровой никогда не бывает.

– Ваша тетушка, – повторила леди Джулия с некоторой толикой сарказма, – не бывала вполне здоровой с тех пор, как покинула этот дом. Однако это было давно.

– Очень давно, – заметил Кросби, который не привык сидеть молча. – По крайней мере вы, Дейл, едва ли можете это помнить.

– Но я могу, – произнесла леди Джулия, подбираясь. – Я помню, как моя сестра Фанни слыла первой красавицей графства. Красота – опасный дар.

– Очень опасный, – согласился Кросби.

Тут Лили снова рассмеялась, и леди Джулия рассердилась еще пуще. Какого ужасного человека ее сосед намерен принять в семью! Однако она слышала о мистере Кросби раньше, а мистер Кросби слышал о ней.

– Кстати, леди Джулия, – сказал он, – кажется, я знаком с очень близкими вашими друзьями.

– Я очень мало кого могу назвать очень близкими друзьями.

– Я имел в виду Гейзби. Я слышал, как Мортимер Гейзби и леди Амелия говорили о вас.

Леди Джулия призналась, что и впрямь знакома с Гейзби. Мистеру Гейзби, заметила одна, в юные годы недоставало многих преимуществ, но все равно человек он весьма достойный. Теперь он в парламенте и, насколько она поняла, хорошо себя показал. Сама она в свое время не совсем одобряла брак леди Амелии, о чем и сказала своей очень старой приятельнице леди Де Курси, но… И леди Джулия принялась нахваливать мистера Гейзби; суть ее речи сводилась к тому, что он превосходный человек, вполне понимающий, какую честь оказала ему графская дочь, выйдя за него замуж, и полностью сознающий, что брак не поставил его на одну доску с родственниками жены и даже с женой. И тут выяснилось, что леди Джулия на следующей неделе увидится с Гейзби в замке Курси.

– Я счастлив, что буду иметь удовольствие видеть вас там, – сказал Кросби.

– Неужели! – воскликнула леди Джулия.

– Я еду в Курси в среду. Боюсь, это слишком рано, чтобы услужить вашей милости.

Леди Джулия снова подобралась и отклонила услуги сопровождающего, которые мистер Кросби вроде бы ей предложил. Ей было неприятно узнать, что будущий муж Лили близко знаком с ее приятельницей и, хуже того, будет у этой приятельницы в гостях. Она огорчилась и явственно показала свое огорчение. Кросби тоже огорчился, что леди Джулия будет гостить у графини Де Курси одновременно с ним, но он этого не показал, только улыбался и вежливо выражал радость, что вновь увидит леди Джулию. Однако на самом деле он много бы отдал за то, чтобы изобрести маневр, посредством которого ее милость удалось бы задержать дома.

– Какая ужасная старуха, – заметила Лили, когда они ехали обратно к дороге. – Извини, Бернард, конечно, она твоя тетя.

– Да, она моя тетя, и, хотя я не слишком ее люблю, она вовсе не ужасная старуха. Она никого не убила, не ограбила, не увела у девушки жениха.

– Да уж, – заметила Лили.

– Не сомневаюсь, что она молится искренне, – продолжал Бернард, – дает деньги беднякам и пожертвует любым своим желанием ради желаний брата. Я признаю, что она уродливая, напыщенная и что женщине не следует иметь такие густые черные усы.

– Усы ее меня ничуть не смущают, – ответила Лили. – Но для чего она говорила мне про мой долг? Я приехала не проповедь выслушивать.

– И зачем она сказала, что красота опасна? – подхватила Белл. – Разумеется, мы все поняли, что она имела в виду.

– Я не поняла, что она имела в виду, – возразила Лили, – и не понимаю сейчас.

– Она очаровательная женщина, и у леди Де Курси я буду с ней особенно любезен, – объявил Кросби.

И так, немилосердно обсуждая бедную старую деву, они доехали до Гестуика и спешились у двери миссис Имс.