В тот вечер, когда Крэделл вернулся за гостеприимный стол миссис Ропер, мистер и миссис Лупекс в полном супружеском согласии ели сладкое мясо. Они ели сладкое мясо с другими сезонными деликатесами неподалеку от театра, заливая взаимные обиды горьким пивом и разбавленным бренди. Однако Крэделл об их примирении не слышал и, когда через несколько минут после своего вопроса миссис Спрус увидел их вместе, очень удивился.

Лупекс был по натуре человек не злой и не буйный. Он любил сладкое мясо и вкусные обеды и питал чрезмерную привязанность к разбавленному бренди. Достанься ему хорошая жена, он мог бы сохранить если не респектабельность, то хотя бы некую тень приличий, но его благоверная была из тех женщин, которые не оставляют мужчине иного утешения, кроме бренди. Они поженились восемь лет назад, и порой – как ни печально такое говорить – он надеялся, что она совершит последний грех замужней женщины и уйдет от него. Любое избавление было бы ему желанно. Будь у него побольше энергии, он бы уехал писать декорации в Австралию – или в самый дальний известный уголок мировой сцены. Однако он был человек слабый и безвольный, и, как бы ни страдал в данную минуту, скромный обед, несколько ласковых слов и стакан разведенного бренди возвращали ему благодушие. После второго стакана он становился самым любящим мужем на земле, однако третий стакан пробуждал в нем память о всех обидах и храбрость против жены и всего мира – что частенько заканчивалось сломанной мебелью, если под рукой у него оказывалась кочерга. Крэделл, впрочем, об этих особенностях его характера не знал и, увидев, как Лупекс входит в гостиную под ручку с женой, изумился.

– Мистер Крэделл, вашу руку, – сказал Лупекс (ему позволили выпить два стакана разведенного бренди, но не дали продвинуться дальше). – Между нами случилось недоразумение. Забудем его.

– Мистер Крэделл, если я в нем не ошибаюсь, – проговорила дама, – не станет держать обиды на джентльмена, протянувшего ему руку.

– О да, конечно, – ответил Крэделл. – Я совершенно… я очень рад, что все в порядке.

И он пожал руку и мужу, и жене, а мисс Спрус встала, сделала глубокий реверанс и тоже пожала обоим руку.

– Вы, мистер Крэделл, холостяк, – продолжал Лупекс, – и вам не понять, что происходит в сердце мужа. Порой мои чувства к этой женщине бывают чересчур сильны.

– Не надо, Лупекс! – И жена игриво похлопала его старой парасолькой, которую по-прежнему держала в руке.

– И я прямо говорю, что в тот вечер, когда я вызвал вас в столовую, мои чувства к ней взяли надо мной верх.

– Хорошо, что теперь все уладилось, – сказал Крэделл.

– Очень, очень хорошо, – подхватила мисс Спрус.

– А значит, нам незачем больше об этом говорить, – закончила миссис Лупекс.

– Одно слово, – сказал Лупекс, взмахивая рукой. – Мистер Крэделл, я чрезвычайно рад, что тогда вы не пришли на мой зов. Если бы вы пришли – сейчас я в этом каюсь, но, приди вы тогда, пролилась бы кровь. Я был не прав. Я признаю свою ошибку. Но тогда пролилась бы кровь.

– Ах-ах-ах, – закудахтала мисс Спрус.

– Мисс Спрус, – продолжал Лупекс, – бывают минуты, когда мужчина не может совладать со своими чувствами.

– Да уж, – проговорила мисс Спрус.

– Все, Лупекс, хватит, – одернула его жена.

– Да, хватит. Но я считаю правильным сказать мистеру Крэделлу, что он правильно тогда не пришел. Ваш друг, мистер Крэделл, оказал мне честь, посетив меня вчера в театре в половине пятого, но я тогда был в люльке и не мог к нему спуститься. Я буду рад видеть вас обоих в любой день в пять часов и похоронить любые обиды за отбивной и парой стаканчиков в «Горшке и кочерге» на Боу-стрит.

– Вы очень любезны, – ответил Крэделл.

– И миссис Лупекс составит нам компанию. На втором этаже «Горшка и кочерги» есть преуютный уголок, и если мисс Спрус соблаговолит…

– Ах, сэр, я старая женщина.

– Нет-нет-нет, – возразил Лупекс. – Я это отрицаю. Итак, что скажете, мистер Крэделл? Просто скромный обед на четверых.

Без сомнения, приятно было видеть его в нынешнем расположении духа – куда приятнее, чем в том расположении, которое могло бы привести к кровопролитию. Однако, как ни благодушествовал мистер Лупекс, видно было, что он не совсем трезв. Посему Крэделл не стал назначать день, просто заметил, что будет очень рад когда-нибудь с ним пообедать.

– А теперь, Лупекс, шел бы ты спать, – сказала его жена. – У тебя был очень тяжелый день.

– А ты, утеночек?

– Я скоро приду. А теперь не дури, а иди в постель. – И она встала у открытой двери, дожидаясь, когда он уйдет.

– Я бы лучше посидел здесь, выпил стаканчик чего-нибудь горячего, – объявил он.

– Лупекс, ты снова хочешь меня огорчить? – вопросила дама, устремляя на него взгляд, который он отлично понял.

Сейчас он не чувствовал желания ссориться, как не рвался проливать кровь, так что решил уйти. Однако, укладываясь в постель, он готовил себя к новым битвам. «Когда-нибудь я выкину что-нибудь отчаянное, точно знаю», – говорил себе Лупекс, стаскивая башмаки.

– Ах, мистер Крэделл, – сказала миссис Лупекс, едва только дверь за ее мужем затворилась, – как я посмею смотреть вам в глаза после событий последних памятных дней?

И она, сев на диван, закрыла лицо батистовым платком.

– Все это сущие пустяки… между такими друзьями, как мы, – ответил Крэделл.

– Но я не переживу, если про это узнают у вас на службе… а там, безусловно, узнают от джентльмена, который ходил к нему в театр.

– Я считал, что должен кого-то прислать, миссис Лупекс.

– Я вас не упрекаю, мистер Крэделл. Я прекрасно понимаю, что в моем печальном положении не имею права никого упрекать, и не стану притворяться, будто понимаю чувства джентльменов друг к другу. Но то, что мое имя упоминают вместе с вашим в таких обстоятельствах… Ах, мистер Крэделл, я никогда больше не смогу смотреть вам в лицо!

И она снова зарылась в носовой платок.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – заметила мисс Спрус многозначительным тоном, явно подразумевавшим второй смысл.

– Совершенно верно, мисс Спрус, – ответила миссис Лупекс, – и одно это меня сейчас утешает. Мистер Крэделл – джентльмен и, я уверена, не злоупотребит…

И она глянула на него поверх руки, сжимавшей платок.

– Конечно. То есть… – Крэделл умолк, не договорив.

Он не хотел попадать из-за миссис Лупекс в неприятности. Ему не улыбалось столкнуться с ее мужем в приступе ревности. Однако ему было приятно, что о нем говорят как о поклоннике замужней женщины. И ему нравился блеск ее глаз. Несчастный полуослепленный мотылек, опаливши крылышки, не усваивает урока, а снова и снова летит к свече, пока не погибнет. Таким мотыльком был бедный Крэделл. Пламя не сулило ему тепла. В свече не было красоты – даже ложного сияния преступной любви. Он мог обжечь крылышки так, что навсегда лишится способности летать, или даже погибнуть совсем, если будет упорствовать. Однако и часа счастья не получил бы он с миссис Лупекс. Он не любил ее, боялся, во многом она была ему неприятна. Но ему в его слабости, неведении и слепоте дозволение кружить у свечи представлялось чем-то славным. Ах, друзья мои, если вы об этом подумаете, многие из вас были мотыльками и теперь кое-как ковыляете с обгорелыми крылышками и покалеченным телом!

Однако не успел мистер Крэделл решить, не злоупотребить ли нынешним положением и не влететь ли снова в пламя – чему, впрочем, мешало присутствие мисс Спрус, – дверь отворилась и вошла Амелия Ропер.

– Надо же, миссис Лупекс, – сказала она. – И мистер Крэделл!

– И мисс Спрус, дорогая, – ответила миссис Лупекс, указывая на старушку.

– Я всего лишь старая женщина, – напомнила та.

– Да, я вижу мисс Спрус, – сказала Амелия. – Будьте покойны, я ни на что не намекаю.

– Разумеется, дорогая, – ответила миссис Лупекс.

– Только я не знала, что вы двое так… То есть, когда я впервые об этом услышала, мне подумалось… Однако если ссора улажена, то я очень рада.

– Ссора улажена, – подтвердил Крэделл.

– Если мистер Лупекс удовлетворен, то и я тоже, – сказала Амелия.

– Мистер Лупекс удовлетворен, – объявила миссис Лупекс, – и позвольте вам сказать, дорогая, коли вы сама собираетесь замуж…

– Миссис Лупекс, я не собираюсь замуж – во всяком случае, сию минуту.

– А мне казалось, собираетесь. И позвольте сказать, когда у вас будет муж, у вас тоже не все пойдет гладко. Это самое неприятное в наемном жилье – о любой мелочи сразу узнают все. Не так ли, мисс Спрус?

– Нанимать жилье куда удобнее, чем вести дом, – ответила мисс Спрус, жившая в вечном страхе перед обеими своими родственницами, матерью и дочерью Ропер.

– Сразу узнают все, говорите? Что ж, если джентльмен приходит в дом под мухой и угрожает убить другого джентльмена в том же доме и если дама… – Тут Амелия замолчала, зная, что боевой корабль, который она собралась атаковать, тоже основательно вооружен.

– Ну, мисс, – проговорила миссис Лупекс, вставая, – так что дама?

Теперь мы можем сказать, что бой начался. Общие законы морской войны и отваги требовали, чтобы корабли продолжали поединок, пока один не выйдет из строя полностью, если не взорвется или не будет потоплен. Сейчас сторонний наблюдатель затруднился бы определить, чьи шансы на победу выше. На стороне миссис Лупекс были более зрелый опыт, отточенная за годы привычка к сражениям, смелость, делающая ее в пылу битвы нечувствительной к любым ранам, и безрассудство, из-за которого она почти не боялась взлететь на воздух или пойти ко дну. Однако Амелия несла больше пушек и могла осыпать противницу более тяжелыми ядрами; кроме того, она сражалась в родных водах. Если бы они и впрямь свалились бортами, в абордажном бою Амелия, безусловно, взяла бы верх, однако миссис Лупекс рассчитывала не допустить этого искусными маневрами, хотя была готова к такому повороту событий и рвалась в схватку.

– Так что дама? – спросила она тоном, не допускавшим миролюбивого ответа.

– Дама, если она дама, умела бы себя вести, – объявила Амелия.

– Вы собираетесь меня учить, мисс Ропер? Я чрезвычайно признательна. Полагаю, вам больше по вкусу манчестерские манеры?

– Мне больше по вкусу честные манеры, миссис Лупекс, приличные манеры, манеры, которые не шокируют всех в доме, и мне все равно, манчестерские они или лондонские.

– Манеры модной лавки, полагаю?

– Мне все равно, модной лавки или театра, лишь бы они не были безобразными – как ваши, миссис Лупекс. Чего ради вы намерены флиртовать с этим молодым человеком, покуда ревность и пьянство не доведут вашего мужа до желтого дома?

– Мисс Ропер! Мисс Ропер! – вмешался Крэделл. – Право…

– Не обращайте на нее внимания, мистер Крэделл, – сказала миссис Лупекс. – Она не стоит того, чтобы вам с нею разговаривать. А что до бедного мистера Имса, если вы питаете к нему хоть каплю дружбы, то расскажете ему, что она за особа. Моя дорогая, как поживает мистер Джунипер из Грогрем-хауса в Солфорде? Я знаю про вас все, и мистер Джон Имс тоже узнает – несчастный дурачок! Вы будете мне рассказывать про ревность и пьянство!

– Да, буду! И раз уж вы упомянули мистера Джунипера, мне нечего скрывать от мистера Имса, да и от мистера Крэделла. Я решительно ничего не стыжусь касательно мистера Джунипера.

– Да уж вы вообще стыдиться не умеете, полагаю.

– Однако вот что я вам скажу, миссис Лупекс, своим поведением вы погубите репутацию этого дома.

– Я проклинаю день, когда Лупекс привел меня сюда.

– Тогда расплатитесь – и скатертью дорога. – Амелия махнула рукой на дверь. – Заранее предупреждать не обязательно. Просто заплатите мамаше, что должны, и можете съезжать хоть сегодня.

– Я съеду, когда захочу, и не часом раньше. Кто вы такая, чтобы так со мной разговаривать?

– Вы съедете, даже если нам придется вызывать полицию, чтобы выставить вас вон.

Амелия, которая во все время боя стояла напротив врагини, уперев руки в боки, временно брала вверх, однако миссис Лупекс еще не пустила в ход весь свой словесный арсенал. Полагаю, дойди бой до настоящего ожесточения, замужняя дама заткнула бы рот девице, но тут вошла миссис Ропер в сопровождении сына, и обе противницы на миг отступили.

– Амелия, что происходит? – спросила миссис Ропер, пытаясь изобразить неприятное удивление.

– Спросите миссис Лупекс, – сказала Амелия.

– И миссис Лупекс ответит, – вмешалась дама. – Ваша дочь вошла сюда и атаковала меня – грубыми словами, да еще в присутствии мистера Крэделла.

– Почему она не заплатит, что должна, и не съедет? – вопросила Амелия.

– Придержи язык, – одернул ее брат. – Что она должна, тебя не касается.

– Но меня касается, когда я слышу оскорбления от такой особы.

– Особы! – повторила миссис Лупекс. – Хотела бы я знать, кто здесь больше особа! Но я скажу вам, Амелия Ропер…

Тут, впрочем, поток ее красноречия прервался, потому что брат вытолкал Амелию из комнаты. Засим миссис Лупекс, найдя диван удобным для своих целей, впала в истерику. На этом диване мы ее оставим; надеюсь, бедной миссис Ропер удалось в тот вечер лечь вовремя.

«Угодит же в переплет Имс, если женится на этой девице!» – так размышлял Крэделл, идя в свою комнату. Впрочем, собственной ролью в сегодняшней перебранке он скорее гордился, чувствуя, что причиной стычки стали чувства замужней дамы к нему. Вот и Парису десятилетняя осада Трои была очень лестна.