Я ввел бы доверчивого читателя в заблуждение, если бы назвал миссис Лупекс приятной женщиной. Возможно, недоброта – единственный значительный изъян, который можно поставить ей в вину, однако изъян этот, подобно мощному сорняку, заполонившему весь сад, разросся так широко, что делал ее невыносимой во всех отраслях жизни равно для близких и дальних. Если бы исследователь мог заглянуть в ее душу, он увидел бы, что миссис Лупекс хотела поступать правильно – во всяком случае, обещала себе, что хотя бы чуточку постарается жить прилично и достойно. Однако она так привыкла мучить всех, кто имел несчастье оказаться с ней рядом, а особенно бедолагу, которого угораздило взять ее в жены, что приличия бежали от нее, а достоинство не жило под ее кровом.

Как я уже говорил, миссис Лупекс была не лишена некоторой привлекательности в глазах тех, кому нравится утренняя небрежность и вечерняя расфуфыренность и кого не отталкивает длинный, чуть сдвинутый набок нос. Она была по-своему неглупа и остра на язык, к тому же умела льстить, хотя в ее лести всегда сквозило что-то неприятное. И еще она, видимо, обладала сильной волей, иначе муж сбежал бы от нее еще до времени моего рассказа. И без этого она не смогла бы удержать свое положение в гостиной миссис Ропер. Хотя сто фунтов в год, выплаченные или обещанные, значили для миссис Ропер очень много, не прожила миссис Лупекс у нее и трех месяцев, как хозяйке очень захотелось избавиться от супружеской четы квартирантов.

Наверное, чтобы описать маленькое происшествие, случившееся на Бертон-Кресент в отсутствие нашего друга Имса, и то, как протекала тамошняя жизнь, мне стоит привести целиком два письма, которые Джонни получил в Гестуике на следующий день после праздника у миссис Дейл. Одно было от его друга Крэделла, другое – от верной Амелии. В данном случае я пропущу джентльмена вперед, полагая, что лучше угожу читателю, оставив сладкое напоследок.

Ведомство подоходного налога

Сентябрь 186***

Дорогой Джонни!

У нас на Бертон-Кресент случилось ужасное происшествие. Не знаю даже, как тебе про него рассказать, но рассказать необходимо, так как мне нужен твой совет. Ты знаешь мое отношение к миссис Лупекс и, возможно, помнишь наш с тобой разговор на перроне. Мне, без сомнения, нравилось ее общество, как нравилось бы общество любого доброго друга. Я знал, конечно, что она красивая женщина, и, если ее муж станет ревновать, я ничего поделать не смогу. Однако у меня не было никаких дурных намерений, и, если потребуется, согласишься ли ты это засвидетельствовать? Я не сказал ей и слова за пределами гостиной миссис Ропер, и мисс Спрус, или миссис Ропер, или кто-нибудь еще всегда там присутствовали. Тебе известно, что он иногда много пьет, но я не думаю, что он когда-нибудь напивается до бесчувствия. Итак, вчера он вернулся домой около девяти после очередных возлияний. Со слов Джемаймы [Джемаймой звали горничную миссис Ропер] я понял, что он пробыл в театре трое суток. Мы не видели его со вторника. Он прошел прямиком в столовую и отправил Джемайму ко мне сказать, что хочет меня видеть. Миссис Лупекс была в гостиной и услышала, что девушка меня зовет. Она вскочила и воскликнула, что, если будет кровопролитие, она уйдет из дому. Больше в комнате никого не было, кроме мисс Спрус, и она не сказала ни слова, просто взяла свечу и ушла наверх. Ты согласишься, что положение было пренеприятное. Что мне было делать в столовой с пьяным? Однако она считала, что я должен пойти. «Если он поднимется сюда, – сказала она, – жертвой стану я. Вы не представляете, на что способен этот человек, когда его ярость подогрета вином!» Ты, конечно, знаешь, что я не робкого десятка, но для чего мне было лезть в такую стычку? Я не был ни в чем виноват. И потом, если бы произошла ссора, которая имела бы последствия (а миссис Лупекс явно этого ожидала) – я имею в виду, если бы случилось кровопролитие, или драка, или он ударил бы меня по голове кочергой, что сказали бы обо мне в нашем ведомстве? Человек, состоящий на государственной службе, как ты и я, не может встревать в ссоры, как любой другой. Таковы были мои мысли в ту минуту. «Спуститесь к нему, – сказала она, – если не хотите видеть меня убитой у ваших ног». Фишер говорит, что, если все было так, они наверняка это подстроили между собой. Я с ним не согласен; я убежден, что она и вправду питает ко мне нежные чувства. И потом, всем известно, что эти двое ни в чем не могут друг с другом согласиться. Однако она и впрямь умоляла меня сойти к нему. Итак, я спустился на первый этаж, где встретил Джемайму, и услышал, как он расхаживает взад-вперед по столовой. «Поберегите себя, мистер Крэделл», – сказала девушка, и по ее лицу я увидел, что она до смерти перепугана.

Тут я заметил на столе в прихожей мою шляпу и подумал, что должен вверить себя другу. Разумеется, я не боялся человека в столовой, но имел ли я право вступать в борьбу, быть может смертельную, под кровом миссис Ропер? Я обязан был подумать о ее интересах. Так что я взял шляпу и осторожно вышел на улицу. «Скажи ему, что меня нет дома», – велел я Джемайме, затем отправился прямиком к Фишеру, намереваясь послать его к Лупексу как моего друга; однако Фишер был в своем шахматном клубе.

Считая, что нельзя терять ни минуты, я поспешил в клуб и вызвал Фишера. Ты знаешь, как он невозмутим. Вряд ли хоть что-нибудь способно его взволновать. Когда я поведал свою историю, он ответил, что дело лучше отложить до утра, и мне пришлось прохаживаться перед клубом, покуда он заканчивал игру. Фишер считал, что я могу вернуться на Бертон-Кресент, но я, разумеется, знал, что это исключено. В итоге я отправился к нему и ночевал у него на диване, а утром послал за нужными мне вещами. Я хотел, чтобы Фишер встал и увиделся с Лупексом до того, как мы уйдем на службу, но он ответил, что лучше не торопить события и что он увидится с Лупексом в театре сразу по окончании присутственных часов.

Я прошу тебя немедленно написать мне, что тебе известны все обстоятельства, поскольку я не хочу втягивать больше никого из дома миссис Ропер. Все чрезвычайно неловко, и я не могу съехать от нее немедленно, поскольку не заплатил за прошлые три месяца, а не то я бы сразу рассчитался и сбежал, ибо ее дом – неподходящее место и для тебя, и для меня. Уж поверь мне, мастер Джонни. И я мог бы заодно рассказать тебе кое-что про А. Р., но не хочу разводить дрязги. Только напиши немедленно. И кстати, я подумал сейчас, лучше напиши Фишеру, чтобы он показал твое письмо Лупексу. Напиши просто, что, насколько тебе известно, между ней и мною ничего не было, кроме обычной дружбы, и что от тебя, как моего друга, ничто бы не укрылось. Вернусь ли я сегодня вечером к миссис Ропер, зависит от того, что Фишер скажет после встречи.

До свидания, старина! Надеюсь, что ты хорошо проводишь время и что Л. Д. в добром здравии.

Твой искренний друг

Джон Имс прочел это письмо дважды, прежде чем вскрыть другое, от Амелии. Он никогда еще не получал писем от мисс Ропер и вовсе не ощущал того пыла, с которым молодые люди обычно распечатывают первое послание от молодой дамы. Сейчас ему противно было о ней вспоминать, и он бросил бы письмо в огонь непрочитанным, если бы не чувствовал, что это может оказаться опасным. Что до Крэделла, Джон Имс стыдился за своего друга – не потому, что тот сбежал от Лупекса, но потому, что он так старательно оправдывал свой побег.

Наконец он вскрыл письмо от Амелии. «Мой милый Джон!» – начиналось оно. Джонни, прочтя это обращение, смял листок в пальцах. Почерк был аккуратный женский, с острыми, а не закругленными изгибами букв, но все равно очень четкий, и в каждом слове читалась непреклонная решимость.

Мой милый Джон! Мне странно обращаться к тебе такими словами, но ты же мой милый, и разве я не вправе так тебя назвать? И разве не правда, что ты мой, а я – твоя?

Он вновь смял листок, пробормотав при этом то, что я не буду здесь приводить, однако продолжил чтение.

Я знаю, что мы целиком и полностью друг друга понимаем, а раз так, сердце должно откровенно говорить сердцу. Таковы мои чувства, и уверена, что твои взаимны. Разве не счастье быть любимой? Я счастлива. И, мой милый Джон, позволь искренне заверить тебя, что в моей груди нет места ревности. Я безусловно полагаюсь и на твою честь, и на мою – я бы сказала, на мои чары, только ты назовешь меня тщеславной. Не принимай всерьез то, что я говорила про Л. Д. Конечно, ты будешь рад повидаться с друзьями детства, и у твоей Амелии и в мыслях нет сердиться на тебя за такие милые радости. Твои друзья, надеюсь, со временем станут и моими друзьями. [Тут Джонни вновь скомкал листок. ] И если между ними и впрямь есть какая-нибудь Л. Д., которая особенно тебе нравилась, я тоже с особой теплотой приму ее в свое сердце.

Это заверение со стороны Амелии окончательно вывело его из себя, и он отбросил письмо, думая, как от нее избавиться – покончить с собой или уехать в колонии, но потом все же поднял листок и осушил горькую чашу до дна.

И если перед отъездом я показалась тебе недоброй, ты должен простить свою Амелию. У меня впереди был месяц горькой разлуки. Здесь нет никого, кто бы меня радовал, – разумеется, нет. И ты же не хочешь, чтобы я была счастлива в твое отсутствие, – ведь правда? Уверяю тебя, что, независимо от твоих желаний, я не буду счастлива, пока ты ко мне не вернешься. Черкни мне одну коротенькую строчку и напиши, что благодарен мне за мою любовь.

А теперь я должна тебе сказать, что у нас дома произошла печальная история, и я не считаю, что твой друг мистер Крэделл вел себя хорошо. Ты помнишь, как он постоянно увивался вокруг миссис Лупекс. Мамашу это очень печалило, хотя она и не любит ничего говорить. Разумеется, когда затронуто имя дамы, это очень щекотливо. Однако Лупекс на прошлой неделе сделался ужасть как ревнив, и мы все знали, что добром это не кончится. Она очень жеманна, но я не думаю, что она задумывала что-нибудь дурное – просто хотела довести мужа до белого каления. Вчера он пришел в очередном приступе раздражения и пожелал видеть Крэделла, но тот струсил, схватил шляпу и ушел. По-моему, это было неправильно. Если он ни в чем не виновен, то почему не остался и не объяснил Лупексу его ошибку? Как говорит мамаша, это портит дому репутацию. Лупекс вчера вечером клялся, что утром пойдет в ведомство подоходного налога и потолкует с Крэделлом перед всем начальством и всеми другими клерками. Если он правда так поступит, история попадет в газеты и весь Лондон будет ее обсуждать. Знаю, миссис Лупекс будет довольна, она только и хочет, чтобы о ней говорили, но только подумай, как плохо это будет для мамашиного дома. Ах, если бы здесь был ты! Ты бы все исправил своим благоразумием и смелостью, – по крайней мере, я так думаю.

Я буду считать минуты до того, как придет твой ответ, и завидовать почтальону, который возьмет его в руки раньше меня. Напиши, не откладывая. Если я не получу твоего письма до утра понедельника, я буду думать, что с тобой что-нибудь стряслось. Хоть ты и среди дорогих старых друзей, уж точно ты найдешь минутку написать своей Амелии.

Мамаша очень огорчена историей с Лупексами. Она говорит, если бы ты был здесь и мог дать ей совет, она бы не так расстраивалась. Для нее это жестокий удар, ведь она так старается, чтобы ее дом был приличным и удобным. Мне бы хотелось передать через тебя мою любовь твоей дорогой мамашеньке, с которой я надеюсь однажды познакомиться, и твоей сестре, и Л. Д. тоже, если ты не против рассказать ей о нас с тобой. На этом я умолкаю.

Твой сердечный дружочек

Все письмо не доставило Имсу удовольствия, но последний абзац был хуже всего. Неужто он должен терпеть, что эта девица передает любовь его матери и сестре и даже Лили Дейл! Он чувствовал, что Амелия Ропер оскверняет имя Лили Дейл. И притом Амелия Ропер настойчиво повторяет «твоя». Как ни противна она была Имсу в эти минуты, он считал, что до какой-то степени принадлежит ей, что она получила на него некое право собственности и что ему уже никуда от нее не деться. Он очень мало говорил ей о любви – по крайней мере таких слов, какие что-нибудь значили бы, но, безусловно, раз или два сказал, что любит ее. И он написал ту роковую записку! В целом не лучше ли ему пойти к озеру за Гестуиком, где берет начало Хамершемский канал, и положить конец своему жалкому существованию?

В тот же день он написал Фишеру и Крэделлу тоже. Тут у него затруднений не возникло. Фишеру Имс сообщил, что, на его взгляд, в случае с миссис Лупекс Крэделл совершенно чист. «Думаю, он не такой человек, чтобы строить куры замужней женщине», – гласило его письмо, пришедшее на адрес налогового ведомства – к большому огорчению Крэделла, ибо этот джентльмен был не прочь заработать репутацию сердцееда. Поначалу, когда грянул гром, когда ревнивец бушевал в столовой, распаленный любовью и винными парами, Крэделл находил свое маленькое приключение до крайности неприятным. Однако к утру второго дня (он провел на диване у Фишера две ночи) он уже гордился происшествием и с удовольствием слушал, как другие клерки упоминают миссис Лупекс. Итак, когда Фишер зачитал ему письмо из Гестуика, Крэделла оно не порадовало.

– Ха-ха! – со смехом воскликнул он. – Джонни написал именно то, что я от него хотел. Строить куры замужней женщине! Нет, я последний в Лондоне, кто на такое способен.

– Право слово, Кодль, думаю, так и есть, – ответил Фишер.

Бедный Крэделл очень огорчился. В тот вечер он смело отправился на Бертон-Кресент и там съел свой обед. Ни мистера, ни миссис Лупекс видно не было, и миссис Ропер их не упоминала. Позже Крэделл собрался с духом и спросил мисс Спрус, где они, однако дряхлая дама лишь мрачно покачала головой и объявила, что ничего не знает – решительно ничего.

Однако что было Джону Имсу делать с письмом Амелии Ропер? Он чувствовал, что любой ответ будет опасен, но и не отвечать рискованно. Он гулял в одиночестве по общинным гестуикским землям и по лесам Гестуикской усадьбы, по большой аллее вязов в парке лорда Де Геста, и пытался найти выход из затруднения. Здесь, по этим же местам, он десятки раз бродил в юные годы, не ведая ничего, кроме невинности своей сельской жизни, думая о Лили Дейл и клянясь себе, что она будет его женой. Здесь он слагал стихи, лелеял надежды, возводил грандиозные воздушные замки, в каждом из которых царила Лилиан, и хотя знал в ту пору, что неуклюж, беден и не нужен никому, кроме матери и сестры, был счастлив в своих мечтах – пусть и не верил в их осуществимость. Однако теперь мысли его были безрадостны. Весь мир вокруг почернел. Если Лили выходит за другого, что с того, если даже он и женится на Амелии Ропер? Однако тут Джонни вспомнил Амелию Ропер в дверной щелке и признался себе, что жить с такой женой – значит умереть заживо.

В какой-то момент он думал сказать обо всем матери, и пусть она напишет Амелии. Даже в худшем случае Роперы не смогут уничтожить его совсем. Что они могут притянуть его к суду, и отправить в тюрьму на долгие годы, и лишить места на службе, и ославить в газетах – в это он верил. И тем не менее он снес бы все, если бы перчатку за него бросил кто-нибудь другой. Джон Имс совершенно точно не мог написать девушке, которой признавался в любви, что вовсе ее не любит. Он знал, что не заставит себя вывести такие слова на бумаге и не наберется духа сказать ей в лицо, что передумал. А значит, он станет жертвой своей Амелии, если некий дружественный рыцарь не выйдет за него на бой; и тут Джон вновь подумал о матери.

Однако к возвращению домой он был все так же далек от того, чтобы рассказать ей о своих делах. Можно сказать, прогулка не принесла ему пользы и он так ничего и не решил. Больше половины времени он по-прежнему строил воздушные замки – но не те, что дарили ему счастье в прежние дни, а черные, с ужасными подземельями, куда почти не проникает свет. И во всех его фантазиях Лили рисовалась ему женой мистера Кросби. Джон принял это как непреложный факт и в воображении пытался сделать ее такой же несчастной, как он сам, рисуя ее мужа тираном и негодяем. Он пытался думать, как быть дальше, но размышлять о том, чему противится разум, – задача наитруднейшая. Разум в таких обстоятельствах подобен лошади, которую привели к воде, а она отказывается пить. Итак, Джонни вернулся домой, так и не зная, отвечать ли Амелии. А если он ей не ответит, то как ему себя вести по возвращении на Бертон-Кресент?

Едва ли есть надобность говорить, что мисс Ропер, сочиняя письмо, все это предвидела и что нынешнее положение Джонни было тщательно подстроено… его сердечным дружочком Амелией.