Все это произошло накануне праздника. За весь вечер между Белл и ее кузеном не было сказано больше ни слова, по крайней мере такого, которое заслуживало бы внимания. Когда на следующее утро Кросби предложил другу пойти и посмотреть, как идут приготовления в Малом доме, Бернард отказался.

– Мой дорогой, ты забываешь, что я не влюблен, как ты, – сказал он.

– Мне казалось, влюблен, – ответил Кросби.

– Да, но совсем не как ты. Ты – жених, и тебе позволят что угодно – взбивать сливки, настраивать фортепьяно, если ты умеешь. Я влюблен постольку-поскольку: подумываю заключить брак по расчету в угоду дядюшке, и потому служба моя не налагает на меня обременительных обязанностей. У тебя же все наоборот.

Капитан Дейл, без сомнения, лукавил, однако если неискренность кому и простительна, то именно человеку в его положении. Итак, Кросби отправился в Малый дом один.

– Дейл не придет, – сообщил он трем дамам. – Полагаю, он бережет силы для танцев на лужайке.

– Надеюсь, вечером он будет, – сказала миссис Дейл.

Однако Белл не произнесла ни слова. Она решила, что благороднее будет сохранить в тайне и предложение кузена, и свой ответ. Она знала, отчего Бернард не пришел с другом, но ничего говорить не стала. Лили глянула на нее, но молча, а миссис Дейл просто ничего не заметила. Весь остаток дня они провели вместе, не упоминая больше Бернарда Дейла, и уж по крайней мере Лили и Кросби нисколько его отсутствие не ощущали.

Миссис Имс с дочерью и сыном приехала первой.

– Как хорошо, что вы приехали рано! – воскликнула Лили.

Она хотела сказать что-нибудь приятное и веселое, однако невольно употребила самое, на мой взгляд, неучтивое приветствие. «За десять минут до назначенного часа, и, разумеется, вы должны были понять, что, называя время, я имела в виду на тридцать минут позже!» – так обычно я понимаю хозяйку, благодарящую меня за ранний приход. Однако миссис Имс, женщина добрая и нетребовательная, поняла эти слова в том самом прямом смысле, в каком их употребила Лили.

– Да, мы приехали рано, – сказала миссис Имс, – поскольку Мэри хотела подняться к девушкам в комнату и поправить прическу.

– Так и сделаем, – ответила Лили, беря Мэри за руку.

– И мы знали, что не помешаем. Если что-нибудь еще осталось сделать, Джонни может уйти в сад.

– Мы не станем его выгонять, если он сам не захочет, – сказала миссис Дейл. – Если ему кажется, что нас, женщин, слишком много на него одного…

Джон Имс пробормотал, что ему здесь очень хорошо, и уселся в кресло. Он еще раньше успел пожать руку Лили и сделал попытку произнести заготовленную маленькую речь. «Должен вас поздравить, Лили, и всем сердцем надеюсь, что вы будете счастливы». Слова были простые и вполне уместные, однако бедняга так и не смог их выговорить. Лили расслышала только одно из них – «поздравить» и поняла все: и доброе намерение Джонни, и причину, по которой тот не сумел произнести задуманное.

– Спасибо, Джон, – ответила она. – Я надеюсь часто видеть вас в Лондоне. Так приятно будет иметь рядом старого гестуикского друга.

Она лучше него владела голосом и сдерживала волнение, но тоже ощущала неловкость. Этот молодой человек любил ее искреннее и честно – продолжал любить и сейчас, мучительно горюя, что утратил ее навсегда. Какая девушка не посочувствовала бы такой любви и такому горю, если несчастный обнаружил их против воли потому лишь, что не сумел скрыть?

Затем пришла старая миссис Хирн, чей домик стоял в двух минутах ходьбы от Малого дома. Она всегда называла миссис Дейл «дорогая», а девушек баловала, как собственных дочерей. При известии о замужестве Лили она изумленно всплеснула руками, поскольку в комоде у нее еще оставались купленные для той леденцы. «Лондонец, говорите? Ну-ну. Лучше бы он жил в деревне. Восемьсот фунтов в год? – сказала она тогда миссис Дейл. – Для здешних мест это очень порядочно, потому что мы так бедны. Однако, полагаю, для Лондона восемьсот фунтов в год не особо много?»

– Сквайр же придет? – спросила миссис Хирн, усаживаясь на диван подле миссис Дейл.

– Да, он должен заглянуть, если не передумает, конечно. Он со мною не церемонится.

– Передумает! Кто когда-либо слышал, чтобы Кристофер Дейл передумал?

– Да, миссис Хирн, он обычно не меняет своих решений.

– Если он обещал кому-нибудь пенни, то даст. Но если он обещал забрать фунт, то заберет его, хотя бы пришлось потратить на это год. Он говорит, что выставит меня из моего дома.

– Чепуха, миссис Хирн!

– Джоллиф пришел и сказал мне… – (я должен пояснить, что Джоллифом звали управляющего имением), – что, если мне не нравится дом, я могу съехать и что сквайр мог бы получать за него в два раз больше. А я всего-то и просила, что немного подкрасить в кухне, там стена черная, как его шляпа.

– Мне казалось, внутри вы должны красить сами.

– Да куда мне, дорогая, при ста сорока фунтах на все про все? Надо же мне как-то жить! А у него работники под рукой круглый год! И такое он велит передать мне, после того как я прожила в приходе пятьдесят лет? А вот и он.

И миссис Хирн величаво поднялась с дивана при виде вошедшего сквайра.

С ним вошли мистер Бойс, приходский священник, и миссис Бойс, и Дик Бойс, невзрослый джентльмен, и две девицы Бойс, четырнадцати и пятнадцати лет. Миссис Дейл с обычным в таких случаях радушием укоризненно спросила, отчего не пришли Джейн, Чарльз, Флоренс и Бесси – ибо у Бойса детей был полный колчан, – на что миссис Бойс, как всегда, ответила, что они и без того обрушились лавиной.

– Но где… э… молодые люди? – с притворным изумлением спросила Лили.

– Они доберутся часа через два-три, – ответил сквайр. – Они оба переоделись к обеду и, на мой взгляд, выглядели безупречно, однако для такого важного случая решили переодеться еще раз. Добрый день, миссис Хирн. Надеюсь, вы в добром здравии. Ревматизм не мучает, а?

Все это он сказал очень громко в самое ухо миссис Хирн. Она, быть может, была немножко туговата на ухо, но лишь самую малость, и злилась, когда ее считали глухой. Более того, она не хотела, чтобы ее считали склонной к ревматизму. Все это сквайр знал, так что обращение его было продиктовано отнюдь не доброжелательностью.

– Незачем так кричать, мистер Дейл, я чуть не подпрыгнула. Сейчас я вполне здорова, спасибо. Весной спина побаливала немного – дом так плохо построен, что там вечные сквозняки. «Удивляюсь, как ты здесь живешь», – сказала мне сестра, когда последний раз у меня гостила. Наверное, мне было бы лучше у нее в Хамершеме, только, знаете, не хочется переезжать, после того как прожила в одном приходе полвека.

– И не думайте нас покидать, – сказала миссис Бойс – негромко, но медленно и четко, надеясь польстить старухе.

Однако старуха все поняла. «Пронырливая особа эта миссис Бойс», – сказала миссис Хирн миссис Дейл еще до конца вечера. Некоторым старым людям очень трудно польстить, но и ужиться с ними без лести почти невозможно.

Наконец с лужайки в стеклянные двери гостиной вошли два героя. Лили присела перед ними в низком реверансе, так что муслиновое платье складками легло на пол, а сама она стала похожа на расцветший посреди ковра диковинный цветок. Соединив пальцы тыльной стороной у пряжки пояса, она проговорила:

– Мы почтительно приветствуем высоких гостей и сознаем, какую честь вы оказали нашему смиренному жилищу.

Затем она встала, нежно, ах, как нежно улыбаясь любимому, а муслиновое платье колыхнулось изящными складками

Думаю, нет ничего милее тех мелких знаков обожания, которые девушка выказывает любимому, когда решает ни от кого не таить, что вручила себя ему.

Я не уверен, что Кросби это в должной мере пришлось по душе. Те подтверждения любви, которые она давала ему наедине, жениху нравились. Да и кому не нравятся такие подтверждения в таких случаях? Однако он хотел бы от нее чуть большей сдержанности – чуть большей скрытности на людях. Не то чтобы Кросби находил ее поведение бестактным. Для этого он слишком хорошо читал ее характер – может быть, и не совсем верно, но все же настолько близко к истине, что просто не мог допустить подобных обвинений. Но ему не нравилось чувство, что его выставляют жертвенным тельцом, украшенным лентами и ведомым к алтарю, пусть даже перед оллингтонским обществом. А за этим притаилось смутное чувство, что, возможно, не стоит так выставлять их отношения напоказ. Разумеется, все знали, что он помолвлен с Лили Дейл, да и сам Кросби, как он, быть может, чересчур часто себе повторял, и мысли не имел разорвать помолвку. Однако свадьбу, возможно, придется отложить. Он еще не обсуждал этого с Лили, так как в первую пору счастливой любви создал себе небольшое затруднение, умоляя назначить свадьбу пораньше. «Я ни в чем тебе не откажу, – сказала она тогда, – только давай чуточку повременим».

«Надо будет мне с ней завтра поговорить», – сказал он себе, принимая ее приветствие с такой же шутливой торжественностью.

Насколько же бедняжка Лили не понимала, что творится в его мыслях! Знай она его желания, она бы тщательно завернула свою любовь в салфетку, чтобы никто ее не видел – никто, кроме любимого, когда тому захочется взглянуть на свое сокровище. И в своих чувствах она была так открыта исключительно ради него. Лили видела девушек, которые как будто стыдятся своей любви. Однако она не будет стыдится ни его любви, ни своей. Она вручила себя милому, и пусть весь свет об этом знает, если свету есть до этого дело. Зачем стыдиться того, что она считала для себя великой честью? Лили слышала про девушек, которые не говорят о своей любви, поскольку «мало ли что может случиться». Она не нуждалась в такой осторожности. Разумеется, ничего не случится! А если все же, по несчастью или по вероломству, ее постигнет такая участь, крушение будет столь ужасно, что никакая осторожность не поможет ей склеить обратно разбитую вдребезги жизнь. Не то чтобы она говорила себе это все, но так она чувствовала и смело шла вперед, ни от кого не пряча свою любовь.

После того как церемония с чайными чашками и пирожками осталась позади и все решили, что по крайней мере танец или два можно станцевать на лужайке, явился последний гость.

– Ах, Адольфус, я так рада, что он пришел, – шепнула Лили. – Постарайся, чтобы он тебе понравился.

О докторе Крофтсе, который сейчас пришел, она иногда жениху говорила, но ни разу не упоминала в связи с ним имя сестры. Тем не менее Кросби каким-то образом понял, что доктор Крофтс то ли любил, то ли любит, то ли должен полюбить Белл, и поскольку был в этом вопросе на стороне своего приятеля Дейла, вовсе не желал приветствовать доктора как ближайшего друга семьи. О предложении Бернарда и отказе Белл Кросби еще ничего не знал, но готов был сражаться за приятеля. К сквайру он сейчас особого расположения не питал, но раз уж ему судьба взять девушку из этой семьи, лучше иметь свояком владельца оллингтонского поместья и племянника лорда Де Геста, чем сельского лекаря – так Кросби про себя уничижительно называл доктора Крофтса.

– Весьма прискорбно, – сказал он, – но мне никогда не нравились люди, безупречные во всех отношениях.

– Но этого ты должен полюбить. И вовсе он не безупречен, поскольку курит, охотится и предается всяческим порокам. – И она пошла приветствовать друга.

Доктор Крофтс был худощав, ростом примерно пять футов девять дюймов, с яркими карими глазами, широким лбом и чуть волнистыми темными волосами, которые, впрочем, начинались выше, чем требовала красота, с тонким, хорошо очерченным носом и ртом, который был бы идеален, будь губы немного полнее. Нижняя часть лица производила бы впечатление суровости, если бы его не сглаживало сияние глаз. И все же любой художник объявил бы, что нижняя половина лица у него красивее.

Лили подошла, сердечно его приветствовала и выразила радость, что он пришел.

– И я должна познакомить вас с мистером Кросби, – решительно объявила она тоном, не вызывающим возражений.

Мужчины пожали друг другу руки – холодно, не обменявшись даже несколькими словами, как обычно поступают молодые люди, когда их друг другу представляют, – и тут же, к разочарованию Лили, разошлись в стороны. Кросби остался стоять один, возведя глаза к потолку и всем видом показывая, что намерен держаться высокомерно, а Крофтс быстро отошел к камину и обменялся несколькими вежливыми словами с миссис Дейл, миссис Бойс и миссис Хирн, прежде чем наконец повернуться к Белл.

– Я чрезвычайно рад поздравить вас с помолвкой сестры, – сказал он.

– Да, – ответила Белл. – Мы знали, что вы будете рады услышать о ее счастье.

– Я и впрямь очень рад и всем сердцем надеюсь, что она будет счастлива. Он вам всем нравится, не так ли?

– Он всем нам очень нравится.

– И мне говорили, что он хорошо обеспечен. Счастливец. Счастливец. Счастливец.

– Конечно, мы так считаем, – сказала Белл. – Но не потому, что он богат.

– Да, не потому, что богат. Но потому, что, будучи достоин такого счастья, он имеет средства, позволяющие ему жениться и жить безбедно.

– Да, все именно так, – сказала Белл и села, положив тем конец разговору.

«Да, все именно так», – сказала она, но, еще не договорив, решила, что вовсе не так и Крофтс не прав. «Мы любим его, – сказала себе Белл, – не за то, что богатство дает ему возможность жениться, не беспокоясь о деньгах, а за то, что он отваживается жениться, не будучи богатым». И она мысленно решила, что сердится на доктора.

После этого доктор Крофтс отошел к двери и остался стоять один, прислонившись к стене и заложив большие пальцы в проймы жилета. Про него говорили, что он стеснителен. Полагаю, что он и впрямь был стеснителен, хоть и не робкого десятка. Он мог смело говорить перед множеством людей, все равно, мужчин или женщин, твердо держался своих мнений и в достижении целей бывал решителен донельзя. Однако он не умел говорить незначащие слова, когда ему нечего сказать. Не умел стоять на своем, если не чувствовал прочной почвы под ногами. Не научился напускать на себя значимость, где бы ни оказался. Именно в этом искусстве преуспел Кросби. Так что Крофтс отошел и прислонился к стене, а Кросби выступил вперед и воссиял перед гостями, как Аполлон. «Как ему это удается?» – спрашивал себя Джон Имс, завидуя незамутненному счастью человека из модного лондонского света.

Наконец Лили вывела танцоров на лужайку, и они сумели станцевать одну кадриль. Однако сразу стало ясно, что это не решение. Единственный скрипач, которого Кросби нанял в Гестуике, оказался плохой заменой оркестру, а на траве, идеальной для крокета, танцевать было неудобно.

– Это очень мило, – сказал Бернард кузине. – Я в жизни не видел ничего милее, но, возможно…

– Я понимаю, о чем ты, – сказала Лили, – но все равно останусь здесь. В вас всех нет и капли романтики. Посмотри на луну за колокольней. Я не собираюсь уходить в дом до утра.

И она двинулась по дорожке, а ее жених пошел следом.

– Ведь правда же луна прекрасна? – спросила Лили, беря его под руку, что последнее время делала машинально.

– Луна? Право, мне больше по душе солнце. Я не вижу ничего особенно прекрасного в лунном свете. На мой взгляд, лучшее, на что он годится, – служить темой для романтических разговоров.

– Ах, этого-то я и боялась. Именно так я говорю Белл, убеждая, что ее романтические мечтания увянут, как розы. А дальше мне предстоит узнать, что проза надежнее поэзии, что разум лучше чувств и что… что деньги важнее любви. Знаю, так и будет, и все равно обожаю лунный свет.

– И поэзию… и любовь?

– Да. И поэзию, и особенно любовь. То, что ты меня любишь, для меня прекраснее любых моих мечтаний… прекраснее всей поэзии, какую я читала.

– Милая Лили! – И Кросби беспрепятственно обвил рукой ее талию.

– В этом суть лунного света и квинтэссенция поэзии, – продолжала пылкая девушка. – Я не знала, отчего их люблю, а теперь знаю. Оттого, что я мечтала быть любимой.

– И любить.

– О да. Без этого я была бы никем. Однако это твоя радость – или должно быть твоей радостью. А быть любимой – моя. И все же любить тебя для меня счастье. Любить и знать, что мне это дозволено.

– Ты хочешь сказать, это исполнение твоих романтических мечтаний?

– Да. Но это не должно стать их концом, Адольфус. Ты должен любить мягкие сумерки и долгие вечера, когда мы будем вдвоем, ты должен читать мне вслух мои любимые книги и не внушать, что мир суров и безжалостен. По крайней мере, пока. Я очень часто говорю это Белл, но ты мне этого не говори.

– Мир не будет суров и безжалостен, если я сумею это предотвратить.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, милый. Я не буду считать его суровым и безжалостным, хоть бы нас и постигла печаль, если ты… думаю, ты знаешь, о чем я.

– Если я буду к тебе добр.

– За это я ничуть не опасаюсь. Ни в малой мере. Ты же не думаешь, что я могу хоть на миг в тебе усомниться? Но не стыдись любоваться лунным светом, и читать стихи, и…

– Болтать чепуху, ты хочешь сказать.

Однако при этих словах он крепче прижал ее к себе, и голос его ласкал ей слух.

– То есть сейчас я болтаю чепуху? – спросила Лили, надувая губки. – Тебе больше нравилось, когда я говорила про свиней?

– Нет, сейчас ты мне нравишься больше.

– А почему я тогда тебе не нравилась? Я сказала что-то для тебя неприятное?

– Сейчас ты нравишься мне больше, потому что…

Они стояли на узкой дорожке, ведущей от мостика в сад Большого дома. Вокруг лежала тень от густых лавров, однако саму дорожку озарял яркий лунный свет, и Лили, подняв к милому голову, видела очертания его лица и нежные любящие глаза.

– Потому что… – начал он, затем нагнулся и прижал ее очень крепко, а она, стоя на цыпочках, приникла губами к его губам.

– Люблю тебя! – прошептала она. – Люблю тебя! Люблю!

Позже, возвращаясь в Большом дом, Кросби твердо решил, что ни из каких соображений материального благополучия не разорвет помолвку с Лили Дейл. Он пошел дальше: сказал себе, что не станет откладывать свадьбу больше чем месяцев на шесть—восемь, самое долгое на десять, если сумеет за это время уладить свои дела. Да, конечно, придется отринуть всё – все надежды и честолюбивые устремления, но (так скорбно говорил себе Кросби) он к этому готов. Таковы были его намерения, и, размышляя о них в постели, он пришел к выводу, что не много найдется мужчин самоотверженнее.

– Однако что скажут о том, что нас долго нет? – проговорила Лили, приходя в себя. – И я должна следить, чтобы люди танцевали. Идем, и будь добреньким – пригласи Мэри Имс на вальс, очень тебя прошу. А иначе я до конца вечера не буду с тобой разговаривать!

Под такой угрозой Кросби, вернувшись, пригласил юную даму на танец, чем вознес ее на вершину блаженства. Есть в мире что-нибудь прекраснее вальса с Адольфусом Кросби? И бедняжка Мэри Имс прекрасно умела вальсировать, хотя почти не могла при этом говорить и потом еще некоторое время тяжело дышала. Она вкладывала в движения слишком много энергии, слишком старалась исполнить механическую часть своей работы. «О! Спасибо! Нет, ничуть не устала» – ее разговор с Кросби ушел не сильно дальше этого, и все же она чувствовала, что справилась с задачей как никогда хорошо.

Хотя танцевало не больше пяти пар, а тем, кто не танцевал – таким как сквайр, мистер Бойс и младший священник из соседнего прихода, – заняться было особо нечем, праздник продолжался довольно весело. Ровно в двенадцать подали скромный ужин, который, без сомнения, развеял скуку миссис Хирн и порадовал миссис Бойс. Что до различных миссис Бойс на подобных празднествах, сознаюсь, мне их не жаль. Они обычно счастливы счастьем детей, а если нет, то должны быть счастливы. Во всяком случае, они просто выполняют безусловный долг, который в свое время исполняли для них. Однако чего ради многочисленные миссис Хирн таскаются на подобные сборища? Для чего эти дряхлые дамы час за часом сидят, зевая, мечтая о постели, каждые десять минут поглядывая на часы, мучаясь от ломоты в старческих костях и шума, терзающего старческие уши? Не может же быть, что только ради ужина? Тем не менее сразу после ужина горничная увела ее домой, после чего и миссис Бойс ускользнула к себе, и сквайр тоже ушел, наказав молодым людям не шуметь, когда они будут возвращаться. Однако бедный младший священник остался обмениваться редкими скучными фразами с миссис Дейл и завистливым взглядом созерцать уготованные другим радости. Должен сказать, на мой взгляд, в этом вопросе общественное мнение и епископы чересчур суровы к младшим священникам.

Под конец, когда сила привычки развеяла смущение, Джон Имс наконец пригласил Лили. Она сделала все, что могла, только что сама не попросила его, чтобы добиться такой милости – ибо она чувствовала, что это будет милостью. Насколько он этого желает и насколько в то же время старается избежать, Лили, вероятно, в полной мере не понимала и все же отчасти догадывалась. Она знала, что он на нее не злится. Знала, что он страдает от уязвленной гордости почти так же сильно, как от неразделенной любви. Ей хотелось его утешить, однако она не знала всей искренности, всей прямоты чувств, с которыми он не мог совладать.

Наконец он все же подошел к Лили, и она, хотя уже обещала этот танец жениху, тут же согласилась.

– Адольфус, – сказала она, – мне придется нарушить обещание. Джон Имс меня пригласил, а я с ним еще на танцевала. Ты же будешь умницей и простишь меня?

Кросби, ничуть не ревнуя, сел с остальными за дверью.

Первые несколько минут Имс и Лили обменивались ничего не значащими словами. Она повторила свое желание видеть его в Лондоне, он сказал, что, конечно, ее навестит. Затем разговор прервался на время, пока они выполняли танцевальные фигуры.

– Я еще не знаю, когда мы поженимся, – сказала Лили, как только они снова оказались друг напротив друга.

– Да, конечно, – ответил Имс.

– Ну, думаю, не в этом году. То есть наверняка не в этом.

– Весной, наверное, – предположил Имс. Он бы предпочел, чтобы свадьбу отложили до греческих календ, однако не хотел желать Лили огорчений.

– Я заговорила об этом к тому, что мы были бы рады вас здесь видеть. Мы все очень вас любим, и мне бы хотелось, чтобы вы были здесь в такой день.

Отчего девушки вечно так поступают – вечно просят незадачливых обожателей быть на их свадьбе? И ведь движет ими исключительно доброта и приязнь. Они хотят смягчить, а вовсе не усугубить причиненную боль. «Вы сами не можете на мне жениться, – как будто говорит дама, – однако я могу предложить вам следующую по значимости радость – увидеть, как я выхожу за другого». Я полностью сознаю, что в этом случае девушкой движут лучшие чувства, однако, честно сказать, не считаю свадьбу соперника желанной забавой.

Джон Имс, видимо, думал так же, поскольку вежливо отклонил приглашение.

– Вы не сделаете этого для меня? – тихо спросила Лили.

– Я сделал бы для вас все, – хрипло ответил он, – почти все.

– Но не это?

– Да, не это. Этого я не могу.

Тут они вновь разошлись в танце, а когда вновь сошлись, то больше уже не разговаривали. Отчего же после того вечера Джон Имс вырос в глазах Лили как человек, наделенный собственной волей?

Эту кадриль Крофтс и Белл танцевали вместе, и они тоже говорили о свадьбе Лили.

– Себя мужчина может обречь на что угодно, – сказал доктор, – однако он не вправе обрекать на бедность женщину.

– Возможно, – ответила Белл.

– То, что по силам мужчине, – то, чего ни один мужчина не должен страшиться для себя, – для женщины превратит ее жизнь в ад.

– Наверное, – бесстрастно отвечала Белл.

Однако мысленно она отрицала каждое его слово со всей силой сердца и ума, со всем жаром души. «Как будто женщина не может снести больше мужчины!» – говорила она себе, когда, высвободив руку из руки доктора, одна двинулась через комнату.